Серия «Оренбургский ретродетектив»

Очередной выпуск нашего ретродетективного сериала мы построим не на архивном уголовном деле, а на обзоре дореволюционной прессы. В «Оренбургском листке» конца 19 века имелась такая рубрика: «Изъ дневника полицiи». Там кратенько рассказывалось о делах, которые приходилось расследовать местным сыщикам. Интересно, что большая часть преступлений 130-летней давности выглядит очень современно – оно и понятно: декорации меняются, а люди-то остаются такими же людьми.

16 января купец Федор Валявин заявил, что 15 января, в 9 часов вечера, на родственника его, гимназиста Сапожникова, возле гостиницы «Эрмитаж», напали двое неизвестных, зажали ему рот и сняли с него форменное пальто.

Гостиница «Эрмитаж» считалась второстепенной, плохонькой, останавливалась там по большей части публика простая. Для состоятельных господ были «Европейская» (на пересечении Никольской и Инженерной (сейчас – Советской и Володарского), «Централь» (тоже на Никольской), «Американская» (на Гостинодворской/Введенской, теперь – Кирова/ 9 января)… А «Эрмитаж», несмотря на громкое название, располагался на Троицкой улице (теперь это улица Кобозева) и относился к заведениям второго сорта. И то, что с какого-то гимназиста там сняли пальто, никого, похоже, особенно не удивляло.

Крест.[ьянин] Фазулжан Рахимзянов заявил, что 17 февраля он был в трактирном заведении Шотта в доме Пронозина, где пил водку с знакомыми татарами; по выходе из трактира, в 8 часов вечера, один из этих татар нанес ему удар кулаком, а когда он свалился на землю, то татары эти сняли с него кафтан, кушак, шапку и вынули из кармана портмоне с 9 р. Один из этих татар по указанию Рахимзянова задержан и оказался хивинским подданным Юсупом Исниязовым.

Тут и комментировать-то особенно нечего. История, которая могла бы произойти в любом городе и в наше время: несколько мужиков взялись пьянствовать в «трактирном заведении» (читай – в баре), потом вышли на улицу и одного из собутыльников побили, сняв с него ту одежу, что получше, и отобрав деньги. Злоумышленников (по крайней мере, одного из них), конечно, легко нашли по горячим следам – потерпевший назвал, с кем пил, а дальше уж дело техники…

Можно разве что разъяснить, кто такой «хивинский подданный». В 19 веке существовало такое государство – Хорезм. Русские называли его Хивинским ханством – по названию столицы Хивы. Располагалось это ханство на территории нынешнего Узбекистана. В 1873 году русские войска взяли Хиву, после чего правитель Хорезма Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур-хан признал себя российским подданным, а ханство попало под протекторат России. В общем, арестованный Юсуп Исниязов был, судя по всему, узбеком. Почему его назвали татарином? В традициях того времени так называли практически всех мусульман – и собственно татар, и кавказцев, и выходцев из Средней Азии.

В ночь на 25 января с нежилого завода, принадлежащаго мещанину Сальникову, арендуемаго земледельцем Могилевской губернии Янкелем Цейтлиным, чрез выставление окна, неизвестно кем, выкрадено 13 пуд мыла на сумму 37 р. 70 к.

Ударно потрудились воры ночью 25 января. 13 пудов – это, между прочим, 208 килограммов! Впрочем, сейчас охотники за металлом тоннами наворованное растаскивают…

Судя по имени и фамилии, обокраденный был евреем. Как известно, представителям этого народа (за некоторыми исключениями: например, на купцов первой гильдии, евреев с высшим образованием, отслуживших рекрутов и пр. это не распространялось) до Февральской революции разрешалось постоянно жить лишь за чертой оседлости. И белорусский Могилев как раз был таким местом, евреев там жило очень много. Вот и Янкель Цейтлин числился могилевским земледельцем. Приехал в Оренбург, попытался заняться то ли производством мыла, то ли его торговлей, но был обокраден.

В ночь на 26 января из дома сына чиновника Григория Пилина, чрез выдернутие у сенных дверей пробоя, неизвестно кем выкрадены: самовар, стоющий 8 р., тулуп на саксачьем меху, крытый черным сукном, в 17 р., пуховая подушка в 2 р. 50 к., две мельхиоровыя вилки – 40 к., пять металлических чайных ложек – 50 к., две серебряныя чайныя ложки в 2 р., а всего на сумму 30 рублей.

Чем интересна эта новость? Прежде всего, наверное, словом «выдернутие». Удивительное слово! Такое же, как слово «отобрание» (помните, в 2020 году официальные лица стали часто его употреблять в связи с изъятием детей из многодетной семьи в Домбаровском районе, и мы подозревали, что они сами его выдумали, а потом оказалось, что слово это есть, и даже в законе закреплено).

Так вот: ночью злоумышленники, действуя очень тихо, оторвали доску, держащую заложенный изнутри засов, проникли в сени и стащили из них все, что сын чиновника Пилина нажил непосильным трудом: от вилок мельхиоровых до тулупа саксачьего. Саксак, к слову, это овечья шкура с особо длинным, «майским», мехом. Теплый тулуп был, наверное…

27 января, в 2 часа дня, оренбургский мещ.[анин] Александр Исаев в здании мужской гимназии похитил медный рукомойник, но был задержан на месте преступления.

Просто удивительно, как крепко Оренбургская гимназия в начале 1889 года притягивала к себе мелкий криминал. Сначала с одного ученика форменное пальто сняли, потом мещанин Исаев учудил, принялся средь бела дня от стены рукомойник откручивать…

29 января кучер священника Шильнова, проезжая чрез Николаевскую улицу, сбил с ног одного проходившаго старика. Виновный привлечен к ответственности.

Видимо, очень спешил кучер священника – на главной улице города сбил лошадью человека. Странно, что хроникеры тогда не сообщили, какие травмы получил «один старик». Да и к какой ответственности был привлечен кучер, тоже было бы интересно узнать…

В ночь на 3 сего февраля у временно остановившагося на постоялом дворе орскаго мещанина Якова Тихонова Стонкина во время сна из кармана нижних брюк похищен портмоне с деньгами 35 р. 40 к. орским мещанином Иваном Ряховским и запасным рядовым Евсеем Поповым; обвиняемые задержаны.

А вот и еще одна вечно актуальная история. Интерьеры 19 века, а по сути – и сегодня могло бы такое произойти, ничего удивительного.

