Бои за Выселки⁠⁠

Переночевав в станице Березанская, рано утром 2 марта 1918 года Добровольческая армия Корнилова продолжила свой поход на Екатеринодар.
На чёрных полях зеленеют всходы. Капитан Сергей Переверзев, рядовой Корниловского полка, думает: «А в Питере, наверное, снег лежит». Мысли его перекинулись в Ростов: как там тёща с сыном. Тестя и жену убили красные, им, видите ли, не понравилась их культурная интеллигентная речь, матом ругаться не умели, вежливо отвечали на вопросы. Тестя сразу убили, жену сначала изнасиловали, потом пристрелили. Так что тёща и сын — это единственные родные люди для него на всём белом свете. Взяли ли Ростов немцы? Тёща с сыном должна была после взятия немцами Ростова, пробраться сначала в Берлин, а оттуда в Париж.
Мимо прошагал Партизанский полк. Знакомый Переверзева, командир взвода, полковник Зимин, помахал ему рукой и весело прокричал:
— Вы там, на Выселках не задерживайтесь.
— Не беспокойся, Виктор, догоним.
Корниловскому полку, артиллерии и коннице поручено взять станцию Выселки, они идут прямо, остальная армия сворачивает направо, идёт на Журавскую.
Колонна Корниловского полка вышла из-за холмов. Перед ними станция. Над ними тут же разорвалась шрапнель.
«Заметили!» — с досадой подумал Переверзев.
— В цепь! — раздалась команда. — Вперёд!
Полк развернулся и цепью пошёл по полю к станции. Навстречу им развернулись цепи красных. Визжат шрапнели, рвутся снаряды, свистят пули. Цепь корниловцев залегла, открыла огонь. Наконец развернулась артиллерия Добровольческой армии. Артиллерия большевиков вскоре смолкла, добровольческая артиллерия перенесла свой огонь по цепям красных. Из ложбины вылетела конница белых, развернулась лавой, сверкнули клинки на солнце.
— Бегут! Бегут!
Цепь корниловцев поднялась и с рёвом бросилась вперёд. Впереди станция. Сёстры Мерсье вытащили вперёд пулемёт «Максим», залегли.
«Тра-та-та» — заработал пулемёт, фигурки красногвардейцев на железнодорожном полотне сгибаются, падают. Белые догоняют — в штыки! Красногвардейцы, молоденькие мальчишки, оборачиваются, на глазах слёзы: «Дяденьки, пощадите!» Но пощады нет. Озверев от крови, белые колют штыками, добивают раненых из наганов.
— Куда тебя ударить? В живот? В грудь? Ну? Говори!
— Дяденька, не надо! — на глазах у молоденького красногвардейца слёзы, закрывается руками от направленного на него штыка.
— На! Сука!
Красный со стоном падает, белый освобождает штык и бежит дальше.
— Смотрите, самые тру́сы в бою, самые звери после боя, — говорит кто-то.
— Нас бы тоже не пощадили, — огрызаются в ответ.

