Д.Т.С. Часть 7
* * *
Если посмотреть сбоку, просто плоская дверь. Округлая, с запирающим колесом, обычная дверь какого-нибудь тоннеля или бункера.
Она довольно бодро для своих размеров открывается, и в какую–то секунду я успеваю увидеть: да, за ней и правда тоннель, вполне реальный, будто метростроевский.
Впрочем, долго разглядывать, что там внутри, у меня нет ни времени, ни желания – мой интерес достаётся какому-то то ли мужичку, то ли дедуле, облачённому в робу психоделической расцветки.
– Какого чёрта, приятель! – он говорит со мной на английском, но я понимаю его довольно сносно: всё же английский я (спасибо родителям!) учил с 6 лет тогда, когда другие в первый раз открывали учебник по «инглишу» в пятом классе.
– И меня, и моего уважаемого коллегу выдернули из наших уютных тоннелей реальности, к тебе, чтобы и он, и я торчали здесь, посреди твоих образов о нас. И да – мы не можем понять, какую картинку тебе дать. В фэнтези ты не веришь, в техно- и прочее и подавно. Ты – извини за прямоту – непонятно что. Химера. Расщепленный, но так, что ни туда, ни сюда, ни в нашу сеть тоннелей, ни в свою.
– И что делать?
– Ну, знаешь, я не намерен опускаться до советов. Хотя чисто по–человечески я тебе сочувствую. Да и что здесь посоветуешь, возможностей–то немного. Иди себе, как шёл раньше, а дальше... Дорога выведет. Или нет – это уж как повезёт, как ты себя в этой дороге покажешь. Дом встретил, теперь вот мы. То ли ещё будет. Главное, что дат хватает.
– Дат?
– Ну да, дат. А ты что, не заметил, что на твоих припасах, если поискать, всегда можно найти дату?
– Ну, даты и даты, эка невидаль.
– Не скажи, приятель! Это – особенные, они вполне могут кончиться. Если ты ещё не вкурил – это конкретные даты, даты, когда ты (о, звезды!) не был му**ком, и сделал кому–то добро.
– Говоришь, могут кончиться? Тогда я, пожалуй, начну их экономить.
– Пустое. Я и сам до конца не понимаю, как это работает, но я тебе могу сказать совершенно точно: как настоящее доброе дело делается не ради выгоды или экономии, так и свёртки в пути стоит принимать с благодарностью и легко – тогда в твоём мешке они не переведутся никогда. Ха! Я знаю парня, редкий засранец. Добрых дел за всю короткую жизнь всего два, но он особо не заморачивался и принимает плоды своей доброты очень легко – один день у него всегда чизбургер с колой, а другой – картошка фри, и так по кругу, он даты на зубок вызубрил. Только, говорит, убей не помню, что такого сделал – день как день...
– Ладно, убедил. В крайнем случае, наведаюсь сюда ещё раз, вон на первом ярусе сколько жратвы, и ничего ей не сделалось, сколько она уже тут лежит...
– Это да, но тебе вряд ли понравится. Мой первый собеседник, которого я было принял за смотрителя этого места, мягко качает головой. – Да, еды и всякого скарба здесь немало, её даже можно взять с собой. – И он бросает взгляд куда–то в область моих плеч, где проходят лямки рюкзака.
– Только надолго всё равно не возьмёшь, верно? И приходится возвращаться.
– И потом они перестают отходить далеко. А потом – и недалеко тоже.
– И так и торчат у пирамиды?
Он вздыхает.
– У пирамид... Каждый у своей. Они были их рабами там, когда громоздили башни из вещей к небесам. И вновь становятся их рабами здесь.
– Хех... Тупик? Не пойдёшь – не дойдёшь, а пойдёшь – так и с голоду околеешь?
Мы молчим. В лесу тоже тихо.
– Ладно, парни, мне, пожалуй, пора. Второй поворачивается и, пока он не сделал несколько шагов до своих монструозных дверей, я успеваю прочитать на его спине... рекламу?
«Нужна батарея тестов? Или хочется поиграть в компьютерные игры? Или нужна конкретная дурь?
Звони 1–2–3–TimTeam!
Никакой лирики, отличные тесты для всех.»
Гулко, с металлическим лязгом захлопнулась дверь.
– Знаешь, ты сказал «тупик», и я зацепился за это слово. Тупик, тупик... Если пойти воот в ту сторону, вон, видишь, тропинка? Теперь, когда мы с тобой встретились, ты можешь на ней встретить одного моего хорошего знакомого, который знает толк в тупиках.
* * *
Часы все утро показывают 7-40. У обочины дороги, на поляне сидит пожилой бородатый дедок с глазами навыкате. Он курит сигареты одну за одной. То улыбается, открыто, как ребёнок, то смотрит пристально и прямо. У него за спиной лёгкий одномоторный самолёт, который, похоже, уже давно не взлетал. Старик сидит в кресле, а напротив него – стул, на котором никого нет. Рядом с ним – небольшое помойное ведро, внутри и вне которого накопилось преизрядно окурков.
Мы разговариваем с ним уже довольно долго. Я делюсь с ним своими подозрениями, и задаю вопрос, который появился у меня сразу, как только я его увидел.