Орчанин приезжает в Оренбург в командировку, останавливается в дешевой гостинице (постоялый двор – это не гостиница даже, это, по-современному говоря, хостел), ложится спать, и у него другой орчанин с дембелем крадут кошелек. Из нижних брюк (то бишь кальсон, нижнего белья) вытянули, не побрезговали. А обокраденный ничего и не заметил – очень крепко спал. Устал, наверное.

3 сего февраля отставной рядовой Иван Антонов заявил, что 2 сего февраля родная его дочь Ольга 12 лет ушла к поздней обедни в церковь Вознесения и обратно не возвратилась и по принятым им мерам к розыску нигде не найдена; меры к розыску приняты.

А вот тут происшествие страшное: ребенок пропал. Это действительно страшно. Читаешь – и думаешь: уж не маньяк ли? Может, орудовал тогда в Оренбурге? Жуть!

Но нет, не переживайте, родная дочь Ивана Антонова благополучно нашлась месяц спустя. Вот что об этом в газете сообщалось 5 марта: «Исчезнувшая девочка, о которой публиковалось, нашлась близ Сорок у знакомых. Обидевшись на отца, она решилась уехать на прежнее место жительства семьи и купила билет до первой станции. Когда же ее хотели высадить за неимение билета до Сороки, то она расплакалась, объясняя, что едет к отцу. Священник, офицер какой-то и другие сопутники, не подозревая обмана, сжалились над путницей и купили ей билет вскладчину. Девочка водворена уже отцом в семью и совершила самовольное путешествие без приключений, о которых молва толковала много даже несуразнаго».

Бывший преподаватель древних языков А.И. заявил, что в 3 часа утра на Орской улице к нему подошла неизвестная женщина, и, разговаривая с ним, незаметным образом отрезала у него часы, бывшие на шнурке, но, когда она побежала от него, он хватился их. Женщина эта, оказавшаяся крестьянкою Варварою Александровою, была задержана им с помощью караульщиков, и невдалеке от нея найдены на земле похищенные часы.

Улицей Орской тогда называлась нынешняя Пушкинская – в конце нее находились ворота, за которыми начиналась дорога на Орск. Что его понесло туда в 3 часа ночи? Вероятней всего, немолодой ученый решил пройтись по увеселительным заведениям – проституция тогда была разрешена, и бордели действовали вполне легально… Потому он и не удивился, когда к нему подошла неизвестная молодая женщина. А вот когда она вдруг прекратила разговор и пустилась бежать, он заподозрил неладное и принялся кричать.

На крик прибежали стражники – была в полиции такая должность, они патрулировали улицы, примерно как нынешние сотрудники ППС. Понятно и почему оказались поблизости в 3 ночи: район веселый, мало ли что произойдет… Воровку, в общем, поймали, а она при задержании «скинула» добычу – трюк старый, но до сих пор применяемый преступниками. Мол, не знаю, откуда часы взялись, может, знаток латыни сам часики потерял, а на меня теперь сваливает!

7 августа, в 9 часов вечера, с неогороженнаго двора дома оренбургскаго мещ.[анина] Александра Григорьева Петрова угнана лошадь, стоющая 18 руб. В угоне лошади участвовало двое татар, из которых один, башкир Оренбургскаго уезда Таймасовской волости дер. Мутаевской, Курбангалей Рыскаев, задержан. Тут вопросов по самому преступлению не возникает: с неогороженного двора угнали лошадь, как сейчас из-под окон угоняют припаркованные машины, ничего особенного. Удивительно другое: почему «участвовало двое татар, из которых один – башкир»?

Вероятней всего, «башкир» в данном случае – не национальность, а социальный статус. Дело в том, что башкиры в Российской Империи пользовались особыми привилегиями, это было принципиально. И «башкиром» мог оказаться этнический татарин – как, например, казаком мог быть хоть русский, хоть украинец, хоть калмык.

Утром 16 октября на улице позади дома Докучаева усмотрен мертвым крест.[ьянин] Уфимской губернии, Стерлитамакскаго уезда, Артюховской волости и села, Евсей Петров Ершов, без признаков насильственной смерти; в последние дни покойный сильно пьянствовал, и надо полагать, что он умер где-нибудь в доме, а утром вывезен на это место.

А такие случаи у нас частенько происходили в 90-х годах прошлого века: пришел наркоман в какой-то притон, укололся там – и умер. А чтоб не объясняться с полицией, не привлекать ее внимания к «хате», товарищи его вынесут на улицу, да бросят… А за 100 лет до того крестьянин Ершов умер не от героина, а от алкоголя, но собутыльники с ним поступили точно так же.

17 октября во время спектакля, из-за сцены городского театра неизвестно кем похищено драповое осеннее пальто, стоящее 45 руб. и принадлежащее брандмейстеру городской полиции Филиппу Михайлову Зеткину.

45 рублей – дорогущее пальто! Помните, тулуп-то на саксачьем меху стоил всего 17 рублей… Но, в общем, и не удивительно, что одежка дорогая: брандмейстер – это руководитель городской пожарной команды, человек в городе не последний. Почему «городской полиции»? Да потому, что пожарная охрана входила в полицейскую структуру и подчинялась полицмейстеру.

И вот у такого-то большого человека пальто сперли! В гардероб надо было сдавать, как всем зрителям – целее было бы.

Крест.[ьянин] Владимирской губернии Емельян Никитин заявил, что ночью 17 октября из его жилой землянки похищено 13 р., которые были зарыты в песке на потолке землянки. Подозрение в краже этих денег Никитин заявил на нищаго, ночевавшаго у него в эту ночь, отставного солдата Ивана Шахова, который по розыске в краже сознался и объявил, что все 13 руб. он пропил на вине, и при нем ничего не оказалось.

Землянка – самое бедное жилье. В отличие от избы, которая строилась на поверхности, землянка сооружалась в выкопанной яме – так получалось и дешевле, и теплее. Земля была за стенами, она же была и на потолке – самая примитивная, но эффективная теплоизоляция. В земляном потолке небогатый крестьянин Никитин и прятал свои сбережения.

А нищий-то Шахов каков подлец! Человек его принял, приютил, обогрел, а он этого человека обокрал и даже отпираться не стал – признался во всем. Впрочем, признавался он, вполне возможно, и с умыслом: куда было идти бродяге в октябре, где пережидать морозы? А тут все удачно совпало: казенный дом подвернулся с казенными харчами… В общем, как в известном фильме, снятом сотню лет спустя: «Украл-выпил-в тюрьму! Романтика!»

