Dasein факта
Йена, 13 октября 1806 года
В понедельник 13 октября 1806 года французы вошли в Йену. На Иоганнисштрассе Гегель увидел Наполеона и в тот же день написал об этом другу — Фридриху Иммануэлю Нитхаммеру.1 Письмо сохранилось. В нем есть все, что нужно факту: кто видел, когда, где и кому об этом сказал.
Нитхаммер помогал с изданием «Феноменологии духа», обещал издателю что рукопись Гегеля будет в октябре, и последние листы уходили в Бамберг как раз в эти дни. Уже через французскую почту. Адресат письма — человек, который знает Гегеля и ждет рукопись.
«Императора — эту мировую душу — я видел, когда он выезжал через город на рекогносцировку», — пишет ему Гегель. И дальше: «Поистине удивительное чувство — видеть такого индивида, который, сосредоточенный здесь в одной точке, сидя на лошади, охватывает мир и властвует над ним».
В одном предложении здесь два ответа на вопрос «кто там был?», Первый — человек на лошади. Его видел не только Гегель, Нитхаммер мог сверить письмо с газетами и рассказами других. Второй — мировая душа. Её не видел никто, и увидеть ее нельзя. Её можно только назначить.
Императора на улице Гегель видел сам, и это он пишет другу. Нитхаммер может спросить, где Гегель стоял, как выглядел император и куда он ехал. «Мировая душа» сказано кому-то за плечом друга. Её явление нельзя уточнить или подтвердить другими свидетелями. Есть только рассказ, в котором назначено ее явление.
Фразу обычно пересказывают короче — «мировой дух на коне».2 Но в письме не дух, а душа. Пересказ словно подгоняет письмо под книгу, которую Гегель тогда дописывал: её герой дух. Сказанное конкретному человек в один день уходит в пересказы в другой форме.
Рассказ о духе, который проходит через историю и приходит к себе, Жан-Франсуа Лиотар в 19793 назвал одним из двух больших рассказов, которым больше не верят. В Йене видно, как такой рассказ работает. Ему нужен адрес, и он одалживает у факта дату и улицу, чтобы показать того, кого там быть не могло.
Развести два ответа может только один вопрос — «кто там был?». Без него о фактах можно говорить сколько угодно, но нельзя отличить факт от его двойников — слуха, лжи, данных, метафоры в чужом рассказе. Вопрос кажется простым и даже примитивным, но это пока не задашь его снимку в ленте, цифре в новостях или гладкой фразе, за которой никто не стоит.
У этого вопроса есть философское имя. Хайдеггер назвал нас самих — тех, кто всегда уже где-то, — словом Dasein, Владимир Бибихин перевёл это слово как «присутствие».4 Вопрос «кто там был?» — простая форма вопроса о присутствии.
Мысль, которую я буду защищать, проста — у всякого факта есть адрес и адресат. Адрес — кто видел, где и когда; это же дорога, по которой можно прийти с вопросом. Адресат — тот, кому сказано и кто может переспросить. Он и задает вопрос, обращенный к адресату. В письме из Йены есть и то и другое, а в одной фразе — два ответа на вопрос «кто там был?»: человек на лошади и мировая душа.
Что значит невозможно
Если понимать мой тезис буквально, он неверен. О фактах говорят каждый день и ни о чём не спрашивают: «ученые доказали», «известно, что», «по данным исследования». Я утверждаю другое. Без вопроса «кто там был?» нельзя отличить факт от того, что только похоже на факт.
Сначала уточнение, чтобы меня не поняли так, будто мир зависит от мнения людей. Случившемуся никто не нужен. Земля образовалась около четырех с половиной миллиардов лет назад, когда смотреть было некому. Факт появляется позже — когда кто-то говорит другому, что было так, и настаивает на единстве интерпретации. Именно это зависит от людей.
Возраст Земли я взял не случайно. На таких примерах держится серьёзное возражение против меня: Квентин Мейясу спрашивает, что значат высказывания о времени, когда не было никого.5 Но у этой цифры адрес есть. В 1953 году её получил Клэр Паттерсон6, измерив свинец в метеорите Каньон-Диабло, и сообщил результат тем, кто мог повторить измерение. Случившемуся адрес не нужен. Факту о нём — обязателен.
Что же только похоже на факт? Таких двойников я насчитываю четыре, и каждому чего-то не хватает — адреса, адресата или обоих.
Первый двойник — слух. Весь поселок знает, что весной закроют мост. Спроси, кто это решил и где об этом сказано, — ответа не будет. У слуха нет адреса, а обращен он ко всем сразу, то есть ни к кому.
Второй — ложь. Продавец уверяет, что машина не была в аварии. Адрес у этих слов есть — вот он, продавец, — но документов он не покажет и к мастеру, который чинил машину, не отправит. Ложь прячет дорогу к адресу, а адресат нужен ей только затем, чтобы поверил.
Третий — данные. В ленте фотография: время, координаты, номер аккаунта. Кто снимал, что осталось за кадром, почему снято именно это — не сказано. И показана она «аудитории», которая смотрит, но не переспрашивает.
Четвертый — пример в чужом рассказе. Его мы уже видели в Йене: император, выехавший на рекогносцировку, стал примером в рассказе о духе. Он обращен поверх головы Нитхаммера к третьему, который будто стоит над разговором, — к суду истории. Бахтин называл этого третьего — нададресатом7.
Все четыре двойника легко выдать за факт. Различает их только вопрос «кто там был и кому это сказано? Слух не назовёт того, кто видел. Продавец не пустит к мастеру. Фотография назовет точку, но не того, кто в ней стоял. Свидетельство о духе расскажет историю о чем-то еще.
Отсюда легко сделать два неверных вывода. Первый — раз у факта есть автор, значит, факт придуман. Это не так: адрес факт не растворяет, а закрепляет, потому что по нему можно прийти и проверить. Бруно Латур, который сам много писал о том, как делаются факты, в 2004 году8 с тревогой увидел, что его доводами пользуются те, кто отрицает изменение климата. Мой довод устроен иначе — адрес ведёт к тому, кто видел, и лазейки отрицателю не даёт.
Второй неверный вывод — раз у факта есть автор, любое мнение тоже факт. Автор у мнения есть, адреса нет: к мнению нельзя прийти и посмотреть самому. К факту можно.