– Дедуль, у тебя – целый самолёт, почему ты не снимешься с этого места?
– Ты сейчас мучаешь себя вопросами, о том, что будет, и воспоминаниями о том, что было. А ещё успеваешь думать мысли, что можно найти где-то в другом месте и в другое время, если улететь на самолёте куда-нибудь ещё. Это всё бычьё дерьмо. Лес, и дорога – они нигде не кончаются, и они разные для каждого. Вот ты – что видишь?
– Ну, дерево... Сосна.
– Вот, и я вижу дерево. Только это бук.
...
Пойми, лес и дорога не кончаются «где». Они кончаются «как».
– Ты говоришь загадками.
– Я говорю так, как говорю, не указывай как мне, доктору медицины, говорить то, что я считаю нужным! Я Старый волк, и знаю толк.
Он откидывается на спинку кресла и делает очередную затяжку. Дым табака неспешно плывёт в воздухе.
– Ты спрашиваешь, почему я не улечу куда-нибудь. Всё просто. Я оставил тревоги и волнения в покое. Здесь, сейчас. Это самое ценное. Это самое живое. Я смотрю, как всходит и заходит солнце. Как опускается туман. Как в моём мешке появляются свёртки с датами. На моём экране всё чисто и спокойно. Фон, из которого время от времени приходят фигуры вроде тебя. Однажды мой фон стал пустой, совсем пустой. Закончился круговорот фигур и фонов, от которого я успел устать. Это было в Чикаго. Знаешь, что это за город? Так вот, парень, я пришёл в себя уже здесь.
И я не хочу никуда идти и лететь. Здесь и сейчас, парень. Здесь и сейчас...
Я неловко переминаюсь, собираясь уходить: ребусов стало еще больше, а я так надеялся на ясность от этой встречи.
– Вижу, тебе не терпится в путь. Это мне нравится быть здесь. Но я – это я. А ты... Это ты.
Возможно, ты встретишь на своём пути тех, кто предложит тебе свои ответы. Но намного ценнее, если ответы найдёшь ты сам.
– Так где искать–то?!
– Ты не о том печёшься. Где – это и ослу понятно – здесь! – и он обводит рукой всё вокруг. – Где – это булшит. Как – вот вопрос. Ты пройдёшь через перекрёстки тысячу раз, и каждый раз ты сделаешь это одинаково, если будешь морочить себе голову вопросами «что?», «где?» и «почему?».
И он закуривает новую сигарету.
* * *
Мы сидим в плетёных креслах почти у самой кромки воды. Солнце садится, но делает это нехотя и неспешно: ещё как минимум полчаса у нас есть. Я набрёл на это место, как и на все другие, нечаянно. Это случилось сегодня днём, а у меня такое чувство, что я знаком с тобой очень давно.
Ты сидишь в кресле, а второе – рядом – пустует. Есть и третье, но на нём лежит чья-то белая шаль, и я понимаю, что оно, хоть и свободно, но кем–то занято. Кем-то, кто, наверное, близок и дорог тебе.
Совершенно не хочется говорить. Я усаживаясь рядом – мы киваем друг другу, ты и я. Я с наслаждением вытягиваю ноги: всё же, пока я наткнулся на это место, утро успело закончиться и солнце перевалило за полдень.
Прослеживаю твой взгляд. Нет, не на водную гладь, и не на лес, и уж тем более не себе под ноги. Ты смотришь выше.
Сколько же ты сидишь здесь, вглядываясь в солнце? И как ты видишь меня, или это так усилился твой слух, как бывает у слепых?
Бросаю короткий взгляд на солнечный диск. Странно. Когда я шёл по полуденному, вполне уже сносному августовскому зною, солнце сияло так, что смотреть на него не стоило и думать. Когда я подходил к трём креслом на берегу незнакомого озера, с его яркостью ничего не происходило. Но стоило мне сесть рядом с тобой – и стоило заметить! – оно осталось ярким, но... перестало ослеплять.
И я постигаю смысл нашей встречи. Увидеть то, что даёшь мне ты – прямо сейчас, не говоря ни слова, потому что всё, что ты говорил – там – оно было об этом, и всё, что можно было сказать об этом – ты сказал там... тогда.
Странно выходит. О смерти говорят живые, а с той... с этой? стороны... мы о ней молчим.
Я не знаю, о чём ты думаешь, могу лишь догадываться, о ком – тёплый воздух шевелит ворсинки на белой шали. А я вспоминаю жизнь, и думаю о ней, так, как не думал и не вспоминал никогда раньше – вглядываясь в солнце.
И когда оно огромным, усталым, чуть расплющенным диском из червонного золота затекает тяжкой массой за горизонт так, что от него остаётся лишь узкая полоска между небом и землёй, я отвожу взгляд.
Тебя нет в соседнем кресле – исчез, растворился в подступающих сумерках. В кресле лежит пара толстых одеял, и пару бумажек. Первая – типографская схема, как разложить кресло в походную кровать. И вторая – записка, написанная от руки.
«в первый раз все смотрят так долго».
– Спасибо, Ирв. Мне очень жаль, что так получилось с Мэрилин.