Двенадцать георгинов с выставки⁠⁠

В пятьдесят шестом году отец повёз мальчишку в Москву, на сельскохозяйственную выставку. В павильоне цветоводства цвели георгины, и мальчик пошёл спросить у женщин, где такие берут. Ему ответили: в сентябре будем выкапывать, приезжай, что останется — отдадим. Осенью они с отцом приехали, и им отдали остатки, двенадцать сортов.

Мальчишку звали Олег Дороганов. Родился он в войну, в холодном декабре сорок третьего, вдали от всякого сада: отца, из русских немцев, сослали на поселение, мать поехала за ним. Потом родителей реабилитировали и разрешили построить дом под Тулой. С тех двенадцати сортов и пошла его коллекция.

Георгины он уже не бросал никогда. Отслужил четыре года на флоте, выучился, женился, вырастил четверых детей и почти сорок лет учил химии и биологии в вечерней школе. Первые собственные сорта вывел в семидесятые — и с тех пор только этим по-настоящему и жил.

Как вообще выводят новый георгин, какого ещё нет ни у кого? Сеют семена. Вот только из семечка георгин почти никогда не повторяет родительский куст: соберёшь семена с любимого цветка, а вырастет что-то совсем другое.

Причина — в его природе. У человека два набора хромосом, а у садового георгина целых восемь, и при каждом скрещивании они тасуются заново. Оттого георгин и бывает почти любого цвета — кроме голубого, голубым он быть не умеет. А каким выйдет на этот раз, заранее не скажет никто.

Однажды у Дороганова так вышел жёлтый цветок, будто его обрызгали красной краской. Он счёл это браком и без раздумий от цветка избавился. А вскоре оказалось, что пёстрые георгины как раз вошли в Европе в моду. Родительские кусты уцелели, и четыре года ушло, чтобы вывести такой же заново. Так появилась «Готика».

Поэтому в деле он берёт числом и бывает беспощаден. «Я человек добрый, — говорит про себя Дороганов, — а в своём деле диктатор». Из тысячи сеянцев первого года он оставляет полсотни, потом семнадцать, а до имени и места в саду доходят от силы пять.

Каждое лето, по его словам, он ходит беременный. Георгины распускаются ночью, и на заре он бежит в сад смотреть, что за ночь родилось. Участок у него размечен, как людская жизнь: вот роддом — родительские кусты, вот загс — папка, куда вписывают имя новому сорту, а вот штрафная рота, дальний угол для тех, кто капризничает и не хочет расти.

Удачный же сеянец семенами не повторишь — выйдет снова лотерея. Сберечь его можно только живым: клубнем или срезанным с него черенком. Почки у георгина сидят на корневой шейке, у основания стебля, и клубень с кусочком этой шейки повторит цветок в точности. Такие клубни-сеянцы у Дороганова помечены красными треугольничками.

А после первых морозов у него начинается то же, что у всякого дачника с георгинами, только иного размаха. Почерневшую ботву скашивают, тысячи клубней выкапывают, моют, просушивают и уносят в подвал. И ни один из сотен сортов при этом нельзя перепутать.

Клубни он рассылает почтой, и георгины его растут по всей стране, от Калининграда до Сахалина. А каждый сентябрь, в день рождения Толстого, он везёт цветы в Ясную Поляну, на могилу писателя. Среди них — золотой сорт, который он так и назвал: «Граф Лев Толстой».

Однажды Дороганова везли на скорой, и он уже решил про себя, что это конец. Тут на телефон позвонили из Парижа: просили прислать на выставку новый сорт. «Нельзя мне помирать, доктор, дело появилось», — сказал он. Доктор засмеялся. На ту выставку улетело «Поле Куликово».

А те двенадцать сортов, что ему когда-то отдали «что, мол, останется», он помнит до сих пор.

Источник.