Различать — не значить уже знать ответ. Факту нужно, чтобы вопрос «кто там был?» можно было задать, и чтобы у него была дорога к ответу. К этому я вернусь, когда речь дойдет до свидетелей, которых убили.
Значит, «невозможно» в моём тезисе — не про речь, а про различение. Говорить о факте без вопроса «кто там был?» можно. Отличить факт от слуха — нельзя.
Куда ведут проверки
Чтобы не доказывать то, что сам положил в начало, я возьму обратное понимание факта. Факт — то, что есть, кто бы о нём ни говорил. Посмотрим, что останется от этого понимания, когда им пользуются по делу, когда нужно отличить факт от слуха.
Пусть фактом будет что-нибудь простое — лёд на пруду держит человека. Ошибка здесь стоит дорого, верить слуху никто не спешит. Как отличить такой факт от слуха? Обычно пятью способами: проверяют, повторяют, ищут документ, смотрят на прибор, спрашивают знающих.
Проверить — значит выйти на лёд. Но проверяет всегда кто-то: вот этот человек, у этого берега, сегодня утром. Вчерашняя проверка о сегодняшнем льде ничего не говорит, а лёд у берега — не тот, что на середине. Без «кто, где и когда» проверка пуста.
Повторить — значит проверить ещё раз. Повтори не уводит от адреса, он добавляет новые адреса. Тот, кому сказали «лёд держит», идёт и сверлит лунку сам. Был адресатом — стал адресом.
Документ кажется надёжнее человека: табличка у пруда, сводка спасателей. Документ — тот же человек, только записанный, Табличку кто-то повесил, сводку кто-то составил по чьим-то замерам. Документ, у которого нельзя спросить, кто мерил, где и когда, — это слух на бумаге.
Прибор — протез: он продлевает глаз и руку. Линейка в лунке не ошибается на сантиметр. Но в лунку ее опустил кто-то — у мостков, сегодня утром, до оттепели. Прибор делает глаз точнее, но не отменяет того, чей это глаз.
Остается спросить знающих. Согласие специалистов звучит как голос без адреса — «авторитеты считают». Это согласие людей, каждый из которых что-то где-то мерил или кому-то поверил. Если разобрать согласие, получиться список адресов.
Пять способов ведут в дно место — к тому, кто был там вышел на лёд, сверлил, мерил, записал.
К тому же пришли философы, которые верили в факты больше всех. В начале 1930х годов в Вене спорили, на чём стоит наука, и Отто Нейрат предложил записывать наблюдения так9:
«Протокол Отто 3 часа 17 мин: [речевое мышление Отто 3 часа 16 мин было: (в 3 часа 15 мин в комнате был сто, воспринимаемый Отто)]».
Самое строгое описание факта, которое они смогли придумать, начинается с имени, часа и комнаты.
Мориц Шлик возразил с другой стороны10. Несомненно, говорил он, только то, что видишь сейчас: «здесь сейчас синее», «здесь сейчас боль». Но такие высказывания нельзя записать. На бумаге «здесь» и «сейчас» теряют смысл, и остаётся только сообщение, что кто-то это видел, — а такое сообщение может оказаться ошибкой. Момент, в который факт родился, не удерживает даже протокол.
Проверять проверку можно без конца. Где же эта цепочка останавливается? Карл Поппер в 1934 году11 ответил прямо: останавливают ее люди. Ученые решают принять высказывание о том, что случилось в таком-то месте и в такое-то время, или нет. Так же присяжные выносят вердикт. Вердикт можно пересмотреть, если найдутся новые доводы. Наука у Поппера стоит не на скале. А на сваях, вбитых в болото, и сваи вбивают, пока не решат, что держит.
Здесь в статье впервые появляется воля. Это не воля, которая решает, каким быть миру. Это воля, которая берёт на себя утверждения: я проверил, я отвечаю, проверьте меня. И решают всегда перед кем-то — перед теми, кто может проверить.
Любой и никто
Самое сильное возражение против всего сказанного звучит так. Смысл объективности как раз в том, что неважно, кто смотрит. Измерение должно давать одно и то же, кто бы его ни делал. Значит, вопрос «кто там был?» нужен для слуха, а не для науки.
Это возражение верно лишь частично. Не важно кто именно стоит. Но важно, чтобы смотрел хоть кто-то, способный увидеть. Объективность — это независимость от замены наблюдателя, а не от его отсутствия. Первого может заменить другой — и получить тот же результат. Если не придёт никто, нечему будет оставаться тем же.
Лучший пример, и один из самых старых. В III веке до нашей эры. Эратосфен знал12, что в полдень летнего солнцестояния в Сиене солнце стоит прямо над головой и не даёт тени. В тот же полдень в Александрии шест отбрасывал короткую тень. По углу этой тени и расстоянию между городами Эратосфен вычислил окружность Земли. Его имя здесь не случайно, но и не обязательно. Другой, кто поставит шест в этих городах в полдень солнцестояния, получит тот же угол.
Так устроена объективность в физике. В теории относительности объективно то, что не меняется при переходе от одного наблюдателя к другому. Наблюдатели здесь не устранены — они встроены в само понятие. Гуссерль говорил о том же своими словами13: объективный мир — это мир «для каждого», а не мир ни для кого.
Отсюда главное различение статьи. «Любой может пойти и проверить» и «говорят» звучит похоже: в обоих нет имени. Причины же разные. В первом нет имени потому, что первого может заменить каждый, — адрес открыт. Во втором — потому, что никого не было.
На этой путанице живет большой рассказ. Он выдаёт «никто» за «любой» — «история показала», «наука установила», — будто каждый мог пойти и увидеть, хотя идти некуда. На языке адреса и адресата разница простая. Объективность — когда любой адресат может стать адресом, как тот, кто сам сверил лунку на пруду. «Говорят» — когда никто не говорит никому.
Есть область, где кажется, никто не нужен совсем, — математика. Но и там проверяют люди. В 1976 году Кеннет Аппель и Вольфганг Хакен14 доказали теорему о четырёх красках с помощью компьютера: машина перебрала почти две тысячи случаев, которые человек проверить не мог. Математики всерьез спорили, доказательство ли это. Позже его перепроверили другие люди с другими программами, и спор утих. Даже в математике адрес должен быть открыт любому.
Есть и различение, которое кажется самым простым. Учёный бывает мастером — человеком, который годами присутствует в своём предмете: меряет, ошибается, снова меряет, замечает то, чего не видят другие. А бывает голосом учреждения, который говорит от имени «Науки». Мастер говорит как «это», и его результат можно проверить любой. Голос учреждения говорит от имени никого.
