Дети-инферно. Выползень⁠⁠

Часть вторая

Димас замкнулся в себе, потерял интерес ко всему, отказался от еды и прогулок. Теперь уже не из-за Нины. Он до жути стал бояться Эдю. А вдруг придурок узнает, что он его сводный брат и кое-что вспомнит? Димаса продолжали накачивать лекарствами, но инстинкт самосохранения заставлял изредка просыпаться, особенно ночью. И всякий раз он видел бликующие в темноте глаза Эди.

Однажды Димас, еле ворочая языком, спросил:

-- По.. чему... не спишь...

Эдя ответил:

-- Из-за твоих снов.

-- Что... с ними... не так... -- промямлил Димас.

-- В них нет меня. Иногда кажется, что меня вообще нет.

-- Вот же ты... -- выдавил из себя Димас и отключился.

А когда ещё дважды приходил в себя и действительно не видел Эди на кровати. Палата была пуста.

"Хорошо бы, если б он вообще не вернулся, -- подумал Димас. -- Или его на самом деле не было".

Эдя исполнил его желание -- просто исчез.

Это было ЧП. Понаехали менты, перерыли всё, но не обнаружили, как больной смог покинуть ОПС. Версию, что он на чём-то спустился из окна, отвергли из-за того, что не нашли ни следа побега на стене ниже. И никто не догадался посмотреть на верхнюю часть, на крышу.

Матушка вытребовала свидание с Димасом, и он впервые в жизни сказал ей:

-- Мама, я нарвался...

О детских подвигах сына она, похоже, догадывалась, поэтому только поморщилась, когда Димас ей всё рассказал. Узнав, кем был сосед и что он умел делать, побледнела и схватилась за сердце.

-- Теперь понятно, как убийца проник в квартиру на седьмом этаже... Только куда он дел малыша?

-- Какой убийца? Кого убили? -- попытался разузнать Димас, но матушка отмахнулась:

-- Значит, так: ты с бабулей сегодня же уезжаешь к её сестре в деревню. Спрячетесь там. Я найму верного человека для вашей охраны. Никому ни слова. Понял?

Димас кивнул.

Матушка развила бешеную деятельность, и к вечеру Димаса вывели из двери, к которой обычно подъезжала машина с продуктами, посадили в минивэн с тонированными стёклами и повезли спасаться в глубинку.

За долгую дорогу Димас путём непривычных мыслительных усилий пришёл к выводу: Эдя знал, кем ему приходится Димас, и пытался играть с ним. Определённой цели у него не было, именно поэтому Димас пока жив. А вот Эдиной матери, её новому мужу и ребёнку не повезло. Матушка захотела выгадать время до той поры, пока Эдю поймают, и спровадила сына подальше. И нельзя быть уверенным, что в этот раз она решит все проблемы.

Охранник, Василий Ильич, оказался классным мужиком: всю дорогу сыпал шуточками и байками из армейской жизни. Отвлекал, одним словом, от мыслей о близкой и неминуемой встрече с братцем Эдей. И не забывал цепким взглядом сканировать заправки и дорожные кафешки. Тенью следовал за Димасом даже тогда, когда он выходил отлить. Удивительно, но он умел двигаться совершенно бесшумно и то и дело возникать в самых неожиданных местах, как и Эдя. Не похоже, что он верил в угрозу жизни Димаса, но свои обязанности исполнял исправно.

Село, по нынешним меркам благополучное, показалось Димасу адовым отстойником. Но нужно было остаться живым, и он смирился. Двоюродная бабка, моложе сестры лет на пятнадцать, но почти слепая, оказалась бодрой чистюлей с причудой -- вечной борьбой с мухами. Заслышав жужжание, она хватала старую мешковину и, прищурившись, гоняла по дому залётных надоед. Он них не спасали ни москитные сетки, ни липкие ленты. А как же иначе, если в каждом дворе полно скотины?

Прибыла бабуля, и сёстры стали вести борьбу за гигиену вместе. Димас от нечего делать принялся читать книжки. Телефон-то матушка отобрала, чтобы его случаем не отследили. Василий Ильич днём похрапывал возле подопечного, а ночью бодрствовал и то и дело выходил из дома с обходом. Похоже, он расслабился и перестал всерьёз воспринимать беду Димаса.

А беда, то есть братец Эдя, казалась совсем близкой.

Однажды Димас пробудился ночью и, ещё в полусне, мельком увидел два голубоватых блика над собой. Он хотел закричать, но смог только захрипеть. Тотчас скрипнули пружины допотопного дивана, на котором коротал ночь Ильич, и Димас услышал над своим лицом:

-- Ты как, Дима?..

Димас ткнул пальцем вверх.