А мы продолжаем рассказывать о преступлениях, совершенных на территории Оренбургской области в давно прошедшие времена. Сегодня рассмотрим дело столетней давности: 20-летний коммунист, назначенный на ответственную должность в своем селе, распушил хвост и принялся хвастаться перед старшим братом в письме: вот, мол, каких высот я достиг, хочу – караю, хочу – милую, но и сам рискую жизнью… И – напророчил, только чудом жизни не лишился! Откуда ему, деревенскому увальню, было знать, что эту глупую похвальбу прочтет специальный человек – цензор – и подаст сигнал в ведомство с грозной аббревиатурой «ЧК»?

«Если про меня докажут кто-нибудь, тогда пропадешь навек» 

В ноябре 1920 года в Оренбургскую губернскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем поступило письмо. Прислали его из города Курска, из дислоцированной там части Красной Армии. Оказалось, что цензор, проверявший почту, получаемую бойцами, обнаружил в кипе корреспонденции письмо, написанное по-мордовски; его перевели на русский и сочли, что оренбургским чекистам тоже следует ознакомиться с этим текстом...

Адресовано письмо было рядовому Никифору Зайеву, который служил санитаром при курском госпитале. Автором письма оказался его младший брат Прокофий – 20-летний крестьянин села Александровка Покровской волости Оренбургской губернии (сейчас Александровка является центром Александровского района, а Покровка относится к Новосергиевскому).

Оба брата происходили из бедняков, оба были едва грамотными. После революции старший влился в ряды воинов Красной Армии, а младший пошел, так сказать, по чиновничьей линии: несмотря на юный возраст (всего 20 лет), он уже стал членом Российской Коммунистической Партии большевиков и получил ответственную должность, а с ней – и немалую власть. Его назначили ответственным за поимку дезертиров, то есть он мог арестовывать односельчан, отправлять их в район, где дезертиров строго судили и лишали всего имущества, движимого и недвижимого… В общем, деревенский мальчишка из бедной семьи вдруг стал, ни много ни мало, вершителем судеб! Не сумев удержать распиравшей его гордости, Прокофий отправил брату хвастливое письмо, которое и попало в руки цензора. Вот его текст – в переводе на русский язык, именно в том виде, в каком оно попало в руки чекистам:

8.XI.20 Г. Курск, разборочный госпиталь-приемник. Санитару Никифору Романовичу Зайцеву от брата Прокопа Романовича Зайцева, почт[овый] шт[емпель] Оренюургской г[убернии]. «Меня опять выбрали в свою деревню, по борьбе с дезертирством, чтобы одного дезертира не было в деревне, очень и очень строго дезертирам. Если я какого-нибудь дезертира отправлю в Покровский военкомат дезертира, то тогда ихнее имущество конфискуют движимое и недвижимое, но я до сих пор ни одного дезертира не отправлял в Покровку, и все всех скрываю, и, если помимо про меня докажут кто-нибудь, тогда пропадешь навек. Все время ждал Вас в гости самогонку пить, наверно не дождусь, а самогону сколько хочешь».

Прежде чем переходить к описанию следующих событий, следует объяснить два важных момента.

Во-первых, дезертирство. Поначалу создатели Красной Армии полагали создать армию принципиально новую: чтобы не как при царе, когда офицеру денщик сапоги чистит, а безответного солдата, взятого прямо с поля и отданного в муштру, унтер на плацу по морде хлещет… Нет-нет, совсем другую армию: добровольную, демократичную, где каждый боец сам изъявляет желание сражаться за народное счастье, не из-под палки. Поначалу даже командиров в ней не назначали, а выбирали: вот где демократия! Но власти молодой республики быстро поняли, что эксперимент этот провалился: избранные командиры заискивали перед личным составом, боялись проявить жесткость, дисциплина катилась в тартарары, да и крестьяне не проявляли должной классовой чуткости, предпочитали пахать землю в своей деревне, а не воевать с угнетателями на фронтах Гражданской... В общем, тему выборов свернули, а 29 мая 1918 года Совет Народных Комиссаров издал постановление «О принудительном наборе в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию». Крестьян снова, как при старом режиме, принялись забирать с поля, от плуга, но теперь не для того, чтобы воевать за интересы буржуев-капиталистов, а «для отражения обнаглевшей на почве голода контрреволюции, как внутренней, так и внешней». Крестьяне (да и рабочие тоже) в массе своей не очень-то хотели воевать за что бы то ни было, и дезертирство приняло масштабы невероятные… На решительную борьбу с этим явлением партия мобилизовала коммунистов на местах – одним из них и стал 20-летний Прокофий Зайцев.

Во-вторых, самогоноварение. Оно было в те времена строго запрещено. Вообще, запрещали его в России издавна: еще Иван III в 15-м веке ввел государственную монополию на алкоголь. Не то чтобы он так о здоровье подданных заботился… Просто торговля вином, в том числе и «хлебным» или «зеленым» (то есть ржаным дистиллятом, предшественником нынешней водки) была делом выгодным, и государство на «винных пошлинах» неплохо зарабатывало. В иные годы эти пошлины составляли до 40% бюджета империи! После революции царские законы, в том числе и «сухой закон», введенный Николаем II в начале Первой Мировой войны, были отменены. Но уже в мае 1918 года СНК запретил самогоноварение под тем предлогом, что на брагу шло зерно, которого так недоставало молодой стране; поэтому следовало «расточающих хлебные запасы на самогонку обьявлять врагами народа, предавать их революционному суду, заключать в тюрьму на срок не менее 10 лет, подвергать все имущество конфискации и изгонять навсегда из общины». В общем, никакого самогона в деревне не должно было быть в принципе, а тут выясняется, что коммунист, большевик, человек, обличенный властью, заявляет, что «самогону сколько хочешь» - стало быть, либо сам гонит, либо самогонщиков покрывает…

В общем, письмо курских цензоров заинтересовало оренбургских чекистов чрезвычайно. 5 января 1921 года в село Александровку из села Покровки выехал человек с полномочиями.

«У нас было слышно, что дезертиров много скрывается, но я ни одного не видал…»

Человеком с полномочиями оказался некий Ятоков – завполитбюро при милиции Покровского района. Проще говоря, это был чекист, который прикреплялся к раймилиции и занимался делами политическими – боролся с контрреволюцией. Так вот, Ятоков нагрянул в Александровку, арестовал коммуниста Зайцева и произвел у него дома обыск. Вероятно, при обыске Ятоков рассчитывал найти либо ценности, полученные от укрытых дезертиров, либо бутылки самогону, но ничего этого не обнаружил. Зато нашел 5 незаполненных бланков с печатями.