Только делить так приходиться не людей, а слова. Один и тот же человек говорит то как мастер, то как голос учреждения. Физик, который двадцать лет изучает плазму, о плазме говорит как мастер. А о том, что Земля круглая, он знает, как и все мы, из школьного учебника. Фермер — мастер своего поля, но о форме планеты его поле ничего не говорит. Если ограничивать прово говорить только мастерством, придется отвергать сказанное только потому, что это сделал не тот человек. Это та же ошибка, что и «ученые доказали», только наоборот: там верят из-за того, кто говорит, здесь — не верят.
Присутствие в предмете даёт право говорить, но не гарантирует правоты. В венской больнице 1840х годов было два родильных отделения. Там, где роды принимали врачи и студенты, от родильной горячки умирала примерно каждая десятая мать, там, где принимали акушерки, — менее одной из двадцати пяти. В 1847 году Игнац Земмельвейс15 велел врачам мыть руки раствором хлорной извести, и смертность в его отделении сравнялась с отделением акушерок. Его цифр почти никто не принял: врачей оскорбляла сама мысль, что смерти были вызваны немытыми руками. Практика присутствия оседает в привычку, а привычка умеет не видеть. Поэтому одного присутствия мало — нужен еще открытый адрес.
И учреждение — не только трибуна, с которой говорит «Наука». Это еще и коммутатор адресов. У статьи 2016 года об открытии гравитационных волн16 больше тысячи авторов, и каждый отвечает за свою часть — за зеркало, за расчет, за проверку шумов. Учреждение держит эти адреса вместе. Голосом большого рассказа оно становиться, когда вместо адреса отвечают словом «Наука». Русский язык давно спародировал такой ответ: «британские учёные установили».
Почему присутствие, а не наблюдатель
Скептик спросит, зачем здесь Хайдеггер. Все сказанное, кажется, можно было сказать проще: у факта есть наблюдатель, и его надо назвать. Слово «присутствие» выглядит неуместным украшением, я хочу показать, что это не так. Если заменить присутствие наблюдателем, пропадает ровно то, что отличает факт от его двойников.
Сначала о том, что я называю присутствием. У его пять основных черт. Оно всегда в теле и в каком-то месте. Оно живет во времени, в котором что-то важно. Оно среди других и отвечает перед ними. Оно может раствориться в безличном «как все» — Хайдеггер назвал это das Man17 — и говорить «как все» говорят. И оно смертно.
Наблюдателем может быть и камера на столбе. Она фиксирует, но спрашивать её, была ли она там, бессмысленно — она была там только в смысле координат. Спросить «вы там были?» можно лишь того, кто бывает «там» в полном смысле: в теле, в свой час, среди других, перед которым потом придётся отвечать.
Здесь очень кстати одно различение Хайдеггера — два рода фактов. Один — факт вещи: камень лежит на дороге. Другой — факт присутствия, то есть мой собственный. Я уже есть, уже где-то и уже в положении, которое не выбирал, — это Хайдеггер называл фактичностью18. Мой тезис можно сказать его языком. За каждым фактом о камне стоит факт другого рода — что кто-то был там.
Теперь пример, на котором разница видна сразу. Наше время — самое «адресное» в истории. У каждой фотографии в телефоне есть время съёмки, координаты и номер аккаунта. Кто, где, когда — все на месте. И именно здесь факты рассыпаются: снимок с точным временем и координатами может оказаться чем угодно.
Дело в том, что метаданные — это адрес, из которого вынули присутствие. Метка времени не знает, когда это было важно. У Хайдеггера всякое «сейчас» значит «сейчас, когда…»19 — когда хлопнула дверь, когда закричал ребёнок. Метка от этого «когда» отрезана. Координаты — точка, одинаковая для всех. Место — другое дело20. Оно кому-то близко и далеко, в нём что-то лежит под рукой. Номер аккаунта может принадлежать кому угодно, а значит, за ним никто не отвечает. Это и есть безличное «как все»: на вопрос «кто?» оно отвечает «никто».
Заменим присутствие наблюдателем — и получишь метаданные: время без «когда», точку без места. Номер без того, кто отвечает.
Вот зачем присутствию все пять черт. Тело и место отличают факт от точки без места, а время, в котором что-то важно, — от метки без «когда» Ответ перед другим отличает его от лжи, а безличное «как все» и есть голос слуха. Смертность, значит, что свидетель уходит, а вопрос о нём остаётся.
Наконец, само утверждение. Хайдеггер считал, что истина начинается не в нём21. Сначала человек имеет дело с вещами, видит и понимает, а уже потом говорит. Утверждение — способ поделиться увиденным, дать другому увидеть то же вместе с тобой. Потому у него всегда есть адресат. Бахтин говорит о том же со стороны языка22: высказывание без обращённости к кому-то не бывает, у него всегда есть и автор, и адресат.
Но у утверждения есть и обратная сторона. Его можно повторить, не видя того, о чём оно, — и тогда показанное снова закрывается. Хайдеггер называл такую речь толками23. Факт рождается как «смотри вместе со мной» и умирает, когда его повторяют, не глядя.
Как факт теряет адрес
До сих пор у каждого факта в этой статье был адрес. Но почти все, что я знаю, дошло до меня без него. Свинец в метеоритах я не измерял, тень Александрии не видел. Как факт теряет адрес по дороге ко мне?
Эту дорогу описал Людовик Флек24, врач-микробиолог из Львова. В 1935 году он проследил, как научное утверждение переходит из журнала в учебник, а оттуда — в популярную книгу. В журнальной статье оно личное и осторожное, с оговорками и условиями. Учебник, писал Флек. Превращает личное суждение автора в доказанный факт. а популярная книга добавляет: «как доказала наука».
Возьмём число, которое уже использовали. В статье Паттерсона 1956 года — 4,55 миллиарда лет плюс-минус 70 миллионов, по свинцу в метеоритах. В учебнике — «Земле около четырех с половиной миллиардов лет». В популярном жкрнале — «ученые установили, что Земле 4,5 миллиарда лет». По дороге пропали сначала «плюс-минус», потом метеориты, потом Паттерсон и все, кто мерили после него. Число стало твёрже, а дорога к нему исчезла.