Ильич поднял голову и сказал укоризненно:

-- Тебе что-то приснилось, как маленькому.

Включил свет и сделал внеочередной обход.

Но Димас был уверен: выползень был здесь, наблюдал за его сном с потолка и успел скрыться, пока Ильич заслонял его своей тушей.

Ильич осмотрел побелку потолка и сказал:

-- Да тут полно следов от тряпок, которыми бабульки гоняют мух.

Тактика охранника почему-то изменилась: теперь он храпел ночью и бодрствовал днём. На вопрос Димаса отмахнулся:

-- Да чего ж ты такой тревожный-то? Что здесь может случиться? Устал я от тебя, ей-богу. Доложу начальству и попрошу замену... Ну вот, заплачь ещё... Давай так: померещится что-нибудь снова, ори во всё горло.

А через два дня скончалась бабуля. Её, лежавшую на кровати с выпученными глазами, широкими зрачками, вытянувшуюся и окоченевшую, нашла сестра. Димас вместо проявлений горя поставил стул и осмотрел потолок. Вроде был какой-то след, словно бы от большого пальца.

Ильич похлопал его по спине и сказал:

-- Сочувствую тебе... Такова наша жизнь -- терять родных и самим умирать. Но это не повод сходить с ума, понимаешь?

Вот как? Значит, охранник не верил ни ему, ни матушке, считал их свихнувшимися. Его бы на место Димаса...

Бабулю увезли и после вскрытия поставили диагноз -- инфаркт. На поминки заявилось чуть ли не всё село. Именно тогда Димас услышал разговор:

-- Инфаркт-то раньше разрывом сердца называли.

-- А от чего оно может разорваться?

-- Да хоть от чего: от пьянства, болезни, переживаний всяких. И от страха тоже.

От страха... Димас уверил себя в том, что бабуля увидела нечто страшное. Вернее, кого-то, кто смотрел на неё мерцающими глазами с потолка. И Димас так расстроился, что зарыдал. Ему накапали корвалола прямо в стопку с ритуальным спиртным.

Димас тотчас отключился, и его уложили спать с почтением к горю и переживаниям любящего внука.

Пробудился он от ужасного холода в жиденьких предрассветных сумерках. Димас лежал голышом на чём-то ледяном и твёрдом, среди запахов земли и каких-то химикатов. Он повернул голову и чихнул от того, что уткнулся носом в волосы. Пупок что-то кололо. Он откатился на бок и увидел синеватую руку с чёрными ногтями, сжимавшую пластмассовый "разрешительный крестик". Проморгался и заорал: под ним находилось тело бабули. Её одежда и саван были накинуты на крышку гроба, прислонённого к стене могилы.

Как он смог раскопать могилу во сне?! Да никак! Димас сроду не держал в руках лопату. А если это сделал кто-то другой? Ясно, это был выползень Эдя. Кто ещё мог так подшутить над ним? А если... если выползень находится рядом и готовится зарыть его вместе с бабкой?

Димаса стошнило то ли от страха, то ли от могильных запахов. Он вскочил прямо на тело, чувствуя, как хрустят и ломаются кости покойницы. Закричал так, как ни разу не орал. Потом завыл, зарыдал...

-- Димочка! Сына! Где ты? -- послышался голос матери.

-- Сюда, Тамара! Могила-то вскрыта... Он, наверное, в ней... -- сказал Ильич.

Возможно, они хватились Димаса и пошли искать его по селу. Догадались заглянуть на кладбище...

Матушка рыдала, стоя на коленях в груде песка. А Ильич нагнулся, поднял лопату и посмотрел на Димаса сверху так, будто захотел снести ему голову. Но всё же сказал:

-- Схватись покрепче за черенок. Я тебя вытащу.

Но у Димаса ничего не получилось. Он сорвался, угодив ногой по животу покойнице. От этого лопнул шов, полезли комком мороженые внутренности.

Ильич чертыхнулся, буркнул, чтобы Димас посторонился, спрыгнул в могилу и подсадил его. Матушка ухватила сына за руки. Так общими усилиями Димас оказался наверху, весь в песке и вонючем месиве. Его пах и член были покрыты засохшей коркой. От них разило блевотиной.

Ильич снял плащ, рубашку, зло и отрывисто сказал:

-- Утрись...

А потом обратился к матушке:

-- Пусть накинет плащ. Уводите его быстрее. Сейчас люди пойдут на фермы, могут увидеть. А я здесь немного приберусь.

Дома Димас трясся под тремя одеялами и не мог согреться. Могильный холод проник в каждую клеточку его тела. "Выползень найдёт меня... выползень найдёт меня..." -- повторял он, как в бреду.

