Глава 5. Нити и лезвия⁠⁠

Три дня. Семьдесят два часа, за которые время спуталось в тугой узел из нервов и кофеинового бреда. Воздух в офисе «Феникса» стал густым, как сироп, им было трудно дышать — казалось, мы сами превращались в пыль со старых папок, в горький осадок на дне бесчисленных кружек. Мы с Викой стали двумя призраками, бродящими среди хаоса бумаг и пустых картонных стаканчиков, от которых пахло отчаянием и потом.

Я спал урывками, прямо в кресле, и мои сны были насквозь пропитаны реальностью. В них я снова бежал по лесной тропинке в Вырице, а сзади, вместо смеха друзей, доносилось ровное, мерное дыхание из телефонной трубки. Сквозь ветви сосен вместо солнца пробивался холодный свет монитора, на котором горели слова: «...речка, 1999». Я просыпался с одним и тем же вкусом на языке — вкусом ржавого железа, будто я снова прижимал окровавленную ладонь к губам, чтобы заглушить крик. Плечо, под старым шрамом, ныло тупой, знакомой болью, как будто кто-то водил по нему ледяным пальцем.

Воспоминание, обрывок:

«Мы с Серёгой и Андреем лежим на теплом полу бани, вытянувшись как звездочки. Воздух плотный, пахнет сухой хвоей и пылью. Сквозь щит в стене пробивается луч солнца, в котором кружатся миллионы пылинок.

— Вырастем — куда уедем? — лениво спрашивает Андрей.

— Я никуда, — упрямо бубнит Серёга. — Здесь баня, тут и жить буду.

Я молчу. Мне семь, и я не могу представить, что когда-нибудь мы не будем лежать вот так все вместе. Это чувство кажется вечным, как шум сосен за стеной. Таким же вечным, как тайна, в которой мы поклялись кровью.»

Я вздрогнул и открыл глаза, сердце бешено колотясь. В висках стучало, будто кто-то молоточком отбивал ритм старой детской считалки — той самой, что мы кричали, бегая вокруг бани. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Было утро или вечер? Не имело значения. Я потянулся к кружке, но рука дрогнула, предательски подкосившись от усталости. Холодные коричневые капли пролились на рубашку, оставив пятно, похожее на старую кровь. Эта маленькая неудача казалась последней каплей. Я сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и снова почувствовал тот самый металлический привкус.

— На. — Передо мной возникла Вика. В руках она держала влажную салфетку и свежий стакан кофе. Ее собственное лицо было маской усталости, но взгляд... Взгляд был странным. Не острым и собранным, как обычно, а каким-то отстраненным, почти отрешенным.

«О, великолепно. Похоже, сегодня у нас акция — два призрака по цене одного».

Когда она протягивала салфетку, ее пальцы на секунду коснулись моей ладони. Прикосновение было ледяным.

— Спасибо, — прохрипел я, вытирая ладонь. На салфетке остались коричневые разводы. — Что, наконец-то решила провести антисептические работы? Или просто надоело смотреть, как я постепенно превращаюсь в экспонат для кунсткамеры?

— С твоим обаянием тебе там самое место, — парировала она, но без обычной живости. Она отвернулась к компьютеру. — Лебедев — дымовая завеса. Конкуренты, деньги... Слишком очевидно. Слишком... правильно.

— А что, бывают неправильные правильные версии? — я язвительно хмыкнул. — Или это уже высшая детективная математика, куда мне, смертному, не дотянуться?

Она что-то искала в архивах. Я видел, как напряглась ее спина. Это было не то сосредоточенное напряжение, с которым она обычно работала.

— Неправильный почерк, — она резко повернулась к монитору, игнорируя мой сарказм. — Убийство — это всегда послание. А этот... маньяк оставляет послания тебе. Лично тебе, Громов. Зачем бизнес-конкуренту вкладывать в это такой... персональный смысл?

— Может, он просто большой поклонник моего остроумия? — предположил я. — Решил, что традиционные цветы — это банально, а вот труп в заброшенном санатории — это по-настоящему душевно.

Вика медленно повернулась ко мне. Ее лицо было бледным.

— Есть теория. Но тебе она понравится еще меньше, чем твои шутки.

Она провела рукой по клавиатуре, и на большом экране появилась не схема бизнес-связей, а старая, потрепанная школьная фотография. Группа подростков. Вырица, 1998 год.

— Смотри, — ее голос прозвучал глухо.