Ошибки здесь нет. Автор учебника не лгал, и число в популярном журнале верное. Если факт — то, что есть, кто бы о нём ни говорил, то по дороге ничего не пропало. Но пропало главное: читатель популярного журнала не отличит верное число от слуха. Это потеря видна, только если адрес — часть факта.
Флек объяснил, откуда берется взгляд, будто ничего не пропало. Чем дальше от лаборатории, тем меньше автор похож на того, кто сделал работу, и тем больше — на того, кто нашёл готовое. Знание начинает казаться ничьим. Понимание факта, к которым я спорил выше, родилось на этой самой дороге.
Почему адрес теряется всегда, даже когда никто не ошибся? Хайдеггер отвечал на похожий вопрос о самом присутствии. Кто живёт сою повседневную жизнь? Прежде всего и чаще всего, писал он, не я сам, а как все: мы читаем, смотрим и судим так, как читают, смотрят и судят все. «Кто» факта теряется по той же причине, что и «кто» повседневности.
О письме это знали давно. В «Федре» Платон жалуется, что записанная речь попадает к кому угодно и не знает, с кем ей говорить, а с кем нет. Защитить себя она не может — ей нужен отец. Такая речь теряет сразу и адрес, и адресата. Факт без адреса — сирота.
Жак Деррида ответил Платону25, что это не порча, а условие письма. Подпись ставят там, где подписавшегося рядом не будет. Работает она, только если её можно повторить без него, — а значит, её можно и подделать. Самый прямой знак адреса тоже отрывается от руки.
Значит, делить высказывания на привязанные к адресу и оторванные бессмысленно: оторвать можно любое. Различаются практики. Одни хранят след — как сноска, которая оставляет читателю дорогу назад. Другие его стирают. Поэтому и слух — не особый род предложений. Верное число, потерявшее дорогу, читается как слух.
Старое правило, которое хранит след, записано в Талмуде26. Кто передаёт сказанное от имени сказавшего, приносит миру избавление. Правило переданное так, как оно требует: рабби Элазар сказал его от имени рабби Ханины. Пример взят из истории Есфири. Маржохея узнал о заговоре против царя, и Есфирь сказала царю «от имени Мардохея». Дело проверили и записали в царскую летопись — с именем. Через несколько лет царю не спалось, ему читали летопись, и он спросил, чем наградили Мардохея. С этого вопроса в Книге Есфирь начинается спасение.
Адрес не только теряют. Его и стирают, потому что стёртый адрес даёт алиби. По латыни alibi значит в «другом месте». Тот, кто говорит «наука доказала», был в другом месте. Если это неверно, ошибся не он. Бахтин писал о «не-алиби в бытии»27: у каждого своё единственное место, и за сделанное с этого места отвечает он сам. Факт с адресом и есть такое не-алиби — я был там и отвечаю.
Большой рассказ подбирает то, что потерялось по дороге. Томас Кун показал28, где это начинается: учебник ещё и переписывает историю — так, будто наука шала вперёд, прибавляя факт к факту. Факты без адреса становятся ступенями прогресса. Спросить у ступени «кто там был?» — значить усомниться в самом движении вперёд. Поэтому в таком рассказе вопрос не запрещен, а неуместен.
Важно не смешивать две вещи. Потерять адрес может любая речь — это знал еще Платон. Большой рассказ — явление историческое. Это рассказ о свободе или духе, которым Новое время оправдывало знание. Если смешать одно с другим, большой рассказ станет просто «как все». А спорить с «как все» — всё равно что спорить с самой речью.
Потерять адрес факт может всегда. Большой рассказ делает из этой потери правило.
Как спрашивают и как отвечают
Что делает с адресом тот, кому сказан факт? Я вижу четыре способа. Можно не спрашивать. Можно спросить и принять поддельный адрес. Можно пройти по адресу и не услышать ответа. И можно прийти и самому стать адресом. Все четыре видны в одном старом споре — о форме Земли.
Первый способ — не спрашивать. Так поступает защитник круглой Земли, который отвечает плоскоземельцу: «ученые доказали». Сам он шара не проверял — как и я, как и большинство из нас. В доверии нет вины — так мы знаем почти всё. Вина начинается, когда доверие выдают за знание. На вопрос «кто это видел?» такой защитник отвечает «ученые», то есть никто, и спорит уже не о Земле, а о своём учебнике.
Так же устроена проверка фактов, которая вместо адреса отвечает «по мнению экспертов». Недоверчивый спрашивает, кто видел, а получает голос учреждения. Адреса ему так и не дали, и в этом месте его недоверие оправдано.
Второй способ — спросить и принять поддельный адрес. Плоскоземелец, как ни странно, спрашивает правильно: кто это видел, кто снимал Землю из космоса, кто проверял снимки? Этого вопроса защитник учебника не задаёт. Но ответ, который плоскоземелец получает, — «они». NASA, правительства, учёные всего мира будто бы сговорились лгать. Кто именно лжёт, с какого года, где договорились? Здесь адреса у него нет.
Фредерик Джеймисон назвал теорию заговора29 картой мира для бедных. Устройство мира слишком сложно, чтобы увидеть его целиком, а заговор рисует картинку. Где у у всего есть автор. Только автор это — никто. «Они» — то же безличное «как все», ставшее обвиняемым.
Сложнее с фермером. Он говорит: будь Земля шаром, трактор без ручника скатился бы, а дождь смыл бы с поля удобрения. Он опирается на собственное телесный опыт, и на своём поле он мастер. Адрес у него настоящий — поле. Однако адрес ограничивает вывод, а фермер переходит от «здесь» к «везде». Трактор скатывается со склона, удобрения смываются со склона — это рельеф, форма планеты тут ни при чем. На шаре «вниз» везде направленно к центру Земли, поэтому само по себе поле нигде не наклонено. А на километре поверхности шара отходит от плоскости30 на несколько сантиметров — меньше глубины борозды.
Довод фермера идёт не только от тела, но и от картинки: шар на столе, а под ним абсолютный низ. В IV веке тот же довод приводил Лактанций31, высмеивая антиподов — людей на обратной стороне Земли. У них, писал он, хлеба и деревья росли бы вниз, а дождь и снег падали бы вверх.
Третий способ — прийти по адресу и не услышать ответа. У этого способа есть точное место — Старый Бедфордский канал в восточной Англии, шесть миль прямой воды. В 1838 году Сэмюэл Роуботэм32 зашёл в эту воду и смотрел в подзорную трубу с высоты двадцати сантиметров. Лодка с флагом ушла на шесть миль и, по его словам, все это время оставалась видна. Отсюда он вывел, что вода плоская. Роуботэм там был, но у самой воды свет изгибается и прячет кривизну.
