2003-2005 год. На Бабиновском тракте⁠⁠

Тонкой линией через Урал протянулась Государева дорога от Соликамска до Верхотурья. Построил эту дорогу Артемий Бабинов с сорока крестьянами в 1597 году взамен старой Чердынской дороги, гораздо более длинной и сложной. По легенде, чтобы узнать короткий путь через Уральский хребет, Артемий Бабинов тайно следил за мансийцами, ходившими через горы по секретной тропе. На целых 200 лет Бабиновский тракт (так Государеву дорогу прозвали по имени её создателя) стал единственной дорогой, соединявшей Россию с Сибирью. По ней ходили купцы со своими товарами, по ней возили государеву почту, по ней шли в Сибирь казаки и по ней же вели ссыльных на каторгу (первыми ссыльными, прошедшими по Бабиновской дороге были 50 угличан, обвинённых в убийстве царевича Дмитрия всего лишь через год после открытия дороги). Вдоль тракта поставили почтовые станции, которые со временем разрослись в деревни. Ну, а потом через Урал протянулись новые, гораздо более удобные дороги и Бабиновский тракт захирел и забылся. По нему, конечно, до сих пор ещё можно пройти, но в некоторых местах только на вездеходе – болота и лес почти полностью поглотили дорогу.

***

В самом конце 2002 года нам наконец-то удалось сдать отчёт по Кваркушской площади над которым Мойвинская геолого-съёмочная партия корпела долгих 5 лет, успев сменить за это время трёх начальников партии, двух старших геофизиков и несчётное количество дополнений к «Методическому руководству по составлению и подготовке к изданию цифровой геологической карты масштаба 1:200000». В итоге в партии осталось всего 2,5 человека: начальник партии Марина Уткина, ставшая начальником просто потому что других геологов в партии не осталось, Ирина Исакова, которая, сидя в декретном отпуске, находила время для того, чтобы набирать текст отчёта на компьютере, ну и я, совмещавший должности старшего геофизика, системного администратора партии и собирателя цифровой модели… В общем, это сюжет для отдельной истории, но по окончании работы над отчётом нашу партию расформировали и я отправился трудиться геофизиком в «Пермгеологодобычу», занимавшуюся поиском алмазоносных месторождений на территории Пермского края. Собственно, к тому моменту в ПГД собралась практически все геологи и геофизики умирающей «Геокарты-Пермь».

Устроился я в Чикманскую партию, которая уже вовсю вела поисковые работы и геологи начали требовать геофизические данные. Так что в поле я уехал с чётко поставленной задачей: оцифровать и проинтерпретировать все имеющиеся в партии геофизические материалы, для чего мне был вручен древний компьютер на 386 процессоре. База партии расположилась в древнем посёлке Чикман, когда-то выросшем из почтовой станции, стоявшей на Бабиновском тракте, про который в тот момент я знал чуть больше, чем ничего.

Нас с компьютером поселили на краю посёлка в доме Ивана Павловича Старцева, бывшего главного геолога Чикманской экспедиции, закрывшейся ещё в начале 90-х годов и оставившей после себя здоровенный карьер и полуразрушенную обогатительную фабрику на берегу Чикмана, суровой уральской реки. Сам Иван Палыч, суровый мужик, как будто сошедший со страниц «Территории», жил в полузаброшенной деревне Сухой, время от времени наезжая в Чикман и проверяя дом, который он отдал своему сыну. Сын, живущий в городе, в Чикман особо не рвался, так что здоровенный дом стоял пустым практически всё время – почему бы не сдать его геологам?

В общем, поначалу моя работа мало чем отличалась от работы в офисе: тот же компьютер, те же огромные стопы геофизических журналов, разве что вместо центрального отопления и водопровода у меня были печка и колодец. Дом мы делили на двоих со старым геофизиком Александром Васильевичем и его псом Джеком (если не ошибаюсь), с которым мы регулярно воевали за мою кровать, поскольку Джек в какой-то момент возомнил, что это его лежанка. Поэтому как только я выходил за порог, он тут же прорывался в мою комнату, устраивался на кровати и встречал меня с умильной улыбкой на морде: «Мужик! Местов нету!». А время от времени Джека на моей кровати сменяла регулярно приходящая в гости кошка-богатка: живности в деревне всегда хватало.

Александр Васильевич руководил бригадой рабочих, набранных тут же в Чикмане: они рубили профиля под магнито- или электроразведочные работы, время от времени срываясь то в запой, то в какой-нибудь очередной праздник гранёного стакана или 300-летия русской балалайки.

Время от времени любому геологическому начальству приходит в голову ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ: использовать в качестве рабочих местных жителей. В какой-то степени оно, это самое начальство, право. Местных не нужно никуда привозить; им не нужно платить полевые, поскольку они-же и так здесь живут, да ещё и кормить не обязательно (дома могут прекрасно пообедать) – сплошная экономия, красота да и только! Вот только у этой ГЕНИАЛЬНОЙ ИДЕИ есть один минус, который сводит на нет все возможные плюсы: жизнь в деревне и без геологов тяжёлая, так что работящие и рукастые к нам особо не рвутся, а те, кого удаётся нанять, работящими можно назвать с очень большой натяжкой.

