Девять тысяч лет под ёлкой⁠⁠

У старой ели нижние лапы лежат на земле, как подол, и под ними сухо даже в дождь: рыжая хвоя, шишки, запах смолы. Кто в детстве прятался под такой елью, помнит этот шалаш. А ведь иная такая же ель, низенькая и неприметная, простояла на свете девять тысяч лет с лишним.

Обычно годы у дерева считают по кольцам: одно кольцо — один год. Живое дерево ради этого не рубят — в ствол вкручивают тонкий бурав, вынимают столбик древесины и считают кольца на нём. Вот только обычная ель в лесу живёт двести пятьдесят — триста лет, редкая дотягивает до пятисот. А этой — тысячи лет. Как их сосчитали?

В шведских горах, почти на километровой высоте, такую ель и нашли — в 2004 году, географ Лейф Кульман и Лиза Эберг. Они обходили верхнюю границу леса, там, где деревья кончаются и начинается голый склон. Ростом ель в несколько метров — пройдёшь и не оглянёшься.

Назвали её Тикко: Кульман с Эберг были муж и жена, так звали их собаку, уже умершую. А с макушки срезали веточки и привили на другие ели — прижилось чуть больше половины; один саженец теперь растёт в стеклянном цилиндре во дворе больницы в Мальмё, под присмотром, со своим светом и теплом.

Ель эта — самая обычная, Picea abies, та же, что в ельниках европейской России. Так же, юбкой до снега, деревья стоят и в нашей лесотундре: внизу густые ветви, выше голый ствол; а за Полярным кругом, в Большеземельской тундре, есть и свой ельник-остров — Море-Ю, роща ели сибирской, давно отрезанная от тайги.

И Тикко такая не одна. Прежде ель считали в шведских горах поздней гостьей, а вышло наоборот: лёд сошёл с этих склонов тысяч десять лет назад, и ель явилась почти сразу следом. Таких древних елей, старше восьми тысяч лет, тут нашли около двадцати.

Растут они на этой границе по-особому. Тяжёлый снег каждую зиму пригибает нижние ветви к земле, те прирастают корнями, и поднимаются новые стволы — дерево растёт кустом. А ствол живёт около шестисот лет: сколько ни считай на нём кольца, узнаешь возраст ствола, а не ели — отживёт один, из того же корня встаёт следующий, и так тысячи лет.

У самой Тикко прямой ствол поднялся над снегом лишь в конце тридцатых: лето в этих горах за век потеплело на градус, и ель «встала». А до того она тысячи лет жила низким кустом, прижатым к земле под снег. По стволам тут и считать нечего — у соседней такой же в самом толстом стволе набралось около четырёхсот колец, несколько веков, и только.

Раз ствол ничего не скажет, искать стали под деревом. Отвели нижние ветви, разгребли сухую рыжую хвою — а под ней сырой тёмный торф; копали сквозь него до твёрдой почвы, где на ладонь, где на полметра. В холодном торфе древесина почти не гниёт и может пролежать тысячи лет.

И там нашлись куски старой древесины и шишки. Чьи? Под плотной юбкой, на толстом слое хвои, семена ели не всходят — молодому деревцу тут взяться неоткуда. Значит, это её собственные прежние стволы и ветви, что век за веком отмирали и падали под неё. Правда, ДНК обломков с живой елью никто не сверял — что это одна и та же ель, поняли по приметам.

Возраст обломков узнали по радиоуглероду. Пока дерево живёт, оно набирает из воздуха особый, радиоактивный углерод; после смерти тот медленно убывает — по остатку и считают, когда дерево было живым.

И из того, что лежало под юбкой, лаборатория прочла целую лестницу лет. Одной шишке — больше пяти с половиной тысяч лет. Куску ствола рядом — девять тысяч. Нашёлся и совсем молодой: ему не набралось и четырёхсот.

А самому старому обломку, куску её прежнего ствола, — 9 550 лет. Значит, столько же, самое малое, и живой ели, что стоит над ним: когда она пустила здесь первый корень, люди ещё не умели писать.

Источник.