В 1870 году его последователь Джон Хэмпден предложил пари на пятьсот фунтов: пусть кто-нибудь покажет выпуклость воды. Вызов принял Алфред Рассел Уоллес33 — натуралист, в юности работавший землемером. Место выбрал Хэмпден — тот самый канал.
Весной Уоллес провёл линию высоко над водой, около четырёх метров, чтобы свет не обманул. На одном мосту стояла труба, на другом, в шести милях, — черная полоса на той же высоте. Посередине канала встал шест с диском, тоже на той высоте. Будь вода плоской, диск лёг бы на линию между трубой и полосой. Он оказался заметно выше — почти настолько, насколько предсказывал расчёт для шара. Судья, редактор журнала The Field Джон Генри Уолш, присудил победу Уоллесу.
Хэмпден в трубу не посмотрел ни разу. Он сказал, что доверяет своему судье Карпентеру, а тот результат не признал. Хэмпден стоял по адресу и отказался смотреть. Его воля брала содержание не из адреса, а из миссии: вода должна быть плоской. Потом были годы писем и листовок, где Уоллес назывался вором и обманщиком, угрозы его жене, суды и тюрьма за клевету.
Предел такой воли описал Оруэлл34. В «1984» О’Брайен говорит Уинстону, что Земля не старше людей. Уинстон напоминает о костях вымерших животных в горных породах. О’Брайен спрашивает, видел ли он эти кости сам, — и, раз не видел, объявляет их выдумкой биологов девятнадцатого века. Вопрос «кто видел?» задан здесь не затем, чтобы пойти и посмотреть, а затем, чтобы никто не пошёл.
Четвертый способ — прийти и самому стать адресом. Уоллес мог ответить Хэмпдену «ученые доказали». Вместо этого он поехал на канал, поставил вешки и посмотрел. У факта появился адрес: Уоллес, Старый Бедфордский канал, весна 1870 года. Появилась и дорога — такие же вешки может поставить любой, как когда-то шесть Эратосфена. Плоскоземелец задаёт правильный вопрос и получает в ответ «они». Защитник учебника вопроса не задаёт. Ответ — у того, кто пошёл.
За плечом собеседника
Плоскоземелец получает ответ «они». Есть поддельный адрес крупнее — «История», «Прогресс», «Народ». Это и сеть большой рассказ. На вопрос «кто там был?» он отвечает тем, кто там быть не мог. В Йене мировую душу на улице не видел никто. По рассказу же выходит, что она там проезжала.
У большого рассказа есть и поддельный адресат. Бахтин заметил35, что всякий, кто говорит всерьёз, рассчитывает не только на того, к кому обращается. Он ждёт еще и высшего понимания — от третьего, который будто стоит над разговором, от нададресата. В разные эпохи это бог, абсолютная истина, суд беспристрастной совести, народ, суд истории, наука…
Бахтин нададресат не осуждал. Он нужен каждому, кто боится остаться непонятым: если не поймут собеседники, поймёт высшая инстанция — истина, бог, история. Большой рассказ начинается там, где третий вытесняет второго — живого собеседника. «История рассудит» — и переспрашивать больше нечего. У суда истории не спросишь, где он стоял. Мировая душа из письма Гегеля сказана именно ему, через голову Нитхаммера.
Как большой рассказ обходиться с фактами, видно на фразе, которую знают все: «в Средние века верили, что Земля плоская». Спросим её адрес. Он ведёт не в средневековую книгу, а в 1828 год.
Тогда Вашингтон Ирвинг36, автор «Легенды о Сонной Лощине», выпустил жизнеописание Колумба, больше похожее на роман. В нем ученые монахи на совете в Саламанке возражают Колумбу, что Земля не может быть шаром. Эта сцена — в фальсификация Ирвинга. Её подхватили, и на ней и похожих сюжетах Джон Дрейпер в 1874 году и Эндрю Уайт в 1896м37 построили книги о войне науки с богословием.
А что говорят адреса самого Средневековья? В VII веке Беда Достопочтенный38 писал, что Земля круглая не как щит, а как мяч. Учебник Сакробоско «О сфере»39, написанный около 1230 года, веками читали в университетах Европы. У Данте в последней песни «Ада»40 путники проходят центр Земли — точку, к которой со всех сторон тянутся тяжести.
Колумб в Саламанке спорил с монахами не о форме Земли, а о её размере. Он считал, что до Азии на запад плыть недалеко, а его противники — что далеко. Правы были противники: до Японии было раза в четыре дальше, чем думал Колумб. Он уцелел потому, что на пути оказалась Америка, о которой в Европе не знали.
Тараном в споре науки с верой был двойник факта — утверждение без адреса. Обращено оно было к нададресату — прогрессу, через голову читателя, который мог бы проверить. Такое утверждение не проверяют, на его стороне просто стоят.
Лиотар заметил неудобную вещь41: наука Нового времени сама опиралась на большие рассказы. Без рассказа она не могла обьяснить, почему её знание — настоящее. Факт, который «говорит сам за себя», тоже пришёл вместе с рассказом. У Огюста Конта положительное знание венчает историю человечества, которое прошло через богословие и метафизику. Большой рассказ не только усыновляет факты-сироты, но и сам их делает — стирает подпись, дату и место и превращает в примеры.
Малый рассказ устроен иначе. Сказитель кашинауа42, народа на западе Амазонии, начинает всегда одинаково: вот история такого-то, ка я её всегда слышал. Кончает он тоже одинаково — называет себя. У такого рассказа есть и цепочка, и подпись. Граница проходит не между фактом и рассказом, а между подписанным и неподписанным.
Сам Лиотар опровергал большие рассказы именами с датами43. Учение о том, что все действуют разумно, опровергает «Освенцим». Учение о том, что всё пролетарское — коммунистическое, опровергает «Берлин 1953» и «Будапешт» 1956»: рабочие восстали против партии. «Май 1968» опровергает парламентский либерализм, кризис 1929 года — экономический. Имя с датой — это адрес. Туда можно прийти, там кто-то был.
Большой рассказ ставит на место адреса Историю, а на место адресата — её суд. Опровергаю его адреса.
