Агроном. Железо и Известь №62⁠⁠

Каменный Шок

Лесная дорога, раскисшая от дождей, внезапно расширилась, превратившись в укатанный, укрепленный бревнами тракт.

Боривой гнал своего жеребца Лютого, чувствуя в груди только раздражение и голод. Впереди лежало «Дальнее Городище» — последняя точка в его списке. Он помнил это место. Глухая, богом забытая дыра, где жили пятьдесят душ, а взять можно было разве что кадки с медом да мешки с сушеной репой.

— Сейчас напугаем смердов, заберем кур и домой, — бросил он Добрыне. — Напиться хочу, устал я по болотам шастать.

Дружина вышла на опушку, где дорога ныряла в низину.

Боривой натянул поводья. Конь всхрапнул и встал на дыбы, реагируя на резкое движение всадника. Но князь этого не заметил.

— Что за... — выдохнул он. И забыл закрыть рот.

Перед ним не было деревни. Той самой убогой кучи серых избушек, что он помнил, больше не существовало.

В низине лежал Форт.

Глубокий ров, полный черной весенней воды (поднятой паводком или перекрытием ручья?), опоясывал поселение кольцом. Внешний склон был укреплен дерном, а из воды торчали заостренные колья — частокол "волчьих клыков".

А за рвом поднималась Стена.

Не плетень. Не старый частокол с прорехами.

Это была двойная стена из мощных дубовых бревен, с забутовкой из земли и камней посередине. Высокая, сажени в две. Бревна ошкурены и пропитаны чем-то темным (дегтем?), поэтому блестели на солнце. Сверху шел крытый тесом боевой ход — "заборол".

По углам стояли башни — пусть невысокие, но с бойницами.

Над массивными воротами высилась надвратная башня, откуда на них уже смотрели маленькие фигурки людей.

Но самое удивительное открывалось за стенами.

Там, где раньше чадили курные печи, возвышались крыши. Тесовые, двускатные, крытые дранкой, а кое-где (о боги!) красной черепицей, горящей на солнце, как рыбья чешуя.

Из огромной кирпичной трубы в центре поселения (гончарный цех) валил густой, белый дым — ровный, мощный, промышленный столб, уходящий в небо. Рядом вращались лопасти ветряка (насосная станция), с деловитым скрипом качая воду.

Звуки. Вместо ленивого переругивания и лая собак слышался ритмичный звон металла. Многократный. Звон большой кузницы. И гул толпы, как на ярмарке в Киеве.

Это был не хутор. Это был Город. Маленький, деревянный, но Город, вгрызшийся в лес с наглостью римской крепости.

— Откуда?! — Боривой повернул голову к Добрыне. Его голос сорвался на рык. — Ты видел это?

Воевода, обычно невозмутимый, сидел в седле с открытым ртом.

— Год назад тут волки выли... Князь, это морок. Леший крутит.

— Леший не строит ветряков! — взревел Боривой. — Леший не кладет черепицу! Чьих рук дело? Кто разрешил строить крепость на моей земле?

Жадность ударила его под дых.

Стекло? Черепица? Мельница? Это означало богатство. Там, за стеной, сидели не нищие смерды. Там сидели люди, у которых было золото, зерно и мастера.

— Варяги? — предположил один из дружинников, вытягивая шею. — Может, русы сели?

— Флаг, — указал Боривой на вымпел над башней.

Там, на ветру, развевалось полотнище. Не скандинавский ворон. Не родовой знак местного клана.

Грифон. Лев с головой орла. Золотой на зеленом.

Герб, которого Боривой никогда не видел.

Он почувствовал, как ярость вскипает в жилах. Какой-то самозванец пришел в его лес, отстроил замок и даже не спросил дозволения?

— Труби! — скомандовал он. — Труби подход Князя! Если они не откроют — сожжем этот муравейник к чертовой матери!

Хотя где-то в глубине души он понимал: сжечь это будет непросто. И уж точно не быстро. Баланс сил в лесу изменился, пока он воевал за болота с кривичами. Здесь вырос новый Хищник.

Допрос с пристрастием

Ворота из темного дуба, сбитые коваными полосами, оставались закрытыми ровно столько, сколько требовал этикет обороняющихся — "Мы видим вас, но не боимся".