Тут же чекист Ятоков произвел допрос подозреваемого, который зафиксировал в протоколе. Вот его текст:

1921 года января 5 дня я, Д. Ятоков, допрашивал гражданина деревни Александровки Оренбургской губернии Покровской волости Прокофия Романовича Зайцева, от роду 20 лет. Несудим, малограмотный, происходит из крестьян, бедняк, партийный членский билет №55 Покровской организации, обвиняемого в сокрытии дезертиров и в преступлении по должности, который показал следующее:

1) В Александровке я, Зайцев, действительно был председателем комячейки с мая месяца 1920 года и по 25 декабря 1920 года.

2) В последних числах октября 1920 года меня, Зайцева, своим обществом и комячейкой назначили членом по выловке дезертирством только лишь в своем селе Александровке, где пробыл только около 3-х недель; после этого были перевыборы и меня, Зайцева, от занимаемой должности освободили в виду того, что я был болен, на что и получил от общества и от комячейки согласие заменить меня другим.

3) Письмо я, Зайцев, писал своему брату в г. Курск в первых числах ноября 1920 года. Когда писал письмо, то я, Зайцев, на службе еще состоял.

4) Вопрос Зайцеву: отправлял ли ты в Покровский райвоенкомат хотя бы одного дезертира своего села Александровки? Отвечаю: я, Зайцев, ни одного дезертира не отправлял. Вопрос: почему вы не отправляли? Отвечаю: дезертиров не было.

5) Заданный вопрос Зайцеву: приглашал ли ты в письме своего брата в гости в село Александровку, где указывал, что самогонки сколько угодно? Отвечаю: писал только потому, что он любит самогонку, но самогону у меня не было.

6) В письме я указал, что сейчас насчет дезертиров очень строго. А у нас было слышно, что дезертиров много скрывается, но я ни одного не видал. Еще я писал брату, что, если какое выйдет недоразумение, и кто-либо скажет про меня, что я скрываю или хотя бы скрыл хоть одного дезертира, пропадешь навек. Вопрос: откуда у вас оказались бланки с печатью? Отвечаю: бланки мне дал председатель совета для проведения недели крестьянина, которые хранились у меня как забытые, и не сдавал еще отчетности. Больше показать ничего не могу.

«Является врагом трудового народа. Разстрелять!»

Следствие было закончено в рекордные по нынешним временам сроки. Уже 16 января, то есть через 11 дней после ареста, в Покровку прибыли 3 члена губернского революционного трибунала, некие Шумаков, Пятин и Татищев, и секретарь Журавков. Зайцева судили открыто, при всех земляках. Тогда такое практиковалось чрезвычайно широко, для того и были задуманные выездные заседания: односельчане присутствовали при разбирательстве дела, при оглашении приговора: они должны были видеть, что новая власть справедлива, демократична, но при этом строга и неподкупна.

В протоколе (занимает он всего-то полтора листа: страничка да полстранички на обороте) поминутно расписано, как проходило заседание. В 18:55 председательствующий Шумаков «объявил предмет рассматриваемого дела и затем приказал милиционеру ввести подсудимого». Он зачитал текст обвинения и спросил Зайцева, признает ли тот себя виновным. Зайцев сказал, что вина его есть – в забывчивости, что не сдал вовремя те пять злополучных бланков. А еще в хвастовстве, в желании покрасоваться перед старшим братом своими успехами: «письмо он действительно писал, но оно было вымыслом, на самом деле дезертиров он не укрывал и самогонку для брата не припасал». Пытался объяснить, что он вообще немножко не то имел в виду: то ли цензоры при переводе с мордовского напутали, то ли сам он, будучи малограмотным, не сумел выразить свои мысли на бумаге ясно и четко… Но члены трибунала приняли его объяснения холодно. Наконец, ему предложили сказать последнее слово. Зайцев промолчал. А что, в самом-то деле, тут скажешь?

В 19:15 (то есть разбирательство заняло 20 минут) суд удалился на совещание. Совещался целый час (впрочем, вряд ли три члена трибунала битый час спорили о судьбе несчастного Зайцева – скорее всего, такое длительное отсутствие должно было продемонстрировать его землякам, что решение принимается не с кондачка, что все серьезно). В 20:15 они вернулись в зал заседаний и председательствующим был оглашен приговор. Вот он:

…по обвинению: в скрытии дезертиров своего села; в хранении чистых бланков с печатью; в укрывательстве самогонщиков; в дескретировании [в приговоре это сложное слово встречается четырежды, и всегда пишется одинаково – «дескретирование» вместо «дискредитирование»; видимо, секретарь заседания считал, что так и нужно писать] Советской Власти и Российской Коммунистической Партии… Выездная сессия Оренбургско-Тургайского Губернского Революционного Трибунала… постановила признать доказанным, что Зайцев укрывал дезертиров, сознательно вносил дезорганизацию в рядах красной армии посредством письменных сообщений в таковую, и тем дескретировал распоряжение центра о дезертирах. Верить его письму к брату, в котором он говорит, что в деревне самогону сколько хочешь, а стало быть, и самогонщиков, зная об этом, он сознательно все это укрывал… признать доказанным, что бланки хранились, а может быть, даже и были использованы на выдачу всем дезертирам, которых он укрывал сознательно. Принимая во внимание… что обвиняемый является членом Р.К.П., преступление его усугубляется тем, что он как Член партии дескретировал таковую, а также дескретировал и всю Советскую Власть, отнеся перечисленное преступление к разряду тяжких, ЗАЙЦЕВ является врагом трудового народа. А посему приговорила Зайцева Прокофия Романовича, 20 лет, родом из села Александровки Покровского района Оренбургской губернии, РАЗСТРЕЛЯТЬ.

Выслушав жуткий приговор, жители Покровки и Александровки разошлись по домам. Враг трудового народа, бывший коммунист и гроза дезертиров, Прокофий Зайцев отправился в губернскую тюрьму – ждать своей пули.

«Это болезненное, садисское явление в жизни наших судебных учреждений!»

Еще 8 дней спустя, 24 января, президиум Оренбургско-Тургайского губернского исполкома собрался, чтобы утвердить приговоры, вынесенные на выездной сессии трибунала. Всего их было 3. Президиум утвердил приговор в отношении какого-то Григория Хлебникова, жителя села Чалкина; Ильи Савельева из села Куликова… А вот по делу Зайцева, уже распрощавшегося с жизнью и покорно ждущего в тюрьме вызова на расстрел, членов президиума возникли сомнения. И они отправили дело на дополнительное расследование.