Так что время от времени на рубку профилей ходил я и даже Иван Палыч, который в свои 70 с лишним лет, мог дать фору многим двадцатилетним.

А по вечерам в нашем доме организовался компьютерный клуб, поскольку я оказался обладателем единственного в посёлке компьютера. Каждый вечер в моей комнате собиралась практически вся местная молодёжь чтобы поиграть на компьютере в «Atomic Bomberman» - абсолютный хит того сезона. Просто потому что это была единственная игрушка на компьютере, если не считать преферанса, но в него играл обычно только Александр Васильевич, подолгу размышляя над каждым раскладом.

Вот эти самые чикманские школьники и составили костяк моей будущей электроразведочной бригады. Собственно, они и предложили устроится к нам на работу после того, как выяснили, что за пару месяцев смогут заработать денег на покупку собственного компьютера. Стимул – великая вещь! Поначалу я всерьёз опасался, что от такой бригады толку не будет: всё же самому старому рабочему в ней исполнилось 17 лет, а самому молодому – вообще 15! Из-за этого, кстати, пришлось брать разрешение у родителей, правда, они не больно-то запрещали, разве что попросили на сенокос отпускать.

И работа пошла. До сих пор считаю, что это была, пожалуй, одна из самых лучших моих бригад: парни работали прямо сверхударно, компенсируя недостаток сил и опыта огромным энтузиазмом. Они, как угорелые, носились по профилям с проводами, оглашая лес радостными воплями и распугивая всю живность на пару километров вокруг себя, так что насчёт медведей и волков я был совершенно спокоен – к нашей шумной компании уж точно ни один зверь даже близко не подошёл бы.

В первый сезон 2004 года мы работали неподалёку от Чикмана, а на следующий перебрались на участок «Чердынка», располагавшийся километрах в 20 от Чикмана, в районе исчезнувшей деревни Молчан, когда-то тоже стоявшей на Бабиновском тракте.

«Беспрестанные из увалов текущие ключи во всех впадинах производят болотины, которые жителей замащивать принуждают; но малолюдство их везде доказывает мостов неисправность, которая нас весьма много задерживала в дороге, так что мы в деревню Молчанову уже в глубокую приехали ночь. Подъезжая к сей деревне, повсюду курился дым и издали обширный представлялся пожар. Таким дымом не только деревня Молчан была объята, но он и по лесам везде распространялся. Дым сей везде курился для прогнания оводу, который в несказанном множестве не токмо людей, но и сам скот мучил» – так писал об этих местах Иван Лепёхин, путешествовавший по Бабиновскому тракту в 1771 году.

Конечно, через 200 с лишним лет местность вокруг Молчана несколько изменилась: исчезла сама деревня и на её месте теперь расположилась огромная поляна, леса изрядно прорежены вырубками, а сам Бабиновский тракт исчезал в болотах примерно в 5-7 километрах от нашего лагеря.

В первый же вечер моя молодежь, видимо решив, что теперь уже можно оторваться по-настоящему (родители-то остались далеко!), решила устроить в лагере ночной концерт «Рамштайн» с воплями и плясками. Пришлось объяснять, что люди в лагере по ночам отдыхают, поэтому шум и пляски можно устраивать или до 11 часов вечера, или не ближе чем в трёх километрах от лагеря. Уяснили. А после того, как мои бойцы начали работать, то им и вовсе стало не до ночных бдений: поесть бы, да до спальника добраться.

Начали мы работу с подготовки профилей.

Геофизический профиль – это узкая просека шириной около полуметра, прорубленная и расчищенная от деревьев и нависающих ветвей, с установленными через каждые 50 метров пикетами, около которых геофизик и проводит свои наблюдения, т.е. жмёт на кнопку прибора. Вообще-то по любому СУСН — «Справочнику сметных укрупнённых норм», ширина просеки должна быть 0,5 м для магниторазведочных работ и 0,7 метра для электроразведочных и гравиметрических, но если честно, то на подобную точность обычно не обращают внимания. Хотя «старики» рассказывали, что в давние времена по вновь прорубленным профилям ходили нормировщики с палочками именно такой длины, и не дай бог где-нибудь этой самой палочкой цеплялись за дерево или куст – приходилось бригаде перерубать профиль заново. Но времена эти давно канули в лету вместе с нормировщиками, так что единственным приёмщиком стали сами геофизики, которым просто нужно спокойно пройти по лесу вместе со своей аппаратурой и проводами. Когда-то прорубкой просек занимались специальные топобригады во главе с топографом, вооружённым буссолью (буссоль — это такой очень сильно продвинутый компас), но уже к середине 90-х годов все работы по рубке профилей были свалены на самих геофизиков: геологию стали активно «оптимизировать» и «уплотнять».

Профили на Чердынке рубили зимой, поэтому летом по ним ходить стало несколько затруднительно: на профиле торчали пеньки высотой по самые… в общем, моим пацанам примерно по пояс, которые своими поясами за эти самые пеньки и цеплялись. К тому же пикетные столбы, зимой воткнутые в снег, теперь просто валялись на земле. Так что пришлось нам для начала заняться расчисткой профилей под электроразведку. Работа не слишком сложная, но очень даже нужная.