Глашатай Боривоя сорвал голос, орля:

— Князь пришел за данью! Открывайте, крысы, или спалим нору!

Тяжелый засов сдвинулся с гулким звуком. Створки медленно, без скрипа (смазанные!) разошлись. Это не было похоже на паническое открытие в страхе перед набегом. Это было приглашение. Контролируемое.

Дружина, ощетинившись копьями, въехала во двор.

Боривой тут же придержал коня. Лютый зацокал копытами не по грязи, а по настилу. Улица была вымощена половинками бревен, уложенными плотно, горбылем вверх.

— Чисто... — выдохнул Добрыня за спиной.

Вместо привычной деревенской навозной жижи — сухие мостки. Водоотводные канавы по краям. Аккуратные поленницы. И главное — дома. Это были не курные лачуги. Это были пятистенки, рубленые "в чашу", с резными наличниками и... стеклом. В окне старосты тускло поблескивало то самое зеленое стекло, слухи о котором ходили по лесу.

Над крышами возвышался гигант — Небесный Амбар на своих "курьих ножках", обшитых железом.

А запах!

Здесь пахло не нищетой. Здесь пахло свежим хлебом, топленым воском, дегтем и сытостью.

Городище ломилось от достатка, который не могли скрыть даже стены.

Навстречу вышли хозяева.

Гостомысл шел первым. Староста больше не выглядел как лесной дед. На нем была богатая шуба, крытая синим сукном, с бобровым воротником. В руке — посох с серебром.

За ним, чуть поодаль, стояла женщина — Милада. На поясе у нее висела тяжелая связка ключей, а на шее, поверх вышитой рубахи, горело зеленью то самое знаменитое "Ожерелье Княгини". Взгляд её был прямым и жестким.

В тени крыльца маячил Кудес. Старый жрец в новой, расшитой мантии сжимал свой стеклянный посох с янтарным набалдашником, который поймал луч солнца и вспыхнул оранжевым огнем.

— Приветствуем, князь Боривой, — поклонился Гостомысл. Он наклонил голову, но не согнул спину. Поклон был не холопским, а равным. Дипломатическим. — С чем пожаловал?

Боривой, чувствуя, как внутри закипает кровь, спрыгнул с седла. Его сапоги стукнули по дереву. Он прошел мимо старосты, толкнув его плечом, словно тот был пустотой.

Он подошел к новой телеге, стоявшей у кузни. Ударил ногой по колесу. Колесо загудело — обод был железным. Он провел рукой по кладке уличной печи — кирпич, теплый, ровный.

Это было невозможно.

Смерды не умеют строить так. Смерды не мостят улицы. У смердов нет стекла.

Жадность, черная и горячая, накрыла его.

Он, Князь всей этой земли, жил в бревенчатом тереме, где крыша текла, а по двору бегали свиньи. А эти... в глуши, в лесу... построили Рим?

— Чье это? — спросил он тихо, глядя на дымящую трубу. — Чьи руки?

Гостомысл ответил спокойно:

— Наше, княже. Род трудился. Зиму не спали.

— Сами? Вы, навозники?! — Боривой развернулся к нему, его лицо пошло красными пятнами. — Врешь!

Он схватил старика за грудки, вздернув его тяжелую тушу вверх. Шуба затрещала.

— Врешь мне в глаза, пес?! — заорал Боривой, брызгая слюной. — Смерд не может сложить кирпич! Смерд не кует сталь! Я вижу! Это рука мастера! Рука чужака!

Он встряхнул Гостомысла.

— Кто?! Кто построил?! Римлянин? Грек? Беглый варяг? Имя! Я хочу имя!

В голове Боривоя билась одна мысль. Человек. Ему нужен был человек, который это придумал. Этот Архитектор. Этот Технолог.

Он заберет его. В цепях, в мешке, связанного. Увезет в свою крепость, посадит в яму и заставит. Заставит построить такое же — только больше. Заставит ковать мечи. Сделает своим рабом. Тот, у кого есть такой мастер, станет королем не только леса, но и мира.

— Говори! — ревел он, тряся старосту как куклу. — Где он прячется?! В подполе?! На вышке?! Выкладывай архитектора, и я, может быть, не сожгу вас прямо сейчас!

Заговор молчания

Двор Городища напоминал загон, в который ворвался взбесившийся медведь. Дружинники Боривоя стояли кругом, положив руки на мечи, оттесняя местных к стене амбара.

