Аккомпанемент. 3. Венечка⁠⁠

У Мари волшебные руки. Волшебные, чудесные, невероятные... Они делают с моей спиной и шеей что-то такое, после чего я становлюсь кем-то другим. Какой-то другой Екой – моложе, добрее и лучше. Расслабленной, дезориентированной, неспособной к сопротивлению.
К борьбе.
А жизнь – борьба.
И мне нельзя, нельзя расслабляться...
Нельзя быть слабой и доброй. Ведь тогда я не смогу работать... А работа – это все, что есть у меня, мой стержень, моя основа, смысл моего нелепого существования.
– Где ты училась массажу, Мари?
– Места знать надо, – хмыкает она.
Фраза звучит саркастично, издевательски, но в словах Мари нет насмешки. Это скорее привычная формула, подцепленная у кого-то из ее знакомых. Мари спокойна и уравновешена как всегда. И это привлекательно. Сила всегда привлекательна.
Люди тянутся к сильным. Это инстинкт. И избегают слабых – чтобы не заразиться их немощью.
Мари – наша чудо-девочка. Гример, парикмахер, стилист, визажист, организатор всего и вся. Без таких, как она, концертная деятельность была бы невозможна. Кто-то же должен тащить на себе всю эту бодягу договоров и обязательств... При всей моей любви к искусству взять на себя еще и всю организационную работу я просто физически не смогла бы. Человек не может разорваться, у нас у всех есть свой предел – да и вообще, каждый должен заниматься тем, что у него лучше всего получается.
Мое дело – писать песни. Организацией пусть занимаются другие.
Руки Мари ласкают и гладят, растягивают и жмут. Плечи и шея млеют от ее профессионально отточенных, рассчитанно ласковых движений. Мне хочется мурлыкать, как кошка – или ластиться в ответ, подставляясь под ее пальцы.
– Думаю, достаточно, – наконец говорит она.
– Спасибо, дорогая, – искренне отвечаю я. – Ты лучшая.
– Отдыхай. Ты устала, наверное.
– Да это, правда. Спасибо, милая. Спасибо за все.
Мари аккуратно закрывает дверь. Она все делает аккуратно, с продуманной тщательностью. На нее можно положиться – и это одно из многочисленных качеств, делающих ее в конечном счете незаменимой.
Некоторое время я смотрю вслед этой уверенной в себе, холеной брюнетке.
Выглядит Мари прекрасно, что и говорить. Зарабатывает она тоже более чем достаточно. Счастлива ли она?.. В Питере с бабушкой ее ждет сын. С его отцом Мари разбежалась давным-давно, если, конечно, она вообще с ним была какое-то длительное время. О личном Мари распространяться не любит.
Можно ли быть несчастной, если ты – Мари?
Впрочем, кто бы говорил.
Вполне можно быть несчастной, если ты Ека. А ведь кто бы мог подумать. Большинству обывателей это просто не приходит в голову. Кажется, если у тебя есть деньги, признание и любимое дело, значит, в твоей жизни все хорошо.
Публика ничего не знает про творческие кризисы и страх сцены, про неуверенность в себе и прущий изо всех щелей эгоизм, без которого ничего невозможно написать и который одновременно искажает и делает довольно мрачной действительность. Ведь если ты сам центр всего мира, к кому взывать, на кого опереться? У тебя просто нет никаких авторитетов.
И все время этот ужас: не получится, не получится... Оступишься, а дальше – падение, катастрофа. И – ничего больше не сможешь. Никогда.
А это все равно что смерть. Хуже смерти.
Однако в одиночестве и философских размышлениях я пребывала недолго.
В дверь гостиничного номера кто-то поскребся. Робко, осторожно, но настойчиво, как мышь, прогрызающая себе ход в стене.
Некоторое время я не реагировала в молчаливой надежде, что скребущийся отстанет. Что ему надоест.
Но, конечно, надежда была ложной.
– Открой, Ека.
Вот черт.
Венечка.
И судя по голосу, пьяный. Опьяненный джин-тоником и любовью.
Я вскочила с постели, распахнула дверь.
Выгнать его взашей, потрясти за плечи?
На что он рассчитывает?
Но стоило мне его увидеть, как ярость, тяжелая и горькая, словно хина, спадает. Опасной и суровой волной уходит обратно в море. Нахлынуло – ушло, опять набежало – откатило обратно.
Я стою у двери, окаченная уже не гневом, недоумением. И тоскливой и родственной жалостью.
Венечка, Венечка, ты же брат мой.
А он топчется в коридоре, рассиропленный худенький блондинчик, сантиметра на два выше меня ростом (а я не модель), топчется и хитро смотрит на меня чуть косящим глазом, изучает: рада я или нет? Прогоню сразу или чуть подожду?
Вот же мелкий засранец.
– Что тебе надо?
Венечка сглатывает.
– Поговорить... Пусти, Ека.
И я отгораживаюсь, пропуская.
Он вваливается в номер, пьяно осматривается, словно срисовывая обстановку: он что, рассчитывал тут кого-то увидеть? Открыла бы я ему, как же.
– Что ты хотел?
– Ека, ты была вчера... Великолепна... Потрясающа... Невозможна просто, – он икает. – Короче говоря...
Полная драматизма пауза.
– Что?
– Я скучаю, Ека.
Я вздыхаю.
Обнимаю его за плечи. Прижимаю к себе.
– Ека, Ека.... – повторяет он, тычась мокрыми губами в мои волосы.
– Веня, не неси пургу...
– Самая лучшая... Самая классная... Любимая...
Я ласково глажу его по голове, целую в щеку.
Мне так не хочется с ним расставаться. Он первоклассный флейтист.
И в то же время я понимаю, что если это продолжится, у меня просто не будет другого выхода.
А оно, судя по всему, и не думает прекращаться.