С утра мы всей бригадой вышли на магистраль, соединяющую все профили на участки в единую сеть и по ней добрались до нужного нам профиля. Здесь наши пути расходились: я собирался идти с расчисткой в одну сторону, а работяг посылал  всей гурьбой в другую сторону, туда где профиль выходил на Бабиновский тракт, по которому они совершенно спокойно могли вернутся обратно в лагерь. Себе же я выбрал отрезок профиля, проходивший по старому вырубу, сильно заросшему мелким осинником и березняком – не самое лучшее место для махания топором.

Напоследок я ещё раз повторил ребятам, как им нужно возвращаться на что получил ответ:

— Да мы в эти места каждый год за клюквой ездим! Все кочки и деревья здесь знаем!

«Ну знают, значит знают», — решил я. Немного прошёлся с пацанами, показал, что от них требуется (рубить всё, что мешается под ногами или цепляется за волосы, а также поднимать упавшие пикеты) и отправился на свой конец профиля. Предупредив, что в лагерь они должны вернуться не позднее 8 часов вечера (у геологов это называется «контрольное время»), даже если не успеют к этому времени закончить работу. Участок который им предстояло сделать был километра два, что для четверых оголтелых пацанов – раз плюнуть.

Светило яркое июльское солнце, обещая жаркий день. Я быстро прошёл с расчисткой участок дикого леса и выскочил на заросший выруб. И вот тут меня поджидал очень большой и очень неприятный сюрприз в виде полчищ паутов, как у нас в Перми называют оводов. Если точнее, то паутами называют серых и не очень больших оводов, а крупных и зеленоглазых так и называют оводами. Впрочем, в тот момент мне стало совсем не до разбора и классификации всех этих жалящих тварей, десятками набрасывавшихся на меня со всех сторон. Буквально через полчаса тело моё начало настолько зудеть от укусов, что я прекрасно понял всех этих лошадей и коров, бросающихся с обрыва в воду, лишь бы сбежать от этой кусающейся орды.

Не зря, ох не зря писал Иван Лепёхин про дымы от оводов. Другого спасения от них, видимо, не было: энцефалитку мою они прокусывали такой с лёгкостью, будто она была сшита не из плотной ткани, а из марли; антикомариный спрей пугал их не сильнее, чем запах одеколона «Тет-а-тет», да к тому же он, попадая на укус, начинал жечь ранку ещё сильнее. В какой-то момент я почувствовал, что ещё немного и я просто не выдержу этой атаки – тело уже гудело вовсю.

Обливаясь потом и страдая от многочисленных укусов, я неожиданно вышел на берег мелкого лесного ручья. Вот это был настоящий подарок судьбы! Быстренько скинув одежду, я забрался в небольшой омуток и лёг на дно ручья.

Какой же это был кайф! Холодная вода остудила изгрызенное паутами тело, смыла пот и успокоила нервы. Повалявшись в ручье минут десять и чувствительно продрогнув, я выбрался на берег, накинул одежду и с новыми силами начал работать. На остывшее и не пахнущее потом тело пауты летели неохотно, так что следующие полкилометра я прошёл совершенно спокойно. Потом, правда, я ещё пару раз возвращался к спасительному ручью, пока, наконец-то не вышел к последнему пикету профиля.

Вернувшись в лагерь, я первым делом поинтересовался не вернулись ли мои бойцы. «Нет, — ответили мне, – Пока никто ещё не приходил». Прошла пара часов, наступил вечер – их всё ещё не было. Я начал уже всерьёз переживать: работы у них было часа на два-три, а времени прошло уже часов пять!

Наступили контрольные восемь часов вечера – пора было идти искать своих работяг. Вышли на поиски мы вдвоём с Витей Пермяковым – начальником геологического отряда. Я пошёл по профилю, а Витя рванул по Бабиновскому тракту. Встретились мы с ним на выходе с профиля на дорогу. До тракта ребята явно дошли: это было видно по прочищенному и прорубленному профилю, но куда они исчезли и где их теперь искать?!

Внезапно мы услышали голоса со стороны болота и нам на встречу вышла вся бригада в полном составе.

— Вы где были? – заорали мы с Витей.

— На болоте! – радостно заорали ребята, увидев нас. – Решили, что нужно идти туда, ну и пошли. Пока в болото не упёрлись. Пришлось обратно возвращаться.

С чувством объяснив пацанам, что голова человеку дадена не токмо шапку носить, мы повели заблудившуюся и измученную бригаду в лагерь. С тех пор парни больше ни разу не блудили, хотя ещё не один раз им пришлось ходить и на рубку и на чистку профилей – быстро научились ориентироваться.

В общем, смешные, дурные и очень весёлые ребята! В следующий раз расскажу ещё пару историй о работе на Чердынке и о Бабиновском тракте.

P.S. Написал очередную историю-воспоминание о своей работе геофизиком. Читайте, комментируйте, критикуйте - мне всегда интересно со всеми вами общаться!