Боривой метался по кругу.

Он отшвырнул Гостомысла и шагнул к Миладе.

Она стояла прямо, вцепившись пальцами в связку ключей. Ее взгляд не дрогнул, хотя от Боривоя пахло потом и опасной, хмельной яростью.

Князь схватил ее за ожерелье. Рванул. Кожаный шнурок оказался прочным, но бусины звякнули друг о друга с пугающим стеклянным звуком.

— Откуда, баба?! — прорычал он. — Стекло! Зеленое, как глаза ведьмы! Чья работа? Римляне подарили за ночлег? Или ты продала себя кому побогаче?

Милада почувствовала, как бусины давят ей горло. Ей было страшно. Но она знала одно: если она назовет имя Андрея, всё, что он построил, рухнет.

— Подарили, — процедила она. — Торговый путь открыли. Слыхал про Афанасия-купца? Его обоз.

— Врешь! Афанасий — болтун, он сам ничего не делает! И горшки...

Боривой метнулся к штабелям новой керамики у мастерской. Схватил кувшин. Дзынь. Чистый звон.

— Кто слепил? Старый Потап выл, что его дочка сбежала. Это она? Она здесь?

Он оглянулся на мастерскую. Цвета пряталась там, за закрытой дверью. Боривой не стал проверять, его взгляд упал на Жреца.

Кудес.

Старик в своей нелепой, богатой мантии, с посохом, который стоил дороже коня. Он жался к крыльцу, надеясь слиться с тенью.

Боривой в два прыжка подлетел к нему. Лязгнул меч, покидая ножны. Холодное острие уперлось в кадык волхва, прямо над амулетами.

— Твой посох, дед, — прошипел князь. — Стекло. Литое. С янтарем внутри. Такое даже в Царьграде не каждый епископ носит. Откуда? Кто отлил? Кто мастер?!

Лезвие кольнуло кожу. Капля темной стариковской крови выступила на морщинистой шее.

— Говори, старая крыса, или я тебе кишки выпущу и на твой же посох намотаю! Кто научил вас?!

Кудес трясся. Его сердце, изношенное интригами, колотилось о ребра.

В его голове пронеслось сладкое, как мед, искушение. Сдать. Предать Андрея. Сказать: "Это он! Пришлый! Самозванец, назвавший себя Князем! Он украл вашу славу! Убейте его, когда он вернется, и верните мне старые боги!"

Месть. Сладкая месть за унижение на Вече.

Кудес посмотрел в глаза Боривоя. В них была мутная, жадная пустота.

Князь не хотел справедливости. Он не хотел порядка. Он был саранчой.

Если он узнает, что здесь правил Другой — он не уйдет. Он поставит гарнизон. Его пьяные дружинники будут жить в чистых избах, резать скот, насиловать девок и, самое главное... они отберут у Кудеса еду. Пайка жреца зависела от порядка Милады. При Боривое будет хаос.

"Андрей — волк, но он кормит. Боривой — свинья, он только жрет," — понял старик с кристальной ясностью выживания.

Кудес закатил глаза, словно в трансе.

— Боги, княже! — зашамкал он, поднимая руки к небу (так, чтобы посох оказался подальше от меча). — Знамение было! Гром небесный! Молния ударила в песок на берегу, да не простая, а Перунова! Расплавился песок, стал камнем прозрачным.

Он забормотал быстрее, сплетая ложь.

— Мы нашли! Осколки собрали! Озарение нашло на мастеров наших, духов слушали! Сами! Всё сами, по наитию свыше! Нету чужаков! Род наш благословлен!

— Озарение? — Боривой недоверчиво хмыкнул, не убирая меча. — Смерды поумнели за одну зиму? С чего бы богам вам помогать?

— Не мы такие, жизнь такая, — раздался твердый голос.

Это была Милада. Она вышла вперед, потирая шею, на которой остался красный след от руки князя.

— Ты нас грабил годами, Боривой. И соседи грабили. Есть захочешь — и не такое придумаешь. Голод — лучший учитель. Сами строили. Своими руками. Вон, у каждого мозоли посмотри. Нет здесь римлян. Нет греков.

В толпе местных прошло движение.

Рябой, Вышата, даже пленные рагнаровцы (которых предусмотрительно загнали в овраг, чтобы не светились) — все молчали.