Комиссар Урин с пулемётными лентами мечется перед отступающими красногвардейцами.
— Куда, вы, товарищи? Вот патроны, товарищи. Что же вы, товарищи?
Его не слушают, обходят, обтекают мимо, он уговаривает, чуть не плачет. Натыкается на белых. Генерал Дубовицкий левой рукой отобрал пулемётные ленты:
— Патроны нам кстати. Руки подними. Комиссар? Вижу — комиссар.
На Урине чёрная кожаная тужурка, солдатские галифе и офицерские сапоги, чёрная щетина на щеках, на вид ему лет сорок пять.
— Ты, комиссар?
— Я, товарищ …
— Я тебе сейчас дам, товарищ! — генерал замахивается, но не бьёт.
Урин растерянно заморгал глазами.
Подвели второго комиссара, видно, контуженного: в винтовку вцепился, не отдаёт, ударили в лицо, вроде как обмяк. На правой ляжке его свежая колотая рана штыком, хромает.
— А ну, бегите, оба, — приказывает Дубовицкий.
Урин удивлённо смотрит, ничего не понимает, слегка укололи штыком:
— А ну, беги, мать твою!
Урин побежал, оглядываясь, второй — стоит.
— И ты беги.
— Да чего бегать? Здесь кончайте.
— Какой разговорчивый. Как фамилия?
— Дорошенко.
— Хохол. Господа, отведите его в штаб к Корнилову, может быть, скажет чего интересного.
— Перевязать бы его надо, — говорит прапорщик Люшин, — я его уколол тут.
— Что же вы, прапорщик, так  неосторожно, — в голосе генерала издёвка, — ай-я-яй. Ведите его к Корнилову, перевяжете по дороге.
Дорошенке ловко скрутили руки за спиной, Люшин толкнул его, повёл в Журавскую.
— Уйдёт, ваше высокоблагородие.
Это про Урина
— Стреляйте.
Грянул недружный залп. Урин оглянулся, побежал быстрее.
— Уйдёт! Стреляйте, господа.
Залп, Урин как будто наткнулся на что-то, упал, но через мгновение попытался подняться.
— Эх, господа, — с укоризной произнёс генерал и побежал к упавшему комиссару.
Он бежал старчески неловко по ледяной тропинке: то размахивая нелепо руками, то опираясь на приклад винтовки. Добежал, Урин с земли что-то говорил, отчаянно жестикулируя, Дубовицкий слушал, кивал, не спеша достал наган, выстрелил комиссару в голову, потом ещё и ещё. Из головы Урина что-то полетело вверх.
— Эх, генерал. Зачем же так много патронов тратить на одного комиссара?
— Что это с генералом? — спросил Переверзев. — Он же всегда был выдержанным и спокойным.
— Внучку вчера схоронил. Она ещё с Ростова хворала. Ей бы в тепле полежать неделю, чай с малиной попить, а не мотаться по степи. В Ольгинской на отдыхе ей как будто легче стало, а вчера вот схоронили.
— Она с какого года?
— С десятого.
— Восемь лет.
— Нет ей восьми лет, и не будет.
Вошли в ближайший дом погреться. Хозяйка  перепугано мечется по комнате.
— Батюшки! Батюшки! Что же это делается? Бельё крадут. Я женщина бедная.
— Какое бельё?
В соседней комнате штабс-капитан Журавлёв стоит перед открытым сундуком и невозмутимо запихивает в свой вещевой мешок пару мужского нижнего белья.
— Что это значит, штабс-капитан? — грозно спросил Переверзев. — Отдайте бельё. Какой вы офицер после этого?
— У меня нет ни одной пары нижнего белья. Если бы у вас не было, вы бы так не орали.
— У меня нет ни одной пары, — возмущённо кричит какой-то прапорщик, — вы не офицер, вы бандит.
— Да подавитесь вы своим бельём.
Штабс-капитан зло бросает бельё в сундук.
— Большевики всё выгребают, — сказал он, — а вам пары белья жалко. В станице, недалеко от Тихорецкой, знаете, что они учудили? Пришли красные матросики, а в станице перед этим другая банда красных побывала — хохлы, с Украины от германцев улепётывали, казачков до нитки обобрали. Так матросикам взбрела блажь в голову девичьей честью контрибуцию со станичников взять, больше брать было нечего. А вы — бельё!
— Откуда вы это знаете, штабс-капитан?
— Так половина станичников у нас.
— А другая половина?
— С Сорокиным ушли. Он шёл на соединение с Автономовым и наткнулся на это безобразие и порубал всех морячков. Только он казаков берёт справных, чтобы на боевых конях были и при оружии. А вся голытьба к нам ушла. Вот такие вот парадоксы гражданской войны.

Прапорщик Люшин ведёт пленного, по дороге встретилась сестра милосердия Дина Дюбуа. Она шагала рядом с подводой, на ходу управляла лошадью. На подводе лежит кадет лет шестнадцати-восемнадцати с широко открытыми от боли глазами.
— Куда его?
— В живот шрапнелью.
Кадет в изнеможении закрывает глаза, дёргается всем телом, затихает.
— Умер?
— Да.
— Диана Романовна, перевяжите, пожалуйста, товарища Дорошенко. Красный комиссар, между прочим.
Дина молча наложила повязку на ногу комиссара.
— Вы куда направляетесь, Диана Романовна?
— В Журавскую.
— Что ж, вместе пойдём, если вы не возражаете. А где ваши подруги Таня и Варя? С нами в цепи лежали, хотя говорили им: «Не лезьте». Да куда там.
Дина улыбнулась.
— Сколько вам лет, Диана Романовна? Извините.
— Двадцать восемь.
— А им ещё двадцати нет.
— А вам сколько, прапорщик?
— Двадцать три.
— О, вы старый опытный воин. В станице они, князя Чичуа хоронят.
— Да, жалко князя, погиб в первый день весны. А для его невесты в Тифлисе он ещё живой.