Заниматься им поручили помощнику уполномоченного по борьбе с преступлениями по должности, товарищу Симину. Тот полистал материалы дела и обнаружил, что доказательств вины – по крайней мере, таких доказательств, на основании которых можно было бы лишить человека жизни, в нем попросту нет. Съездил в Александровку – и укрепился в этой мысли. Свои выводы Симин изложил в письме, которой отпечатал в двух экземплярах и направил двум адресатам: председателю губернского комитета партии большевиков и председателю губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

По собранным мною сведениям, поводом к возникновению указанного дела явилось представленное цензором письмо Зайцева, написанное по-мордовски родному брату его, рядовому красной армии, адресованное в г. Курск, содержание которого было понято как указание на то, что, несмотря на большое количество дезертиров в деревне, последние им, Зайцевым, не ловятся и имущество их не конфискуется, и что в случае обнаруживания этого факта ему грозит наказание. Письмо заканчивается приглашением брата в деревню для распития самогона, который находится в большом количестве. В своих показаниях обвиняемый опровергает данный смысл указанного письма, объясняя его искажением перевода и так далее.
Товарищ Симин
Пом. уполномоченного по борьбе с преступлениями по должности

Затем Симин приводит главный довод: что бы там ни нес в своем письме обвиняемый, фактически преступлений он не совершал, по крайней мере, доказательств этому нет совершенно. Ни денег, ни ценностей, которые он мог бы получить в качестве взяток, ни самогона у него не найдено.

Таким образом, ясно, что, если и допустить наличие преступной мысли, выраженной в письме, то воплощение таковой в жизнь следствием не обнаружено, и, несмотря на это, обвиняемый Зайцев публично был приговорен к смертной казни. Из вышеизложенного мною факта [усматривается] если не преступное, то во всяком случае болезненное, садисское, ненормальное явление в жизни наших судебных учреждений.
Товарищ Симин
Пом. уполномоченного по борьбе с преступлениями по должности

Письма Симина заставили трибунал вернуться к рассмотрению Зайцевского дела. Повторное заседание состоялось, очевидно, уже в Оренбурге. На этот раз суд признал, что роковое письмо обвиняемый написал, но «сделал по глупости, чтобы похвастаться перед братом». Расстреливать только за глупость, разумеется, никак нельзя, тем более, что и глуп-то он из-за своей малограмотности, он даже языком владеет плохо, не может ни мысли своей четко выразить, ни в свою защиту в суде высказаться: «Помимо того, что он еще юноша, не развитой, к тому же еще и мордвин, который русский язык знает очень плохо, и весьма возможно, что он свое письмо исказил на мордовский язык».

Что же касается бланков с печатями, то при повторном рассмотрении дела выяснился совершенно очевидный факт, который в первый раз судьи невероятным образом просмотрели: эти пять бланков никак не могли использоваться для уклонения от военной службы «ввиду того, что Сельсовет таковых документов никому не выдает, т.к. это дело военного комиссариата».

Наконец, трибунал принял во внимание и мнение земляков Зайцева: «Александровская ячейка Р.К.П.Б., членом каковой и состоял Зайцев, и граждане Александровской волости также ходатайствуют за осужденного, говорят, что Зайцев был честным работником и преданным товарищем-коммунистом, никогда ни в чем не был замечен».

В общем, обвинение, по которому 20-летний парень пару недель назад был приговорен к расстрелу, рассыпалось, как карточный домик. Действительно, какой же он враг трудового народа? Болтун – да, хвастун – да, но разве враг? Но за болтовню и хвастовство ведь не расстреливают (тогда еще, во всяком случае, не расстреливали – к этому пришли несколько позже). Но и совсем оправдать неудавшегося ловца дезертиров трибунал не мог. И в итоге рассудил так: три года работы где-нибудь на стройке социализма наверняка научат легкомысленного юношу дисциплине, а от хвастовства отвадит:

Принимая внимание, что кассационных поводов в деле не имеется, полагаем: приговор оставить в силе, но, ввиду того, что меры репрессии не соответствуют содеянному, высшую меру наказания – расстрел – заменить 3 годами.

Автор: Павел Лещенко.

https://www.ural56.ru/news/662884/

Сегодня мы расскажем о преступлении, совершенном в почти 130 лет назад. Тогда оно наделало немало шуму, к расследованию было приковано внимание публики: еще бы, сюжет классический: убийство незаконнорожденного ребенка, как в «Графе Монте Кристо», только действие происходит не в далекой Франции, а в обычной казачьей станице на окраине Оренбургской губернии, сообщает Урал56.Ру.

В отличие от предыдущих выпусков ретродетектива, в этом мы не станем указывать фамилий фигурантов уголовного дела, и даже названия поселка, где произошло преступление, не назовем: этот населенный пункт существует до сих пор, и там сейчас могут жить потомки людей, о которых пойдет речь.

«Вступила в любовную связь с казаком»

В поселке *** Кваркенской станицы Орского уезда Оренбургской губернии жила «казачья девица» Анна Ш. Уже после того, как она совершила преступление и была заключена в тюрьму, врач-эксперт, осмотрев ее, сделал такую запись, которую затем подшили к уголовному делу:

Врач, производивший освидетельствование подсудимой, нашел, что нижние конечности ея развиты плохо, длина ног не соответствует туловищу, движение ног не полно, на ноги встать не может, но может передвигаться с помощью рук.

То есть Анна была инвалидом – то ли от рождения, то ли от полученной в детстве травмы, и почти не покидала дома. Неудивительно, что и замуж она не вышла: в те времена жену подбирали покрепче, поздоровей, чтобы и за скотиной ухаживала, и в поле мужу помогала, и вообще не была обузой – казаки, хоть и имели существенные привилегии по сравнению с крестьянами, занимались тем же крестьянским тяжелым трудом, так же пахали землю… И жениться на невесте, которая по дому едва передвигается, желающих не было. В общем, Анна в свои 27 лет (возраст по тем временам весьма солидный) ходила в старых девах и жила в доме своего брата Василия.

17 июня 1892 года в поселке было почти пусто: все разъехались по лугам косить сено, остались больные, да старики, да малые дети. Одна девчонка, заигравшись на улице, потерялась, и мать, Матрена К., отправилась искать ее. Заглянула она и в дом, где жила хромая Анна. Та была одна, причесанная, принаряженная («во французском красном платье», как после отметила свидетельница), пила чай. Но лицо ее показалось Матрене странным – бледное, и выражение такое, «будто после родов». К тому же у нее на платье в районе груди Матрена заметила мокрые пятна – молоко просочилось.