Никто не назвал имени. Никто не шепнул: "Это Андрий".

Это был Заговор. Великий, молчаливый заговор целого поселка.

Они понимали: назвать Андрея Князем перед лицом настоящего Князя — значит подписать ему смертный приговор за измену и самозванство. А себе подписать приговор за пособничество бунту.

Андрей был Их тайной. Их козырем. Их шансом. А Боривой был просто сборщиком податей.

Тишина висела над площадью. Только фыркали княжеские кони.

Они выстояли. Стены молчания оказались крепче стен деревянных.

Цена тайны

Меч вернулся в ножны Боривоя, но звук, с которым сталь вошла в кожу, был разочарованным и злым. Князь знал, что ему лгут. Но уличить смердов он не мог.

Никаких заморских вещей он в избе не нашел, кроме хорошей утвари. Все следы «пришельца» — его записи на бересте, странная одежда, карты — были либо укрыты в подземном тайнике под половицей, либо уплыли вместе с Андреем. Остались только достижения. Но они выглядели… слишком по-местному. Грубые бревна, простая глина, воск. Разве духи не могли надоумить мастера сделать горшок поровнее?

Боривой медленно обошел круг. Люди стояли, опустив глаза, словно идолы. В этом молчании он чувствовал не покорность, а стену.

"Ладно, — подумал он. — Храните свои тайны. Но тайна должна чего-то стоить".

Злость требовала выхода. Его унизили этим богатством. Эти смерды, которые должны жить в грязи и целовать его сапог за защиту, живут в чистоте, едят хлеб и даже позволили себе выгнать его от амбаров без боя.

Богатство не должно оставаться безнаказанным. В лесу сытым быть опасно — хищник всегда приходит первым.

Боривой вышел на середину вымощенной площади. Его сапоги гулко ударяли по деревянному настилу, который раздражал его своей ровностью.

Он остановился, заложив большие пальцы за пояс.

— Раз сами такие умные… — протянул он с кривой ухмылкой, глядя на возвышающийся над частоколом "Небесный Амбар". — Раз сами такие богатые… Раз боги к вам так щедры… Значит, и платить будете не как смерды. А как купцы. Или бояре.

Он повернулся к Гостомыслу, буравя его взглядом.

— Я меняю условия, староста. Я пропустил прошлый год. Был в походе, защищал вас от кривичей. Вы копили жир, пока я лил кровь.

Он обвел рукой двор.

— Значит, дань будет двойная. За тот год. И за этот.

В толпе послышался стон.

— И не "полюдьем", как раньше, — жестко добавил Боривой. — Не тем, что вынесете, как собаке кость. А по списку. Я сам видел, что у вас есть.

Князь начал загибать пальцы в толстой кожаной перчатке.

— Сто мер зерна. Отборной ржи и пшеницы, без сора. Чтобы на зубах не хрустело.

Люди ахнули. Сто мер — это половина запаса. Это семенной фонд.

— Десять бочек меда.

— Два воза вашей "звонкой" посуды. Той, что не бьется. И чтобы каждая крынка была целой. За битую спрошу головой.

— Тридцать шкур куницы. Соболя не прошу, знаю, что вы с ним химичите, но куница должна быть. И чтобы мех играл на солнце.

И он указал пальцем на мастерскую, откуда пахло сладковатым духом топки.

— И воск. Весь. До последней капли. Церквям нужно, попам на свечи. Они платят золотом.

Гостомысл пошатнулся, словно его ударили обухом. Он вцепился в посох так, что пальцы побелели.

— Княже… — прохрипел он, теряя свое новое величие и становясь просто испуганным стариком. — Это грабеж. Это не дань. Это смерть. Сто мер? Нам самим до зимы не хватит. Сеять надо весной... Детей кормить... Мы же с голоду опухнем...

Боривой шагнул к нему, его лицо налилось дурной, пьяной кровью.

— А мне плевать! — рявкнул он. Слюна брызнула на мех старосты. — У вас тут рай земной! Рай, построенный на моей земле, под моей защитой! В раю надо делиться, старик. Или ты забыл, кто держит меч?

Он резко обернулся и махнул рукой в сторону своей дружины.

Всадники в кольчугах тут же выпрямились, положив руки на рукояти мечей. Сорок профессиональных убийц, прошедших через кровь и грязь. Их кони, разгоряченные, плясали на месте, готовые топтать.