Станция и посёлок взяты с небольшими потерями.
Вечером, оставив в посёлке Первый Кавалерийский дивизион полковника Гершельмана, Добровольческая армия двинулась к станице Журавской, оставила там Партизанский полк, а сама расположилась в хуторе Малёванный.

Василий Сергеевич Гершельман скептически оглядел свой дивизион, состоящий из двух эскадронов, по шестьдесят человек в каждом. В первом эскадроне ещё ничего — его сослуживцы уланы, есть гусары, драгуны, казаки. А во втором на конфискованных лошадях мальчишки-юнкера — в седлах держаться плохо, сабель нет. И как удерживать посёлок такими силами? Всё, что он мог сделать, так это разослать разъезды, по семь человек в каждом, из первого эскадрона. Второму эскадрону было приказано выстроиться в линию, достать винтовки и быть готовым к развороту всем строем.
«Если повезёт, — подумал полковник Гершельман, — то мы проведём всю ночь в сёдлах».
Сотник Андрей Абрамов вёл свой разъезд вдоль железнодорожного полотна, справа от него. С ним увязалась баронесса София де Боде, ординарец Гершельмана. Она скакала рядом.
— Зря вы, Софья Николаевна, с Василием Сергеевичем не остались. Опасно тут.
— Так мы на войне, сотник.
— Вот именно. Не нравится мне эта тишина. А темнота какая! Стойте здесь, братцы, а я на вон тот холм заберусь, может, чего увижу.
— Я с вами.
Абрамов тяжело вздохнул:
— Ладно, поехали.
Они въехали на холм. Темнота, на небе звёзды. Абрамов указал Софье налево:
— Вон там, вдалеке, темнота вроде гуще и шевелится, — сказал он шёпотом.
Софья ничего не увидела, зато услышала.
— Бронепоезд, — прошептала она.
— Где?
— Там впереди, тихо-тихо идёт.
Абрамов прислушался — вроде да. Месяц медленно выполз из-за тучи и осветил паровоз и вагоны.
— Это не бронепоезд, — прошептала Софья.
— Конница! Уходим.
Вдоль полотна шла кавалерия, а за ней тихо полз паровоз.
Сотник засунул четыре пальца в рот, и над чёрной степью раздался лихой разбойничий свист. Казачий разъезд всё понял и стал разворачиваться. Красные их заметили, зазвучала тревожно труба, началась погоня.
— Летим, Соня, дай бог, чтоб от своих не отрезали.
Паровоз остановился, из вагонов стали выпрыгивать пехотинцы.
Нагнувшись к шеям своих коней, Абрамов и де Боде мчались к своим. Андрей молил Бога, чтобы лошади не споткнулись, чтобы под копытами не попались норы, камни и прочее. Красные их не видели. Они оба в чёрных бурках, в чёрных папахах, на вороных лошадях. Красные скакали, на ходу стреляли по разъезду, казаки огрызались винтовочным огнём. Вот разъезд въехал на железнодорожное полотно и скрылся за ним. Красные ещё были далеко, и вот в этот разрыв влетели Андрей и Софья, лошади их не подвели, вынесли, догнали своих. Сотник, злорадно улыбаясь, оглянулся. Ох, зря! Белая полоска на папахе выдала его. Раздался дружный залп. Слава Богу, мимо! Они скрылись за полотном.
Гершельман понял, что происходит, и развернул конных юнкеров на выстрелы.
Казачий разъезд нёсся на дивизион.
— Готовсь! — скомандовал Гершельман.
Разъезд рванул в стороны, за ним скакали красные кавалеристы.
— Пли!
Раздался дружный залп, красные повылетали с сёдел.
— Ну, дай Бог ноги! — сказал Василий Сергеевич, и Первый Кавалерийский дивизион галопом стремился к станице Журавской.
Красные отстали.