Дочку свою казачка отыскала где-то в другом месте и привела домой, но вечером, когда семья собралась ужинать, сообщила «своим семейным», что Анна, которая, вроде бы, и беременной не была, кажется, родила. На ужине присутствовал сосед, казак Василий Т. Он воспринял слова Матрены серьезно и сразу отправился к поселковому атаману. Тот, захватив урядника (то ли имеется в виду полицейский урядник, был такой чин в царской полиции, то ли урядник казачий – унтер-офицер, выслужившийся из простых казаков, кто-то вроде нынешнего прапорщика) отправился к Анне.

Та поначалу отпиралась: какие еще роды, с чего бы? И замужем ведь не бывала… Но, когда ее припугнули врачом – он-то разберется, рожала ли, нет ли – Анна расплакалась и все рассказала. Почти все.

Девица Анна Ш. объяснила, что, живя в доме своего брата Василия, она вступила в любовную связь с казаком К., от чего и забеременела в первых числах октября 1891 года. Беременность свою она от стыда скрывала. 16 июня брат и сноха были на покосе, к ней без ея приглашения пришла мещанка Татьяна Б., при которой она и разрешилась, потеряв сознание, не слыхала даже, кричал ли ребенок. Роды были в сарайчике. После родов Б. ее перенесла из сарайчика в избу, она легла на печку и забылась. Когда же пришла в чувство и спросила о ребенке, Б. ответила, что ребенок унесен в каменный амбар, завернут в одежду и успокоен, но, вероятно, задохнулся, так как положили его под одежду. Вечером в тот же день Татьяна Б. в присутствии ея зарыла младенца в землю под сусеком.

Анна провела атамана в амбар и показала то место. Атаман послал за понятыми – тремя казаками того же поселка – и велел рыть землю. Откопали мертвого младенца. Послали нарочного в уезд – в Орск, к начальнику полиции. На место выехали профессиональные сыщики.

«Младенец мужского пола по рождении дышал»

Медицинский эксперт, исследовавший труп младенца, сделал заключение: ребенок, безусловно, родился живым, в легких его содержался воздух (то есть первый вдох он благополучно сделал), но вот смерть его наступила вовсе не от груды наваленного тряпья, как утверждала мать, а от удара тупым предметом по голове:

Младенец мужского пола, телосложения хорошаго и правильнаго, длина тела 11 вершков [49 сантиметров], вес 7 ½ фунта [3 килограмма], обе теменныя кости расколоты. Врач пришел к заключению, что ребенок доношен, жизнеспособен, по рождении дышал и вскоре после рождения был насильственно лишен жизни ударом по голове тупым орудием.

Следователь тем временем допрашивал свидетельницу (или соучастницу?) преступления – ту самую Татьяну Б. Хоть и жила она в казачьей станице, формально считалась орской мещанкой, для сословного общества Российской Империи это было важно. Мещане – это городские жители низшего разряда: не дворяне, не купцы, в основном – мелкие ремесленники… И вот что Татьяна Б. сообщила следствию:

Живя по соседству с Василием Ш., она очень часто ходила к жене и сестре этаго последняго. О беременности Анны Ш. ей было неизвестно. 16-го июня она приносила в дом Ш. горшки. По выходе из избы, где она мыла горшки, увидела в сарайчике Анну Ш., под краем подола которой виднелась голова ребенка. Анна Ш. сказала, что ей пришло время родить и уверяла, что ребенок будет непременно мертвым. Когда он оказался живым, Ш., схватив ребенка одной рукой за лицо, другой рукой с бранью три раза ударила его по голове. Она, испугавшись, стала бегать по двору и хотела бежать на улицу. Ш. же говорила, что она зарежется, и просила никому о случившемся не говорить. Потом она опять подошла, взяла детское место [т.е. плаценту] и зарыла его на заброшенной погребице. Вскоре ушла. Что сделали с ребенком во время ея отсутствия, ей неизвестно, в тот же день со своим мужем уехала в поле. О случившемся никому не говорила с испуга и по неопытности.

Показания Татьяны подтвердились словами многочисленных свидетелей, что косили сено на соседних с ее мужем делянках: все подтверждали, что на луг она явилась почти сразу после происшествия, в то время как сам процесс закапывания маленького трупика, было установлено в ходе эксперимента, занял бы немало времени:

…сусек, деревянная настилка котораго не доходит до земляного пола на ¼ аршина [18 см]. Под настилкой сусека оказалась яма цилиндрической формы в виде колодца, где и был найден труп младенца. Такую яму могли вырыть только лежа и только одной рукой, и не меньше, как в полчаса.

Таким образом, у Татьяны обнаружиловь убедительное алиби. Оно оказалось как нельзя кстати: Анна, отводя вину в убийстве от себя, заявила, что тот самый удар тупым орудием ребенку нанесла соседка: дескать, стукнула его вальком (деревянная колотушка, с помощью которой стирали белье: клали мокрую вещь на камень и с силой били по ней). При этом было непонятно, как Татьяна успела бы, закопав тельце, прибежать на покос, а главное, с чего бы ей убивать чужого ребенка: не ее ведь позор, она вообще отношения к этому всему не имела…

Ту самую плаценту (ее, кстати, нашли тоже – была наспех присыпана землей в старом заброшенном погребе) тоже нашли, и вот она-то стала серьезной уликой против женщины, переведя ее из разряда свидетельниц в разряд укрывательниц – помогла устранять следы, значит, тоже виновата.

«Заключить в тюрьму сроком на три года»

Обвинительное заключение по громкому и резонансному делу 30 августа подписал сам товарищ (то есть заместитель) губернского прокурора. Этот документ он окончил словами:

Разсмотрев вышеизложенное, я нахожу, что… Анна Ш. 15 июня предумышленно лишила жизни своего незаконнорожденнаго ею сына вскоре после его рождения, а Татьяна Б. – в том, что, присутствуя при родах и имея возможность предупредить преступление, заведомо допустила содеяние онаго, а затем принимала участие в сокрытии и устранении следов преступления.