— Или я прямо сейчас свистну… — голос Боривоя упал до зловещего шепота. — И мы возьмем всё. Сами. С боем. И тогда не хватит не только зерна, но и голов на ваших плечах. Город ваш сгорит быстрее, чем вы успеете позвать своих духов.

Это был мат.

У Андрея была дружина. местные парни, которых натаскала Этери. Но основные силы ушли на юг. В гарнизоне осталось полтора десятка человек — старики, мальчишки и пара опытных, но усталых воинов. Они могли удержать стены от набега роксоланов. Но против конной лавы Боривоя, уже стоящей внутри двора, в тесноте, где преимущество лука исчезает, они были мясом. Это было бы самоубийством. Резня в замкнутом пространстве.

Это была черная неблагодарность за труд, за пот, за спасенные жизни.

Но выбора не было.

Гостомысл посмотрел на Миладу.

В её глазах стояли слезы бессильной ярости. Но в глубине этого взгляда читалось понимание. Жизнь людей важнее запасов. Запасы можно восстановить, если есть руки. Мертвых не воскресит даже Андрей.

Староста ссутулился, став сразу меньше ростом. Его плечи опустились.

— Бери, — сказал он глухо, глядя в доски настила. — Бери и уходи, князь. Но помни: пустой колодец воды не даст. И голодный волк хозяина не помнит.

— Заткнись, — бросил Боривой.

Он уже чувствовал вкус победы.

— Открывай амбары, баба! Грузите!

И «грабеж по закону» начался.

Скрежет зубовный

Солнце скрылось за низкими тучами, и двор, залитый тенью, стал серым. "Грабеж по закону" проходил шумно, с хозяйской наглостью, с которой волки рвут овцу.

Милада шла к Небесному Амбару. Каждый её шаг отдавался глухим стуком в висках. Связка ключей, которую Андрей сковал лично, звякала на поясе как погребальный колокольчик. Её руки, стиснувшие юбку, дрожали. Не от страха — от концентрированной, холодной ненависти.

Она поднялась на пандус, вставила ключ. Механизм, обычно послушный, скрежетнул, словно сопротивляясь насилию. Дверь открылась, выдохнув запах сушеного хлеба, которым дышал весь город в прошлую зиму.

Золотые горы. Труд, накопленный по зернышку. Мечта о сытой жизни.

— Грузи! — заорал десятник Боривоя, похожий на мясника. — Хватай мешки! Чего встали?! Быстрее, до ночи управиться надо!

В амбар, не снимая сапог, прямо в навозной грязи, ввалились дружинники. Они были веселы. Для них это был легкий улов. Они волокли тяжелые мешки с рожью, рассыпая драгоценные зерна по доскам, топча их подошвами. Хватали бочонки с медом, и один сразу выбил дно топором, зачерпнул прямо рукой, облизывая сладкую липкую массу.

— Ох и сладко! — загоготал он, пачкая усы. — Медовые короли, чтоб их!

Внизу, на площади, другие грабили гончарную лавку. Били горшки, швыряли их на телеги как камни. Дзынь. Крак. Звон, который для Цветы был музыкой, теперь звучал как предсмертный хрип её труда.

Один из всадников, проезжая мимо молоденькой дочери Вышаты, схватил её за косу, дернул на себя и сорвал с шеи нитку простых, но дорогих для девчонки бус. Девчонка заплакала.

— Ишь, зажили! — захохотал он, пряча добычу в карман. — Свиньи в шелках! Не много ли чести, а?

Гостомысл стоял посреди этого позора, опираясь на свой посох.

Он не мог на это смотреть. Но он смотрел. Он заставлял себя смотреть, чтобы запомнить каждое лицо, каждый удар кнута, каждое зерно.

Его лицо стало серым, старым. Впервые за годы правления он чувствовал себя таким бессильным.

Он отдавал своё. Он отдавал кровь своих людей, высушенную в печах и запертую в горшках. Он покупал этим уродам лишний день жизни.

К вечеру телеги были полны. Колеса скрипели под тяжестью двойной, а то и тройной дани. Обоз Боривоя напоминал беременную змею, уползающую в нору.

Сам князь выехал последним. Его конь был огромен.