Вопрос, на который некому ответить
Остаётся самый трудный случай. До сих пор я исходил из того, что вопрос «кто там был?» кто-то может ответить. А если тех, кто был там, убили — именно для того, чтобы отвечать было некому?
С такого случая Лиотар начинает книгу «Распря»44. Отрицатель Холокоста Робер Фориссон пишет, что изучил тысячи документов и не нашёл ни одного бывшего узника, который видел бы газовую камеру своими глазами. Лиотар показывает, как устроена ловушка. Увидеть, как камера убивает, мог только тот, кого она убила. А мертвые не свидетельствуют. Если факт держится только на том, кто видел, отрицатель выигрывает везде, где свидетелей уничтожили.
Примо Леви, переживший Освенцим45, говорил о том же — с другой стороны. Настоящие свидетели, писал он, — не мы, уцелевшие. Настоящие — те, кто дошёл до дна и не вернулся или вернулся немым. Мы говорил вместо них, по доверенности.
Отрицатель поступает так же, как О’Брайен. Он задет правильный вопрос — «кто видел?» не затем, чтобы пошли и посмотрели. Ему нужно, чтобы отсутствие свидетеля стало отсутствием факта. Тогда и спрашивать будет не о чем. Честный вопрос отличить от такого просто: Честный ведёт на место, а такой закрывает дорогу.
Мой тезис здесь держится, потому что он, как я говорил с самого начала, о вопросе, а не об ответе. Кто был в газовой камере? Ответ есть — те, кто больше не могут говорить. Их привозили по спискам и расписаниям, и они не вернулись. Само их отсутствие отвечает на вопрос «кто там был?». Вопрос не рушиться от того, что те, кто мог ответить, мертвы.
За отсутствующих подписываются другие. Уцелевший, который говорит по доверенности. Историк, который читает следы — приказы, графики поездов, развалины печей. Архив. Поэтому последнее преступление большого рассказа — уничтожение адресов: сначала людей, потом следов. В январе 1945 года эсэсовцы взорвали крематории Биркенау.
Залман Градовский46 был в зондеркоманде Биркенау — среди узников, которых заставляли работать у газовых камер и печей. Его родителей и жену убили вскоре после прибытия в лагерь. Он видел, как работают газовые камеры, — именно этого требует Фориссон. Он писал на идише и закапывал рукописи в землю у крематориев.
Седьмого октября 1944 года зондеркоманда подняла восстание, и Градовский, по всей видимости, тогда же погиб. Первую его рукопись выкопали 5 марта 1945 года у развалин крематория III. Место знал уцелевший из той же команды — Шломо Драгон.
Градовский писал «свободному гражданину мира» —тому, кто найдёт. Он просил искать везде, в каждом клочке этой земли. Своего адресата он не знал и не мог знать. Свидетельство пережило свидетеля, потому что у него был адрес — Градовский, Биркенау, 1944 год — и адресат, который ещё должен был прийти.
Этот будущий читатель — не нададресат. Нададресат — высшее понимание, которому никуда не нужно приходить. Читатель Градовского должен прийти на место. Выкопать, прочитать и проверить. Это адресат, которого ещё нет.
У Хайдеггера есть описание47, которое здесь нужно. Умерший писал он, не просто исчез: в скорби и памяти живые еще остаются с ним. Я беру это описание, но не вывод, который Хайдеггер из него делает. На вопрос «кто там был» можно ответить именами тех, кто ответить уже не может.
У Лиотара есть понятие для такого случая — ущерб, вместе с которым уничтожены средства его доказать. Здесь Лиотар ближе всего к этой статье. Мой ответ ему такой: вопрос о присутствии включает мёртвых, а адресат свидетельства может ещё не родиться.
Вопрос переживает уничтожение ответа.
Сегодня — и где стою я
Лиотар знал это лучше многих. Но метод статьи можно обратить и на него. Где стоял он сам, когда объявил, что большим рассказам больше не верят? «Состояние постмодерна» — доклад о знании, который заказал Совет университета Квебека. Написал его парижский профессор, который десять лет провёл в организации «Социализм или варварство», а потом расстался с марксизмом. Из этой точки большие рассказы могли казаться мёртвыми: свой он уже похоронил. А через десять лет Фрэнсис Фукуяма объявил конец истории48. Вслед за Александром Кожевом он писал, что Гегель увидел этот конец в 1806 году — в победе Наполеона при Йене. Большие рассказы не умерли, они сменили носителей. Теперь они цивилизационные, национальные, технические — очень часто о машине, которая вот-вот всё решит или всё погубит.
За десятилетия появились новые способы стереть адрес, но и старые не исчезли.
Первый способ — пожатие плечами: «не всё так однозначно». Большой рассказ стирает адрес вверх, к Истории, заговора — вниз, к «ним». Пожатие плечами стирает его вбок. Оно не спорит с фактом и не предлагает своего рассказа. Оно объявляет все адреса одинаково туманными, и вопрос «кто там был?» начинает казаться наивным.
Второй способ — данные. Он старый, но за эти годы вырос до размеров мира. Само слово обещает, что их дали сами вещи, и в этом их сила: у них будто бы и спрашивать некого. История слова говорит другое. Как показал Дэниель Розенберг49, данными долго называли то, что дано до рассуждения, — условия задачи, исходные посылки спора. Их давал не мир, а собеседник. Ложный факт перестаёт быть фактом, замечает Розенберг, а ложные данные остаются данными.
Об этом и название сборника 2013 года — ««Сырые данные» оксюморон»50. Его составительница Лиза Гительман взяла эти слова у Джеффри Боукера. Сырыми данными не бывают. Прежде чем их собрать, кто-то решил, что считать, где, когда, каким прибором и зачем. Каждое такое решение — чей-то адрес.
Это видно уже на лондонских сводках смертей XVII века. Причину смерти в них записывали дозновательницы — пожилые женщины, которых приход посылал к умершему. Торговец галантереей Джон Граунт51, с которого начинается демография, в 1662 году честно описал, откуда берутся его числа. После кружки эля и платы вдвое больше обычной, писал он, дозновательница не отличит чахотку от лихорадки.
С сифилисом было хуже. Из 229 250 смертей, которые разобрал Граунт, от сифилиса значатся 392, остальные проводили как язвы и нарывы. Эту болезнь, замечает он, указывали только у тех, ког не любили, да у тех, у кого болезнь съела нос. В таблице ничего этого не видно, видны только числа. Граунта цитируют до сих пор потому, что он оставил адрес своих чисел.