Матушка шёпотом уговаривала Ильича остаться с Димасом, ссылалась на какого-то Сергея Александровича, сулила большие деньги. Ильич остался с условием, что привезут врача. И сам отправился за ним.

Димасу назначили кучу всяких лекарств, от которых стёрлись ужасные переживания. Он сделался послушным, тормознутым и почти всё время спал, изредка выходя на прогулки. Ильич железной хваткой поддерживал его за локоть. Казалось, он возненавидел Димаса: перестал шутить и всё время наблюдал за ним, как за психом, от которого можно ждать чего угодно.

Матушка уехала. Наверное, все знакомые скажут о её преданности работе: несмотря на такое горе, она по-прежнему в трудах и заботах о благе людей.

Ближе к бабулиным сороковинам Димас очнулся от мутной и серой череды дней и ночей.

В соседнем саду он увидел девушку с лёгкими белыми, как пух одуванчика, кудряшками.

Вырвался из руки Ильича и бросился к решётчатой ограде с криком:

-- Ниночка!

Девушка, половшая клумбу, подняла голову, улыбнулась Димасу и сказала:

-- Я не Нина. Таня.

Они разговорились, даже нашли общих знакомых по бывшему институту Димаса. Но Ильич сурово потянул его домой, мол, пора обедать. Таня удивлённо пожала плечами: похоже, ей было скучно, и она была не прочь поболтать.

Полуслепая двоюродная бабка на вопросы Ильича о девушке сказала:

-- А, это беленькая такая? Так она родственница соседям. Хозяин возит свою Михеевну каждое лето на грязи, артрит у неё. И девчонка приезжает последить за домом, поухаживать за участком. Михеевна-то уже ходить не может, не то что работать.

С этого дня Димасу у забора стало словно мёдом намазано. Он изменился: повеселел, принялся за забытые силовые тренировки. И о своём страхе перед выползнем не вспоминал. Ильича это вовсе не обрадовало. Димас попросил не позорить его перед девушкой, позволить ему оставаться с ней наедине, но охранник остался непреклонным.

Через два дня Таня пригласила Димаса вместе с "дядей" на чай: она напекла слоек с вишнями. Ильич больно ткнул подопечного в бок, но Димас радостно согласился. Бабка тоже обрадовалось: пусть Димушка развеется, а то сидит в избе, как в тюрьме. Нарезала полураспустившихся роз и приготовила ответный гостинчик -- баночку старого мёда.

Ильич прошипел в ухо Димасу:

-- Попробуй только дотронуться до девчонки. Башку сверну.

Димас беспечно отмахнулся.

Чаепитие вышло весёлым, как всегда случается, когда собираются отчаянно заскучавшие в одиночестве люди. Даже Ильич оттаял и рассказал несколько армейских приколов. Он расслабился настолько, что вышел на крыльцо покурить.

Димас повернулся к Тане, состроив прикольную гримасу. Он собирался объяснить, почему "дядя" всё время неотлучно следует за ним. Специально для этого придумал гениальную, как ему показалось, отмазку.

И тут же услышал щелчок. Потом получил страшный удар по затылку и уронил голову в тарелку.

Очнулся от звука бьющегося стекла, треска дерева и тут же ощутил железную хватку рук Ильича на шее.

-- Мразь! Псих недоделанный! Падла конченая... Трупоёбство я тебе простил поневоле... под давлением... Но девчонку не прощу! -- брызгая слюной в лицо Димасу, заорал охранник.

Ильич побагровел, на его лбу вспухли вены, а глаза налились кровью.

Димас попытался разжать его руки. Перед глазами закружились чёрные мошки, в ушах зазвенело, а грудину рванула резкая боль. Он понял, что охранник его сейчас придушит.

Но Ильич неожиданно отпустил его, толкнул на пол вместе со стулом.

Димас закашлялся, пытаясь вздохнуть. А когда мошки исчезли, увидел, что рядом лежит Таня с алой лентой на шее. Лента становилась шире и длиннее. И тогда до Димаса дошло: это кровь из разваленного ножом горла.

Ильич пнул его в бок:

-- Сейчас я многим повязан. Деньгами, долгом перед одним человеком, своей семьёй. Но знай, тварь: я тебя рано или поздно достану. Ты за всё ответишь. И твоя мать не спрячет тебя, подонка грёбаного! Ни на земле, ни под землёй!..

-- Это не я... -- прохрипел Димас.

-- Не ты?! Да я сам видел, как ты защёлкнул веранду! -- снова взревел охранник. -- Твою глумливую рожу видел, урод конченый!

И тут впервые в жизни Димаса торкнуло от скорой и здравой мысли:

-- А в чём я был, Ильич? Что на мне было надето?