Боривой подъехал к Гостомыслу вплотную, заставляя старика отшатнуться. Он лениво, словно смахивая муху, хлестнул его нагайкой по плечу. Обидный, унизительный удар. Удар господина по спине холопа.

— Видишь, староста? — прохрипел он, улыбаясь кривым ртом. — Я — Хозяин. Запомни это. Не ваш лесной призрак, а я. Стройте дальше, пчелки. Мед носите. Я осенью еще заеду. Сливки сниму. Может, и тебя прихвачу. Слышал, бани тут хорошие...

Он пришпорил коня, разбрызгивая грязь, и ускакал, оставив за собой шлейф хохота своей банды и пыль дороги.

Двор опустел.

В тишине слышно было только карканье ворон.

Люди, застывшие, как соляные столбы, начали отмирать. Вышата, стирая злые слезы, подошел к своей пустой клети. Рябой, всегда готовый к драке, шагнул к Гостомыслу. В его руке все еще был плотницкий топор. Он не отпускал его с самого утра.

— Почему не дали бой, дед? — спросил он глухо. В его голосе была не ярость, а отчаяние. — Мы могли... с крыш... камнями... Почему остановил? Мы бы положили их прямо тут, на нашем зерне!

Гостомысл поднял тяжелые глаза.

— Могли, — сказал он. И в этом слове была вся горечь мира. — И полегли бы все.

Он указал на лес.

— Андрей — стратег. Он знает, когда бить, а когда ждать. А мы — мужики. Мужики с вилами против лавы конников в замкнутом дворе — это мясо. За пять минут резни они бы положили всех. Детей, баб. Я купил вам жизнь, Рябой. За это зерно я купил тебе право дышать до осени.

Рябой сжал кулак, но промолчал. Староста был прав.

Милада, все это время стоявшая у распахнутых дверей амбара, шагнула вперед.

Она взялась за створку. Медленно, с усилием закрыла её. Пустая клеть отозвалась гулким эхом. Она щелкнула замком — тот самый хитрый засов Андрея, который сегодня предали своими же руками, открыв врагу.

Ключ повернулся.

Звук был сухим, окончательным, как звук падающего затвора гильотины.

— Ничего, — тихо сказала Милада, не поворачиваясь к людям. Голос её не дрожал, он был холодным и режущим, как зимний ветер.

Она обернулась. Лицо бледное, скулы сведены судорогой.

— Ничего. Зерно — трава. Нарастет. Лес богатый, земля жирная, спасибо тому, кто научил нас кормить её. Руки есть — намолотим.

Она подошла к краю настила и посмотрела в сторону реки. Туда, где оседала пыль от ушедшей орды.

— А злоба... злоба копится, соседи. Она как река за плотиной.

Затем она повернулась на юг. Туда, куда месяц назад уплыла ладья с Андреем.

Взгляд её изменился. В нем не было мольбы, была вера.

— Жди, Боривой, — прошептала она, и её шепот был громче крика. — Жди. Наш Волк вернется. И тогда мы посчитаем. Мы предъявим тебе каждый горшок, каждое зернышко и каждую слезу ребенка. С процентами.

Она сжала кулак с ключами так, что железо впилось в ладонь.

— И тогда ты не откупишься, — сказала она в пустоту.

С этого дня деревня изменилась. Если раньше их сплотила надежда и успех, то теперь их спаяла ненависть. Обида, общая, глубокая, невыплаканная, стала цементом для стен.

Раньше они строили ради сытости. Теперь они работали ради Мести. И это ожидание — ожидание возвращения Хозяина, который наведет порядок — сделало их страшной силой.

У них появился Враг. Общий. Имеющий имя и лицо.

И когда Андрей вернется — а они верили, что он вернется, — он найдет здесь не мирных фермеров, ждущих подачки. Он найдет готовый гарнизон, который только ждет команды "Фас!".

Волчья сытость

Обоз Боривоя растянулся по лесной дороге на полверсты. Колеса, глубоко проседающие в грязи, скрипели под тяжестью двойной дани. Этот скрип для ушей Князя был слаще любой музыки. Это был звук прибыли.

Боривой ехал не во главе, а посередине, рядом с телегой, на которой везли самое ценное: воск и бочки с медом. Он то и дело поглядывал на груз, и густые рыжие усы его шевелились в довольной ухмылке.

"Хороший день", — думал он. — "Жирный".