Адресат у данных тоже особый. Во время чумы лондонские сводки, писал Граунт, читали, чтобы богатые решили, пора ли уезжать из города, а торговцы прикинули, какой будет торговля. Читатель сводки не переспрашивал составителя — он решал о многих сразу. Сегодня данные о нас читают те, кто решает о нас. А мы для них — то, что считают и на что целятся.
Это не значит, что данным нельзя верить. Но к ним нужен тот же вопрос, что к факту: кто считал, где, когда и как. Таблица без ответа на него — слух, записанный цифрами.
Третий способ стереть адрес — машинный текст. Его фраза обращена к тому, кто спросил, но за ней никто не стоял. Она сложена из множества чужих высказываний, у которых стерты адреса. Адресат у неё есть, адреса нет — это новый двойник факта. Фактом она становиться, только когда адресат её берет, проверяет и отвечает за нёё сам. Тогда он становиться адресом — как тот, кто сам сверлил лунку на пруду.
Теперь можно сказать, где в факте воля. Ханна Аренд писала52, что ложь — всегда действие: лжец пытается переписать то, что было. Говорящий правду обычно не действует, он лишь сообщает, что есть. Но где все лгут обо всём существенном, говорящий правду, знает он это или нет, уже начал действовать.
Факт — волевое утверждение, но воля в нём двойная. Воля адреса — в ответе: «я там был» связывает того, кто это сказал, и его можно переспросить. Воля адресата — в вопросе. Задать его бывает труднее, чем ответить.
Спросить «кто это видел?» там, где спрашивать не принято, — уже поступок.
Статья должна ответить и на собственный вопрос. Её адрес — где стою я. В Йене, на Бедфордском канале, в Александрии я не был. Я шел по тем адресам, до которых мог дойти, —письмам, отчётам, исследованиям — и называю их в сносках. Адресат —читатель, которому сноски дают дорогу.
И последнее — Йена. Мировая душа не умирает: у неё нет другого адреса, кроме рассказа. Назавтра после письма Нитхаммеру, 14 октября 1806 года. Под Йеной был бой — тот самый, в котором кто-то увидит конец истории. Там умирали люди, и у каждого было имя и кто-то, кто ждал вестей. У большого рассказа нет смертного рассказчика и нет адресата, который ждёт. У факта они есть.
Примечаения
Гегель — Нитхаммеру, Йена, 13 октября 1806 года. Briefe von und an Hegel, hrsg. von J. Hoffmeister, Bd. 1 (Hamburg: Meiner, 1952) ↩︎
В письме Weltseele, «мировая душа», а не Weltgeist, «мировой дух». Сокращённый пересказ — «мировая душа на коне» — появился в печати в 1859 году как анекдот о Гегеле. В русских и английских пересказах (world spirit on horseback) душа обычно становится духом. ↩︎
Ж.-Ф. Лиотар, «Состояние постмодерна» (1979), гл. 9: два рассказа, которыми узаконивали знание, — об освобождении человечества и о жизни духа. ↩︎
М. Хайдеггер, «Бытие и время», пер. В. В. Бибихина (М.: Ad Marginem, 1997). ↩︎
Q. Meillassoux, Après la finitude (Paris: Seuil, 2006), гл. 1: высказывания о том, что было до появления жизни и мысли (énoncés ancestraux), и следы такого прошлого (archi-fossiles). Русский перевод: К. Мейясу, «После конечности. Эссе о необходимости контингентности» (2015). ↩︎
C. Patterson, «Age of meteorites and the Earth», Geochimica et Cosmochimica Acta 10, no. 4 (1956): 230–237. Анализ закончен в 1953 году в Калифорнийском технологическом институте; изотопы свинца измерены на масс-спектрометре Аргоннской национальной лаборатории. Результат — 4,55 млрд лет ± 70 млн. ↩︎
М. М. Бахтин, «Проблема текста» (в кн.: «Эстетика словесного творчества», М.: Искусство, 1979). ↩︎
B. Latour, «Why Has Critique Run out of Steam? From Matters of Fact to Matters of Concern», Critical Inquiry 30, no. 2 (2004): 225–248. ↩︎
O. Neurath, «Protokollsätze», Erkenntnis 3 (1932/33) ↩︎
M. Schlick, «Über das Fundament der Erkenntnis», Erkenntnis 4 (1934). Такие высказывания Шлик называл констатациями (Konstatierungen). Понять констатацию и проверить её — одно действие, поэтому сомневаться в ней нельзя; но записать её нельзя тоже. Записанное — уже протокольное предложение о том, что кто-то сделал констатацию, а оно, как всякая гипотеза, может оказаться ложным ↩︎
K. Popper, Logik der Forschung (Wien: Springer, 1934), гл. V. ↩︎
Источник метода — Клеомед, «О круговращении небесных тел», I, 7: тень в Александрии — пятидесятая часть круга, расстояние до Сиены — 5000 стадиев, окружность Земли — 250 000 стадиев. ↩︎
Э. Гуссерль, «Картезианские размышления» (1931), §43: мир, который есть «для каждого»; §49: объективный мир — один и тот же мир для всех субъектов. ↩︎
Доказательство объявлено в 1976 году, опубликовано в Illinois Journal of Mathematics 21 (1977); компьютер проверил 1834 конфигурации (позже их число сократили до 1482). Принимать ли доказательство, которое нельзя проследить вручную, спорили долго; см. T. Tymoczko, «The Four-Color Problem and Its Philosophical Significance», The Journal of Philosophy 76 (1979). Новое доказательство — Н. Робертсон, Д. Сандерс, П. Сеймур, Р. Томас (1996–1997; 633 конфигурации); формальная проверка в системе Coq — Ж. Гонтье и Б. Вернер (2005) ↩︎
Земмельвейс — «Этиология, понятие и профилактика родильной горячки» (1861). ↩︎
B. P. Abbott et al. (LIGO Scientific Collaboration and Virgo Collaboration), «Observation of Gravitational Waves from a Binary Black Hole Merger», Physical Review Letters 116, 061102 (2016). ↩︎
М. Хайдеггер, «Бытие и время», §27; у Бибихина — «люди», в цикле эссе — «как все». Там же: в повседневности на вопрос «кто?» отвечает das Man, и оно — никто (das Niemand). ↩︎