Суд состоялся 29 сентября 1892 года. Председатель Н.Н. Лапов, члены палаты уголовного и гражданского суда Н.У. Кузьмин и И.И. Масленников согласились с доводами обвинения и признали убийцей Анну:

Анна Федорова Ш., 27 лет, казачка Орскаго уезда станицы Кваркенской поселка ***, уличена в преступлении, предусмотренном 2 ч. 1454 ст. Уложения о наказаниях [убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом, если убийство учинено не одним лицом, а несколькими, по предварительному между ними на сие соглашению], но в виду тех мотивов, которыми подсудимая могла руководствоваться при совершении вышеозначеннаго преступления, и того болезненнаго состояния, в каком она находилась, избрать для подсудимой наказание: лишить всех особых прав и преимуществ и заключить в тюрьму на три года с последствиями по 48 ст. Уложения [по освобождении отдаются под особый надзор местной полиции, на два года, и в продолжение сего времени не могут переменять места жительства и удаляться от онаго без особеннаго на каждый раз дозволения полиции].

Таким образом, суд проявил снисхождение к убийце: принял во внимание ее моральное состояние в момент совершения преступления, да и физическое тоже… Ей дали относительно небольшой срок, после которого позволили вернуться домой – хоть и под строгий надзор полиции. При этом, конечно, лишили всех привилегий, полагавшихся ей как представительнице казачьего сословия…

А вот Татьяну признали не совершавшей убийства: в приговоре ее вину обозначили статьей 1455 («убийство умышленное, но без обдуманнаго заранее намерения») через 14 («прикосновенными к делу и преступлению признаются укрыватели, то есть те, которые, не имев никакого участия в самом содеянии преступления, только по совершении уже онаго заведомо участвовали в сокрытии или истреблении следов его»). При этом наказали ее куда суровее, чем Анну:

Татьяну Федорову Б., 25 лет, мещанку города Орска, лишить всех прав состояния и сослать в каторжныя работы на четыре года с последствиями по ст. 25 Уложения [потеря прежних прав семейственных и прав собственности, а по прекращении сих работ, за истечением срока или же по другим причинам, поселение в Сибири навсегда].

То есть укрывательница отправилась на каторгу, на самые тяжелые работы в кандалах; при этом муж и дети имели полное право от нее отказаться, и муж получил бы развод, в том числе и церковный, и возможность жениться на другой; все имущество ее, как после смерти, переходило к наследникам. По окончании 4 лет каторги она не имела права вернуться домой и становилась на ссыльной – специальное учреждение в Тюмени по освобождении определяло ей место жительства, где она могла бы заняться обычной работой, создать новую семью, но покидать этого места уже не имела права до самой смерти.

Автор: Павел Лещенко.

https://www.ural56.ru/news/662570/

А мы продолжаем рассказывать о преступлениях, совершенных на территории Оренбургской области в давно прошедшие времена. Сегодня заглянем в очередную папку Революционного Трибунала, разбиравшего дело о коррупции: надежному, казалось бы, пролетарию доверили ответственную должность, а он воспользовался служебным положением и «занялся гнусными выгодами лично для себя»; к тому же оказался бунтовщиком и антисемитом, сообщает Урал56.Ру.

«Опять наработал кучу делов»

16 сентября 1920 года из села Мурапталово (сейчас это Башкирия, а тогда была Оренбургская губерния) на хутор Абдульган выдвинулись два человека. Старший милиционер Ведькалов и его помощник, младший милиционер Алибаев, отправились проверять оперативную информацию: агенты донесли, что в хуторе неизвестно откуда взялся человек с женой и двумя детишками, что он обменивает на продукты, да и просто продает за деньги, хорошие вещи: одежду, постельное белье… В общем, по всему выходило, что незнакомец занимается спекуляцией.

Около 7 вечера милиционеры ворвались в дом Григория Терешина, где незнакомец снимал угол. Но его самого не застали (как выяснилось позже, спекулянт заметил их, приближающихся к хутору, издали, и сразу сбежал). В доме были лишь жена да дети. Женщина сразу принялась плакать. Ведькалову она сообщила, что муж служит где-то, но не знает, в каком отделе или части, потому что неграмотная. За какую-то провинность он недавно был арестован, но «с-под аресту ушел, захватил с собой меня и детей, привез на хутор Абдульган, где и проживаем с месяц». Муж каждый почти вечер куда-то уходит, говоря, что по делу очень важному, а она ждет его и беспокоится.

Поняв, что ничего от перепуганной жены им не добиться, милиционеры учинили обыск. В сараюшке во дворе они обнаружили несколько узлов, в которые было увязано целое состояние:

Рубах 34, кальсон 9, шинелей 4, наволочек 48, утиральников [полотенцев] 18, простыней 12, чулок 31 пара. Двое карманных часов: одни золотыя, одни серебряныя, 5 пуговиц золотых и 7 аршин ситцу.

Сейчас нам покажется: подумаешь, большое дело, утиральники какие-то! Разве что часы, «золотыя и серебряные», как-то цепляют воображение… Но это сейчас. А тогда, после Гражданской, владелец одной-единственной шинели чувствовал себя обеспеченным человеком. А тут – четыре шинели! Да рубах 34 штуки!

К тому же оказалось, что белье – «казенного образца». То есть не купленное по случаю, а краденое, притом краденое в госучреждении. Милиционеры принялись искать еще тщательнее – и в кармане фуфайки, висящей в избе, нашли 2 документа. 1 удостоверение личности на имя Алексея Карташева, второе – на имя Алексея Леонтьева. Причем подпись под обоими – одинаковая! То есть спекулянт оказался не прост, очень не прост – жил с фальшивыми документами… А еще при обыске обнаружились три письма, и, прочитав их, милиционеры опешили: какая уж там спекуляция, какие кражи – тут белогвардейщина махровая, контрреволюция! К сожалению, самих писем в материалах дела нет, есть лишь цитаты, приведенные следователем Оренгубчека Зыковым:

Были обнаружены три письма контрреволюционного характера. Так, например, в письме «Митрофану Поликарповичу» Карташов пишет: «Дядя, обо мне опять, вероятно, будут справки в деревне, я опять наработал кучу делов». Читаем далее: «Во время Сапожковского наступления я на общем собрании резко калил шайку коммунистов». Во втором письме Карташов пишет «Дмитрию Васильевичу»: «И ударит час, когда начнем день и ночь работать по уничтожению этой заразы, т.е. жидов и их ставленников». Далее Карташов пишет: «Если удастся осуществить план, им первым оторву головы в случае переворота».