Корнилову доклад Гершельмана абсолютно не понравился: и красная кавалерия, и эшелон с красногвардейцами. И то, что другой разъезд тоже заметил движущийся с юга в Выселки бронепоезд.
За несколько часов до этого к Корнилову привели захваченного в плен красного комиссара.
Комиссар со скрученными за спиной руками спокойно смотрел на Верховного главнокомандующего. Они были ровесники.
— Зачем вы мне его привели? — спросил недовольно Корнилов. — Шлёпнули бы его где-нибудь по дороге. Увести его!
— Вы тоже долго не проживёте, — сказал комиссар в спину Корнилова.
Тот обернулся:
— Это почему?
— Екатеринодар взят нашими войсками! — чётко произнёс пленный.
— Что!?
— Вчера, четырнадцатого марта …
— Какое четырнадцатое? Сегодня второе.
— У вас второе, у нас пятнадцатое… Кубанская Рада бежала в неизвестном направлении.
— Врёшь!
— Зачем мне врать?
— Слухи об этом давно ходят, да не подтверждаются.
— Сейчас это факт! Автономов будет ждать вас в Екатеринодаре. Сорокин должен вот-вот появиться здесь. Вас зажмут в клещи и раздавят! Лучше сдаться прямо сейчас. Я могу гарантировать вам жизнь.
— Чрезвычайно тронут вашей заботой, — насмешливо сказал Корнилов.
— С самого Ростова, — сказал Романовский, — нас зажимают, зажимают в клещи, но никак не раздавят.
— Да, — согласился с ним Корнилов.
— Но не в этот раз, — упрямо мотнул головой пленный.
— Я не буду с вами спорить, господин комиссар, что с нами будет, вы всё равно не узнаете. Расстрелять!
Начальник конвоя Корнилова полковник Григорьев замялся в дверях:
— Патроны бы поберечь, Лавр Георгиевич. Лучше повесить.
— Владимир Дмитриевич, делайте, как считаете нужным.
Корнилову неприятно это обсуждать. Пленного увели.
— Если не врёт, — сказал главнокомандующий, — то положение наше…
— Как обычно! — Романовский прервал.
— Соглашусь с вами, Иван Павлович. Но какова численность противника?
— Какова бы она ни была, — сказал Деникин, — у нас только один путь — вперёд! Мы находимся в стратегическом окружении. Тыла у нас нет.
— Это так. А вы что думаете, Михаил Васильевич? — Корнилов посмотрел на Алексеева.
— Думаю, что до подтверждения данных сведений, не менять намеченного плана и двигаться на Екатеринодар, — ответил Алексеев.
— Соглашусь с вами, Михаил Васильевич. Выселки надо взять! Пусть этот Сорокин гадает — куда мы направляемся, на Екатеринодар или на Терек. Пишите приказ. Богаевскому на рассвете надлежит атаковать посёлок. Придать в его распоряжение артиллерию.

Вечером повалил снег. От станицы Журавская до Выселок три часа ходу, рассветает в шесть часов утра. Богаевский решил выйти в три часа, дав своему полку отдохнуть хоть немного. Будить начали в два часа. Полк просыпаться не хотел. Разбуженные, непонимающе смотрели на будивших и тут же валились на сено и засыпали снова. Кое-как построились и вышли в четыре утра.
Ночь выдалась холодная, звёзды погасли, голодный и не выспавшийся полк хмуро шагал по дороге на Выселки. Стало уже довольно светло, когда полк подошёл к цели. Орудийная батарея опаздывала.
В утренней тишине отчётливо и громко прозвучали звуки кавалерийской трубы. Партизанский полк обнаружили и встретили ураганным огнём. Полк пошёл в атаку. Красное солнце встало на востоке, его лучи били белым в глаза, мешая, целиться. Красные, как в тире, спокойно расстреливали белогвардейцев. Особенно сильно досталось на правом фланге Юнкерскому полку, где были в основном бывшие партизаны Василия Чернецова. Красные вытащили пулемёт, завязалась перестрелка.
Зимин со своим отрядом лежал на холодной, покрытой свежевыпавшим снегом, земле. Дрожало всё, что могло дрожать, каждая клеточка организма. Винтовка в руках ходила ходуном. Целились в белый свет, как в копеечку, стреляли в сторону пулемёта, стрельба эта отвлекала пулемётчика и не давала прицелиться.
Два друга Коля и Юра из бывших партизан Чернецова лежали на снегу. Им по шестнадцать лет. Холодно.
— И чего лежим, — зло шептал Юра, — в атаку надо.
— Ты что, Юрка, пулемёт.
— Мы так замёрзнем раньше.
Наконец подоспела помощь.
Правее идут цепи Офицерского полка, чуть отстав от него, едет конный отряд с трёхцветным флагом — это Корнилов со штабом, а за ним, чуть впереди, пошёл в атаку Корниловский полк.
— Ну, что лежим? — спросил Юра. — В атаку!
Он поднялся, винтовку выставил вперёд и юношеским фальцетом запел:

Дружно, корниловцы, в ногу!
С нами Корнилов идёт.
Спасёт он, поверьте, Отчизну,
Не выдаст он русский народ

— Юрка, ложись, убьют! — кричал Коля.
Юра не слышал. Трещали выстрелы. Вдруг Юра остановился и неловко завалился на бок. Коля захлебнулся криком, застыл и, всё мгновенно осознав, поднялся во весь рост и продолжил песню:

Вражья, нечистая сила,
Став средоточием Зла,
Русский наш Храм осквернила,
Ум у людей отняла.