«Бытие и время», §12 и §29. Фактичность присутствия (Faktizität) Хайдеггер отличает от фактической наличности вещи (Tatsächlichkeit) и связывает с заброшенностью (Geworfenheit): присутствие всегда застаёт себя уже существующим и уже где-то. ↩︎
«Бытие и время», §79: датируемость (Datierbarkeit) всякого «сейчас». Как эта датируемость выравнивается в череду пустых «сейчас», — §§80–81. ↩︎
«Бытие и время», §24: место в кругу дел (Platz) превращается в точку однородного пространства (Stelle), когда у окружающего мира отнимают его мирность. ↩︎
«Бытие и время», §33: высказывание — производный способ толкования. У высказывания три значения: показывание, определение и сообщение — дать другому увидеть вместе с собой. Об истине — §44. ↩︎
М. М. Бахтин, «Проблема речевых жанров» (в кн.: «Эстетика словесного творчества», М.: Искусство, 1979), с. 275–279: законченное высказывание имеет автора и адресата, и без обращённости к кому-либо его нет. ↩︎
«Бытие и время», §35 (Gerede); о том, что при передаче дальше показанное может снова скрыться, — §33. ↩︎
L. Fleck, Entstehung und Entwicklung einer wissenschaftlichen Tatsache. Einführung in die Lehre vom Denkstil und Denkkollektiv (Basel: Benno Schwabe, 1935). Русский перевод: Л. Флек, «Возникновение и развитие научного факта» (М.: Дело, 1999). ↩︎
J. Derrida, «Signature événement contexte» (1971), в кн.: Marges de la philosophie (Paris: Minuit, 1972). Письмо должно действовать и оставаться читаемым, даже когда его автор «больше не отвечает» (англ. пер.: Margins of Philosophy, trans. A. Bass, Chicago, 1982, p. 316). Письменная подпись предполагает, что подписавшего нет рядом, и работает, только если её можно повторить, — в конце той же статьи. ↩︎
Вавилонский Талмуд, Мегила 15а: «И сказал рабби Элазар, сказал рабби Ханина: всякий, кто говорит что-либо от имени сказавшего, приносит миру избавление». ↩︎
М. М. Бахтин, «К философии поступка» (начало 1920-х годов; впервые — в кн.: «Философия и социология науки и техники. Ежегодник 1984–1985». М.: Наука, 1986) ↩︎
Т. Кун, «Структура научных революций» (1962), гл. XI: учебник сокращает для учёного историю его дисциплины и ставит на её место историю. ↩︎
F. Jameson, «Cognitive Mapping», в кн.: C. Nelson, L. Grossberg (eds.), Marxism and the Interpretation of Culture (Urbana: University of Illinois Press, 1988). ↩︎
Отклонение шара от касательной плоскости на расстоянии d — около d²/2R. При d = 1 км и радиусе Земли R ≈ 6371 км это около 8 см на дальнем краю; наибольший зазор между дугой и прямой в километр — около 2 см. ↩︎
Лактанций, «Божественные установления», III, 24 («Об антиподах, о небе и о звёздах») ↩︎
Parallax [S. B. Rowbotham], Zetetic Astronomy (1849); расширенное издание — Earth Not a Globe (1865). ↩︎
A. R. Wallace, My Life (London, 1905), т. II ↩︎
Дж. Оруэлл, «1984» (1949), ч. III, гл. 3 ↩︎
М. М. Бахтин, «Проблема текста» (в кн.: «Эстетика словесного творчества», М.: Искусство, 1979). ↩︎
W. Irving, A History of the Life and Voyages of Christopher Columbus (1828), кн. II, гл. IV. ↩︎
J. W. Draper, History of the Conflict between Religion and Science (1874); A. D. White, A History of the Warfare of Science with Theology in Christendom (1896), гл. II. ↩︎
Беда, «О счёте времени» (De temporum ratione, 725), гл. 32: Земля круглая «не как щит», а «как мяч» (non… quasi instar scuti… sed instar potius pilae). ↩︎
Johannes de Sacrobosco, De sphaera mundi (ок. 1230); университетский учебник астрономии до XVII века. ↩︎
Данте, «Ад», XXXIV, 110–111: «il punto / al qual si traggon d’ogne parte i pesi» — «точка, к которой со всех сторон тянутся тяжести». ↩︎
Ж.-Ф. Лиотар, «Состояние постмодерна» (1979), §7: научное знание не может знать и дать знать, что оно истинное знание, не прибегая к рассказу, который для него вовсе не знание. ↩︎
«Состояние постмодерна», §6; Лиотар берёт пример у А.-М. д’Анса (Le Dit des vrais hommes, 1978) ↩︎
Ж.-Ф. Лиотар, «Missive sur l’histoire universelle» (1984), в кн.: Le Postmoderne expliqué aux enfants (Paris: Galilée, 1986). ↩︎
J.-F. Lyotard, Le Différend (Paris: Minuit, 1983), §2. ↩︎
P. Levi, I sommersi e i salvati (1986), гл. «Стыд»: «Lo ripeto, non siamo noi, i superstiti, i testimoni veri»; говорить «по доверенности» — per delega. Русский перевод: П. Леви, «Канувшие и спасённые» (2010). ↩︎
Государственный музей Аушвиц-Биркенау: из гродненского гетто его вместе с семьёй депортировали в декабре 1942 года; первую рукопись 5 марта 1945 года нашёл у крематория III Шломо Драгон; издание музея — From the Heart of Hell (2018). Русские издания: З. Градовский, «В сердцевине ада» (2010); П. Полян, «Свитки из пепла» (2013). ↩︎
«Бытие и время», §47: оставшиеся пребывают с умершим «в скорбно-поминающем» (trauernd-gedenkend) пребывании при нём . ↩︎
F. Fukuyama, «The End of History?», The National Interest, Summer 1989. ↩︎
D. Rosenberg, «Data before the Fact», в кн.: L. Gitelman (ed.), «Raw Data» Is an Oxymoron (Cambridge, MA: MIT Press, 2013). ↩︎
L. Gitelman (ed.), «Raw Data» Is an Oxymoron (2013). Во введении Гительман и Джексон пишут, что данные всегда уже «приготовлены» и никогда не бывают вполне «сырыми». ↩︎
J. Graunt, Natural and Political Observations… upon the Bills of Mortality (London, 1662). ↩︎
H. Arendt, «Truth and Politics» (1967), разд. IV. ↩︎
Кто осилил этот текст, отпишитесь пожалуйста 😊