День Франкенштейна⁠⁠

смотрю "Франкенштейна" Гильермо дель Торо и вспомнила свой вариант, написанный в конце этого лета

30 августа был День Франкенштейна

В старом граде, что стерегут каменные гривы спящих драконов, жил-был юноша не от мира сего. Звали его Лелька. Он не говорил, а пел, и слова его были не слова, а тени смыслов, что ложились на душу то холодком, то теплом. Он собирал не вещи, а отзвуки: эхо от последнего вздоха старика, звон от разбитой детской игрушки, тишину из-под крыльца, где забилась и уснула собака. Носил он их в берестяном туеске за спиной и шепотом перебирал, как бусики.А в тереме княжеском случилось немыслимое горе. Княжна Ульяна, дитя позднее, вышивавшая у окна жар-птицу, уколола палец иглой. Капля крови упала на снежно-белый лен - и княжна засмеялась столь звонко, что хрустальная слеза повисла на щеке матери, а затем испустила дух. Не от яда, не от хвори - от красоты мига, что разорвал покровы меж мирами. Душа ее, легкая, выскользнула и затерялась в тонких мирах, как свист ветра в клюве птицы.Князь Всеслав, отец ее, сгорал не от горя, а от яростной, белой горячки неприятия. Он затребовал не колдунов - философов, звездочетов, схоластов. Он требовал не воскрешения, а доказательства. Доказательства, что душа не ушла, что миг не утрачен, что красота не убивает, а преображает. Мудрейшие мужи, ломая перья о чернильницы, рвали на себе бороды. И лишь один, слепой старец, читавший книгу мира пальцами, прошептал: "Есть Лелька-юродивый. Он не душу вернет - он шрам от нее нарисует. Он соберет не тело ее - отсутствие в плоти. Но для этого нужна не изба, а линза. Линза из самой пустоты". Князь, движимый исступленным разумом, приказал возвести Зеркальную Темницу. Не избу, а башню без дверей, со стенами из отполированного до зеркального блеска черного обсидиана. В центре - ложе из слюды. Лельку привели силой. Он вошел в башню и увидел себя, умноженного в черных зеркалах, а посередине - бледную княжну. И он понял. Он не стал шить или лепить. Он открыл свой туес и начал плести не тело, а воспоминание о жесте. Он брал из туеска:- Эхо ее последнего смеха - и сплетал его в подобие нервов из света лунного и паутины.
- Тишину после ее шагов - и высекал из нее подобие костей из инея и воздуха.
- Отблеск от ее незаконченной вышивки - и ткал из него плоть из перламутровой мглы.
- Боль от укола иглой - и вправлял ее в сердцевину творения, как алмазную пыль. Он не стал вызывать грозу. Он вызвал безветрие. Абсолютную, звенящую тишину, в которой слышно было, как остывают звезды. В этой тишине черные зеркала начали впитывать в себя весь звук мира, всю его суету, становясь вратами в абсолютный вакуум. И из вакуума этого, подчиняясь закону равновесия, хлынула обратная материя - не тьма и не свет, а их отсутствие. Она стала заполнять сплетенную Лелькой форму. И родилось Нечто. Она не была больше похоже на княжну. Она было ее отблеском, проявленным на ткани реальности. Тенью с обратным знаком. Она было сделана из тишины, оцепенения и красоты, что замораживает кровь. Ее кожа была бархатной тьмой, в которой тонул взгляд, волосы - струящимся отсутствием света, а глаза - двумя глубокими колодцами, в которых отражалось не смотрящее лицо, а внутренняя сторона души зрителя.Она встала. Зеркала дрогнули. И она заговорила. Но голос ее был не звуком, а возникающим в сознании знанием, чувством, запахом. Она говорила прямо в душу, минуя уши.Князю Всеславу она сказала: "Ты хотел доказательства. Вот оно. Я - доказательство твоего страха перед мимолетностью. Я - вечный миг ее ухода".
Княгине она прошептала: "Я - твоя тоска, кристаллизованная. Я всегда буду здесь. И я никогда не буду ею". Князь онемел. Он получил не дочь - живой парадокс, философский камень из плоти, доказательство, которое было страшнее любой смерти. Лелька-юродивый подошел к существу: "Пойдем, Сестра Тишина, - пропел Лелька. - Твое место не здесь. Твое место - на границах снов, в местах силы, где реальность тонка. Ты будешь стражем порога. Ты будешь являться тем, кто слишком жаждет доказательств, и являть им… их самих". Он повел ее за собой. Стены Зеркальной Темницы расступились перед ними, как вода, не оставив следа. Князь Всеслав сошел с ума. Но не от горя, а от невозможности понять то, что видел. Он проводил дни, пытаясь начертить на пергаменте какую-то формулу. А в мире появилась новая легенда. О Молчальнице, о Хранительнице Порога. Ее видят в глухих местах. Она не помогает и не вредит. Она просто есть. Тот, кто встретит ее взгляд, уже никогда не будет прежним. И лишь Лелька-юродивый, идущий рядом с ней по краю мира, время от времени достает из туеска новый собранный звук - шуршание падающей листвы или плач новорожденного - и протягивает его ей, как диковинную конфету, и шепчет: "Вкушай, сестрица. Это - жизнь. А то, что ты есть… это - тоже жизнь. Только с другого бока".