Позади остались напуганные смерды, вычищенные амбары и униженный староста.

Его дружина, отяжелевшая от еды и пива (которое они "дегустировали" прямо на складах), уже не пела песен, а дремала в седлах.

Когда солнце начало клониться к лесу, Боривой дал знак привала, но ненадолго.

Он слез с коня, размял затекшие ноги. Подошел к одной из телег. Сорвал крышку с горшка. Внутри, в рассоле, плавали куски сала.

Он достал кусок, откусил, смачно жуя.

— Славная свинина, — пробормотал он. — Умеют, черти. Научились.

Его мысли вернулись к "Дальнему Городищу" и тем слухам, что он собирал по пути, как репьи на плащ.

Странная картина складывалась.

Красная Глина: Потап выл, что "колдун" разбил его станок.

Щучья Заводь: Рыбаки шептались, что "колдун" купил ладьи, не торгуясь.

Весьегонский торг: Там, по словам его шпионов, прошлым летом был варяжский конунг Хельги. Тот самый Хельги, что обычно режет всех, кто посмотрит косо. А тут... Хельги пил мед из глиняной кружки этого поселка и хвалил работу.

"Варяги не хвалят грязь," — подумал Боривой, сплевывая шкурку от сала. — "Если Хельги купил их товар, значит, там золото, а не глина".

— Добрыня! — позвал он казначея.

Тот подъехал рысью.

— Ну что, князь? Много взяли?

— Взяли столько, сколько смогли унести, — усмехнулся Боривой. — А оставили еще больше.

Он посмотрел назад, в сторону леса, скрывавшего ограбленную деревню.

— Я думал, спалить их за дерзость. За то, что стены поставили без спросу. Но... зачем резать курицу, которая несет даже не золотые, а алмазные яйца?

Боривой чувствовал себя гением стратегии.

— Пусть живут, — решил он вслух. — Пусть строят свои мельницы, пусть лепят горшки. Этот их "Белый Колдун"... он может быть кем угодно. Хоть духом, хоть беглым греком. Пока он сидит тихо и платит мне — пусть сидит. Он думает, что стены его защитят? Глупец.

Князь рассмеялся, и эхо отразилось от сосен.

— Он работает на меня. Я — крыша. Я — меч. Чем богаче он становится, тем богаче становлюсь я. Я приду осенью. Я приду весной. Я буду доить их, пока они не иссохнут. А если взбрыкнут... у меня есть чем приструнить.

Он не видел опасности.

В его картине мира крестьяне всегда остаются крестьянами. Они могут разбогатеть, могут построить дом повыше, но они никогда не станут Воинами. У них кишка тонка. Он видел их покорность сегодня. Видел, как староста отдал ключи. Видел, как бабы плакали.

Страх был на месте. Значит, власть была прочной.

"Сытая овца вкуснее тощей," — подвел итог своим мыслям Боривой. — "Пусть жиреют".

***

К вечеру следующего дня они подъехали к его родному Острогу.

Это было укрепление старого типа: бревенчатый тын на земляном валу, стоящий на слиянии двух рек. Здесь было грязно. Дома жались друг к другу криво и косо (не то что по линейке Андрея). Свиньи рылись в помоях прямо у княжеского крыльца.

Вонь стояла привычная, родная — кислой капустой, старой кожей и псарней.

Но для Боривоя это был дом. И центр силы.

— Открывай! — заорал он часовым. — Добычу везем!

Острог ожил. Выбегали челядь, холопы, женщины. Они смотрели на груженые телеги с восторгом. Князь вернулся! И вернулся не пустой!

Боривой въехал во двор, чувствуя, как его наполняет гордость. Он обеспечил своих людей. Он показал, кто в лесу хозяин. Он нагнул самого гордого и таинственного "соседа".

Спешившись, он бросил поводья конюху.

— Всё в казну, — приказал он Добрыне. — Мех — перебрать. Воск — в холод. А бочонок меда... — он подмигнул дружинникам. — Выкатить! Сегодня гуляем! За мое здоровье и за глупость тех, кто на нас работает!

Ночь над Острогом опустилась пьяной и веселой. Боривой спал на пуховой перине (трофейной), обнимая молодую наложницу, и ему снились горы серебра, которые сами текут к нему в руки из таинственного "Дальнего Городища".