За Колей поднялся весь Юнкерский полк и с песней повалил в атаку.
Подоспела батарея, один выстрел, граната разорвалась точно над пулемётным расчётом, пулемёт умолк.
Красные растерялись.
— Господа! — закричал полковник Зимин. — Малыши пошли в атаку. Будем смотреть или поможем?
Замёрзший и злой Партизанский полк встал и пошёл по снежному полю на красные цепи.
Богаевский послал свой немногочисленный резерв на правый фланг. Выселки были взяты. Но какой ценой! Тридцать шесть человек убито, больше сорока ранено.
— Третье марта, — сказал полковник Зимин штабс-капитану Переверзеву, — мне этот день надолго запомниться.
— Понятное дело, два раза брали эти Выселки, — ответил штабс-капитан.
На станции были захвачены вагоны с боеприпасами. Особенно обрадовались артиллерийским снарядам, они как раз кончались. И ещё тюки с женским нижним бельём, которое красные, наверное, хотели превратить в перевязочный материал. Проблема нижнего белья в Добровольческой армии стояла особенно остро. Помыться удавалось редко, а сменить нижнее бельё было нечем.
— Журавлёв! Штабс-капитан! — крикнул Переверзев. — Вам нижнее бельё требовалось. Выбирайте.
— Но это же дамское.
— Не привередничайте, штабс-капитан, большевики провозгласили равенство полов.
— Я тут при чём? А это, по-вашему, не грабёж? В чём вы вчера меня обвиняли?
— Так бельё не рабоче-крестьянское, а буржуйское, то есть наше.
Зимин рассматривал изящные женские панталоны в кружевах.
— Полковник, — раздался сзади насмешливый женский голос, — это вы себе?
— А кому же? — сказал Зимин, оборачиваясь.
Перед ним гарцевала на вороном коне баронесса де Боде, вокруг неё толпились «офицерочки».
— А на вас налезет, Виктор Витальевич?
— Думаю, в самый раз будет. Зачем здесь такой разрез? — задумчиво сказал он, разглядывая прорезь с нахлёстом влево между штанин.
— Полковник, вы не знаете, как устроены женщины? — сказала, улыбаясь, высокая черноволосая «офицерочка».
— Зинаида, я знаю, как устроены женщины. Своему жениху лучше что-нибудь подберите. Так, а вы, барышни, проходите дальше, может быть, и себе что-то подберёте.
— Берите вот эти, полковник, с кружевами, рюшами и бантиком. Бантик особенно подчеркнёт ваше мужественное лицо.
«Офицерочки» перешёптывались и хихикали, Зимин покраснел до ушей.
— Хорошо, воспользуюсь вашим советом, Зинаида.

Вечером в Журавской в братской могиле хоронили павших бойцов Партизанского полка. На кладбище вырыли большую яму, отслужили панихиду. В яму положили семь трупов, присыпали землёй и поперёк их ещё семь трупов, и так, пока яма не наполнилась.
Зимин прощался с Романом Щербиной. Не дождётся его жена и дети в имении под Смоленском. Да и есть ли то имение? И где сейчас его жена, дети?
Вот лежат два друга Коля и Юра, мальчишки, кадеты Донского корпуса. Припухлые детские губы, пух на щеках, бесстрашные в бою, а к барышням подойти стеснялись, смотрели издалека. Всё! Успокоились навечно. Не надо им больше ни барышень, ни подвигов.
Могилу сровняли с землёй, чтобы не было заметно место погребения, чтобы враги не надругались над мёртвыми.
— Вот так вот закапали и забыли? — спросил, ни к кому не обращаясь, прапорщик Тулупов, в голосе слёзы.
— А что предлагаешь, Пётр? — в свою очередь спросил Зимин.
— Не знаю, — пожал плечами прапорщик, в голосе слёзы проступали всё явственней.
— Через пару дней, князь, ты всё это забудешь, если, конечно, самого тебя не зароют. Это война, прапорщик, не мы это начали. Да, завоют в Ростове матери Юры и Коли, а ты, думаешь, матери красных не завоют? На радость, кому-то русские убивают русских.

Ссылка на книгу: https://www.litres.ru/63551448/