Я вгляделся. И почувствовал, как пол уходит из-под ног. На втором ряду, с темными волосами и насмешливым, жестоким прищуром, стоял он. Артём. Наш детский кошмар. А чуть левее, с книгой в руках и не по-детски серьезным взглядом — юная, но уже с тем же острым подбородком и пронзительными глазами... Вика.

Воздух перестал поступать в легкие. Комната поплыла.

— Ну что ж, — я с трудом выдавил из себя, чувствуя, как сарказм превращается в нечто острое и ядовитое. — Поздравляю. Похоже, твой талант к расследованиям — семейный. Рассказывай, это у вас такая наследственная черта — втираться в доверие и вести двойную игру? Или только у тебя одной?

— Он был моим двоюродным братом, — ее голос был плоским, как будто она зачитывала чужой диагноз. — А потом его не стало. И твой отец, Громов, вел то дело. И закрыл его. Как несчастный случай. Упал, ударился головой. Конец истории.

В ушах зазвенело. Мой отец. Его молчаливые отлучки, его резкость в те месяцы...

— Ах вот как, — мои слова прозвучали тихо и ядовито. — Теперь понятно. Это не работа, а месть с бонусом в виде зарплаты. Удобно. И сколько лет ты собирала компромат на мою семью, прежде чем сделать ход? Ждала, пока я окончательно тресну?

— Я пришла в «Феникс» не случайно, — продолжала она, наконец посмотрев на меня. В ее глазах стояла боль двадцатилетней давности. — Все эти годы я искала правду. Я думала... я думала, ты можешь быть ключом.

— Ключом? — я резко встал, и кресло с грохотом откатилось назад. — Мило. А знаешь, что обычно делают с ключами, когда замок взламывают? Выкидывают на свалку. Поздравляю, Виктория. Ты наконец-то нашла правду. Она оказалась дерьмом. И пахнет соответствующим образом.

— Нет! — в ее голосе впервые прозвучала горячность. — Сначала — да. Но потом... Потом я увидела, какой ценой тебе дается твое прошлое. Я поняла, что ты не знаешь правды. Что ты такая же жертва, как и я. А теперь... — она сделала шаг ко мне, — теперь, кажется, мы нашли ее вместе. Только она оказалась страшнее, чем я думала. Нас ведут по одному и тому же следу, Громов. К одному и тому же призраку. Только я ищу того, кто убил моего брата. А ты... — она посмотрела на меня с безжалостной прямотой, — ты, похоже, ищешь того, кого он сам хотел убить тогда, в девяносто девятом.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. Аня.

Сердце упало. Я знал, что не могу не ответить. Не сейчас, когда всё рушится.

— Извини, — бросил я Вике и принял вызов. — Ань...

— Миша! — её голос был сдавленным, полным слёз. — Я не могу больше! Эти три дня... Я с ума схожу! Каждый раз, когда телефон звонит, я думаю — это сообщение о том, что тебя нашли...

— Я жив, — перебил я, чувствуя, как сжимается горло. — Всё в порядке.

— В порядке? — она задохнулась от возмущения. — Ты пропадаешь на три дня, не отвечаешь на сообщения, а теперь говоришь «в порядке»? Я... я уезжаю к маме. В деревню. Мне нужен воздух. Мне нужно прийти в себя.

— Аня, подожди... — я попытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Нет, Миша. Я не убегаю. Я спасаюсь. Но... — её голос дрогнул, — если ты захочешь... если ты решишь, что мы важнее твоих призраков... дверь будет открыта. Всегда.

Щелчок прозвучал как выстрел. Я опустил телефон, понимая, что ещё один якорь сорвался с цепи.

— Проблемы? — тихо спросила Вика.

— Аня уехала, — выдавил я. — К родителям.

Вика молча кивнула. В её глазах не было торжества — только понимание.

— Нет! — Вика ударила кулаком по столу. — Это дымовая завеса! Но это ниточка, Громов! Единственная осязаемая ниточка!

— Хорошо, — сдался я. — Тянем за ниточку. Но... — я посмотрел ей прямо в глаза, — не отпускай ту нить. Из прошлого. Она важнее.

— Я никогда не отпускаю важные нити, — тихо сказала она. — Они сплетаются в паутину, и если оборвать одну — рухнет всё.

Я вышел в коридор, оставив её одну. В груди, рядом с холодом от потери Ани, теперь жила ещё и тяжесть той самой ошибки, которая снова напоминала о себе.

Мы сдвинулись с мёртвой точки. Но я знал — следующее послание от нашего «призрака» будет куда менее загадочным. Игра в кошки-мышки заканчивалась. Теперь он будет резать когтями.