Он не знал, что вместе с серебром он привез на своих телегах невидимую чуму. Чуму Мести.

Он не знал, что в том самом Городище, которое он считал своей покорной дойной коровой, уже начали ковать не сошники, а наконечники бронебойных стрел. И что счетчик его дней был запущен в ту минуту, когда он ударил плетью старого Гостомысла.

Но пока волк спал сытым. И лес вокруг молчал.

Почта слухов

Слух — это единственная вещь, которая перемещается быстрее стрелы, и от которой нельзя укрыться за щитом. Он течет, как вода, просачиваясь сквозь стены городов, дым костров и шкуры юрт.

В мире без дорог и гонцов слухи были Интернетом V века. Они жили на торжищах, у костров ночлега, в трюмах ладей.

И этой весной главной новостью был не Рим и не Гунны. Новостью был Горшок.

Сплетня выползла из длинного дома Ингерд в Ладоге, как змея.

— Слыхала? — шептала служанка, стирая белье в Волхове. — У Конунговой жены кувшин появился. Сам холодит, сам мед варит. Говорят, его лепил огненный дух по приказу лесного колдуна.

— Брешешь!

— Сама видела! Блестит, как кровь, звенит, как серебро!

От Ладоги новость перехватили купцы-прасолы, идущие на юг с первой весенней водой.

На стоянке Веси у костра бородатый торговец, отхлебывая уху, клялся Перуном:

— Сам не видел, но свояк баял. Там, на юге, где две реки сходятся, стоит Город. Стены — до неба, из камня тесаного. Амбары ломятся от зерна так, что мыши лопаются. А посуда у них... Эх!

Он разводил руками.

— Глина там — чистая магия. Сверху глина, а внутри — золото. Потому и тяжелая. Мастер их, Андрий-князь, слово знает.

К югу слух жирнел и обрастал небылицами. "Князь-Колдун" уже превратился в великана, который ест медведей на завтрак и кует мечи взглядом. А его деревня, которая на самом деле была лишь укрепленным фортом, в рассказах превратилась в столицу новой, никому не ведомной державы, полной сокровищ.

И наконец, этот невидимый ручеек зависти и удивления докатился до того, кто считал эти земли своей вотчиной.

В старом, провонявшем кислыми щами Остроге сидел князь Боривой. Местный "царек", чья власть держалась на дружине из сорока головорезов и умении собирать дань до последнего зернышка. Он не любил новостей, потому что новости обычно означали войну или неурожай.

В его избу впустили человека.

Это был Свист — мелкий охотник-бродяга из рода, живущего у самых болот. Человек с бегающими глазками, который продавал шкуры похуже, а совесть — подешевле.

Свист поклонился, не снимая шапки.

— Дозволь слово молвить, княже.

Боривой, ковыряя ножом в столешнице, мрачно кивнул.

— Говори. Если принес пустую болтовню — выпорю.

— Не пустая, княже. Золотая.

Охотник подошел ближе и зашептал, брызгая слюной от усердия.

— Слыхал я на волоке... Варяги идут. Но не к нам. Они теперь мимо нас ходят, к Дальнему Городищу.

— К тому выскочке? — нахмурился Боривой.

— К нему. И не с мечом идут, а с серебром.

Боривой замер. Нож застрял в дереве.

— Серебром?

— Именно. Говорят, Хельги-конунг там закупился так, что ладья осела. Горшки вез. Стекло зеленое вез.

Свист понизил голос до свистящего шепота.

— Люди говорят, они там нашли клад древних царей. Или сами научились землю в золото превращать. У них стекло в окнах блестит. У них крыши не гниют. Богатеют они, княже. На твоей земле сидят, твой лес жгут, а тебе только объедки шлют. А сами с варягами в десны целуются.

Лицо Боривоя начало наливаться дурной кровью.

Жадность — самое страшное чувство для феодала. Мысль о том, что где-то на его территории кто-то ест слаще него и не делится, жгла его внутренности, как крапива.

Он вспомнил тот визит, когда забрал "все, что было". Выходит, они его обманули? Утаили? Спрятали главное богатство, откупившись шкурами и зерном?

— Значит, золото... — прохрипел он. — И варяги...

Слух, пройдя сотни верст и исказившись в десяти ртах, достиг своей цели. Он превратился в яд. И этот яд требовал выхода.