-- Заткнись, мразь... Тебе не об одежде думать нужно, о твоей футболке с дебильными ро...

Ильич замолчал, глядя на рубашку Димаса -- серую с тонкими чёрными полосками.

-- Это не я... -- повторил Димас, теряя сознание.

Очнулся он в потёмках. Рядом сидел Ильич.

-- Значит так, парнишка, -- сказал он. -- Я всё там зачистил... Наши следы зачистил. Позвонил начальству, твоей матери. Будем тебя отсюда перевозить.

-- А как же?.. -- спросил было Димас, но не смог продолжить, затрясся от слёз.

-- Это не твоё дело. Нам бы до утра продержаться...

-- А бабка? -- хлюпая носом, поинтересовался Димас. -- Она же знала, что мы пошли... к Тане...

-- Бабке очень зашли твои колёса. Она ничего не вспомнит. Лежи молча, не ворочайся. Я должен слышать каждый звук.

Димас утёр мокрое лицо о подушку и затих. Из соседней комнатки раздавался мощный бабкин храп, в перерыве между руладами можно было уловить тиканье ходиков на кухне, рядом мерно и мощно дышал Ильич. И никаких звуков с потолка, с улицы. Но страх накатывал волнами, заставлял сильнее биться сердце, делал дыхание прерывистым. Ильичу, судя по тому, как он отдувался, тоже было страшно.

Димас отключился. Сквозь сон он сам услышал хрипение, постукивание... шорох травы... гулкие шаги...

Проснулся от ощущения, будто лежит на холодном металле. Открыл глаза и ничего не увидел. Позвал:

-- Ильич...

Темнота откликнулась эхом со всех сторон, будто бы он находился в огромной трубе, воняющей тухлой водой и ещё чем-то отвратным. Нещадно болели локти, под коленями саднило так, что пришлось закусить губы. Ступни отозвались резкой стреляющей болью, когда он попытался шевельнуть ими. Димас всё же ухитрился ощупать пространство вокруг себя. Пальцы нашли маленькую вздутую ручонку. Как только Димас попытался её потянуть, кожа лопнула от прикосновения. Повалил такой жуткий смрад, что перекрыл дыхание, и Димас блеванул едкой желчью.

-- Ильич... -- снова позвал он.

Протянул вторую руку и нашарил рукав куртки. Охранник был рядом, но молчал и не двигался.

-- Ильич. -- Димас потыкал бицепс охранника, провёл пальцами выше по его груди и нащупал в складках шеи верёвку.

Ну всё, теперь он совершенно один в общей могиле. Как выползень. Так что же, подыхать здесь? Да ни за что!

Глаза притерпелись к темноте, и Димас увидел сероватый свет впереди. Преодолевая дикую боль в подрезанных локтях и ногах, повернулся на живот и пополз вперёд. Металл и мусор раздирали кожу, но он всё равно полз.

Вскоре Димас зажмурился от серенького утреннего света. Слава богу, он выбрался. Пусть покалеченным, но живым.

Перед ним возникла тень. Димас присмотрелся и увидел... самого себя. Очень короткая стрижка, серая в полоску рубашка, джинсы. А потом раздался знакомый голос:

-- Я не звал тебя, выползень из могильных глубин.

-- Эдя?..

Уродливые шрамы на голове братца теперь прикрывали волнистые волосы, он поправился и почти перестал напоминать ненормального. Эдя ехидно ответил:

-- Нет, конечно. Я Дима.

-- Зачем ты так... со мной?

-- То же самое могу спросить и я.

-- Тебе не удастся прикинуться мной! Никогда!

-- Неужели? Бабка слепа... а матушке позвонил Ильич и сказал, что всё в порядке. До смерти в петле позвонил, поэтому был очень убедительным.

-- Таню найдут...

-- Прекрасно. Я покажу ментам, где обитает выползень.

-- Моя мама...

-- Она окажется рядом с тобой, как только приедет.

-- Я всё равно всем расскажу!..

-- Никогда, выползень, не расскажешь. Два удара в висок и по затылку, и ты онемеешь. Будешь только ползать и жрать то, что рядом. Появляться станешь по моему вызову. И делать то, что скажу тебе я!

Но выползень рванулся первым. Видимо, стремительность в движениях была их общей родственной особенностью. Он вцепился зубами в упругую кожу шеи. Прокусить не смог, но сдавить пульсирующую артерию ему удалось. Выползень сильнее сжал челюсти, стараясь захватить как можно больше плоти. И со сластью почуял, как её покидает жизнь. Он не ощутил ударов острого камня, которые долбили ему голову. Выползень знал: теперь тьма у него и Эди одна на двоих.