Сапожковское восстание было тогда на слуху. Александр Сапожков, самарский крестьянин, геройски воевал в Первой мировой, выслужил офицерское звание, вступил в партию эсеров, позже примкнул к большевикам, в Гражданскую командовал дивизией, рубился на Дону с белыми казаками. Вернувшись домой, стал выступать против продразверстки и за свободную торговлю хлебом, много ругал евреев, которые будто бы и были виноваты в бедах народных; в итоге поднял мощное антибольшевистское восстание, захватил Бузулук, попытался взять и Уральск, но не осилил, и в августе 1920 года погиб в бою, после чего восстание было подавлено. И вот те самые письма, обнаруженные у «спекулянта», указывали вряд ли на его участие в бунте (в то время он находился на виду и воевать никак не мог), но точно – на поддержку бунтовщиков.

В общем, дело принимало оборот неожиданный. Милиционеры забрали найденное при обыске добро, посадили в телегу женщину с детьми и двинулись обратно в Мурапталово. Местным властям оставили распоряжение: «Розыск скрывшегося бандита продолжать безостановочно».

Однако искать его не пришлось. Следующим утром, около 11 часов, «скрывшийся бандит» заявился в Мурапталово и сам сдался милиционерам. Сначала он заявил, что фамилия его Леонтьев, что приехал в эту местность, чтобы найти работу. И даже бегал, узнавал о вакансиях (правда, тут же сбился от неожиданного вопроса милиционера: тот поинтересовался, в какие именно учреждения заходил «Леонтьев», а «Леонтьев», потерявшись, стал бормотать про какого-то прохожего мужика, который сказал, что работы нет). Барахлишко, найденное при обыске, его: приобрел по случаю в Москве. Понимая, что деньги обесцениваются, вложил все в ходовые товары, а теперь распродает понемногу, чтобы детей прокормить.

В общем, говорил он довольно складно… а потом Ведькалов предъявил ему два документа и три письма. «Леонтьев» сник и замкнулся. Тут подоспела конвойная команда, которая проводила его в Оренбургскую губернскую тюрьму.

«Занялся гнусными выгодами лично для себя»

Находясь под стражей, таинственный незнакомец начал давать признательные показания. Назвался он Алексеем Карташевым, 35-летним крестьянином Владимирской губернии, Вязниковского уезда, Останковской волости, деревни Костенино. Впрочем, на земле почти не работал: в ранней юности ушел в Москву на заработки, где освоил профессию бетонщика и кочевал со стройки на стройку. Считался малограмотным: окончил 2 класса церковно-приходской школы.

После революции перед ним, крестьянином по происхождению и рабочим по сути, открылись новые карьерные перспективы. Гражданская война занесла его в Оренбургскую губернию, где он устроился в кумысолечебницу (санаторий, где инвалиды Красной Армии восстанавливали силы с помощью целебного кобыльего молока), расположившуюся в национализированной усадьбе помещика Брагина. Да не просто рабочим, не бетонщиком тем же стал – сразу каптенармусом, то есть, гражданским языком говоря, завхозом.

Должность оказалась хлебной, и вскоре Карташев этим вполне воспользовался. Вот как он описал свое падение на допросе:

Я встретил неизвестного мне башкира, который спросил, не служу ли я в кумысолечебнице и спросил, нет ли у меня соли в обмен на товар. Я спросил, какой товар, он ответил – белье. Я ответил, что у меня есть пальто и золотой перстень, которые я могу сменять на белье. Неизвестный башкир согласился, и в назначенное время у р. Салмыш встретились, он привез 16 пар белья, 6 простыней и несколько полотенец, чулки и наволочки. За все это мной было отдано около 120 тысяч рублей деньгами, меховое пальто и золотой перстень.

В дальнейшем Карташев еще не раз обращался к помощи дружелюбного башкирина, потом стал крепко дружить с населением окрестных сел, и вообще, развил самую бурную деятельность – вроде бы в интересах учреждения, но и о себе не забывал.

Когда в кумысолечебницу нагрянула ревизия, она обнаружила множество поддельных расписок: то энергичный каптенармус купил в деревне старый дом на дрова – печку топить – и бревна привез в учреждение, но утаил, что впридачу к ним прихватил у хозяина кабанчика и утку, которых оставил у себя; то 10 фунтов соли было куплено, а в расписку вписано 8, то еще что… Дома у него произвели обыск – и обнаружили, по тогдашним голодным годам, богатства несметные.

При обыске в квартире Карташева было обнаружено 35 тыс. рублей денег, гречневой крупы 2 пуда [32 кг], 8 фунтов 12 золотников соли комовой, 8 расписок на сумму 130 тыс. рублей, 2 расписки на 12 аршин ситцу, 25 пудов муки пшеничной, сахара 9 пудов, крупы манной 1 пуд, масла сливочного 2 пуда, а также других продуктов в большом количестве.

Ну, тут уж вина налицо: не дом, а целый продуктовый склад! И у кого – у скромного завхоза! Карташева арестовали и отправили в Оренбург, в Особый отдел ЧК. По пути он сбежал из-под стражи (жаль, подробностей не сообщается – как именно сбежал? Наверняка захватывающая история!) Вернулся в лечебницу и 9 сентября ограбил цейхгауз (склад, проще говоря), за который ранее отвечал и в котором, конечно, знал каждый уголок. Все, что было им припасено за время нечестной службы, изъяли ведь – решил хоть так сколотить капиталец для того, чтобы начать новую жизнь под новым именем… Набрав в цехгаузе белья, шинелей и прочего, заскочил за женой с детьми – и рванул на север, в Башкирию. Документы фальшивые били им заготовлены заранее и припрятаны в укромном месте – хитер был крестьянин-бетонщик Карташев! Но, как ни хитер, а попался-таки…

«Убеждения противны рабочей власти»

7 мая 1921 года Оренбургско-Тургайский Революционный Трибунал в лице неких Рожкова, Гребенщикова и председателя Галкина вынес приговор:

Хотя является Карташев по своему социальному положению рабочим, но его убеждения в совершенстве противны рабочей власти, как доказывает ряд совершенных преступлений с корыстными целями, подрывающими устои рабоче-крестьянской республики, в переживаемый вообще тяжелый период, он, Карташев, занялся гнусными выгодами лично для себя; а посему приговорил: гр. Карташева Алексея Емельяновича, 36 лет, РАССТРЕЛЯТЬ. Но, принимая во внимание, что преступление совершено до амнистии ВЦИК от 7 ноября 1920 года, Трибунал нашел возможным заменить Карташеву расстрел 5-ю годами принудительных работ с лишением свободы с изоляцией от общества. Вещи, отобранные при аресте у Карташева, конфисковать, передать в Кирздравотдел [отдел здравоохранения Киргизской республики, по ведомству которого, очевидно, и проходила кумысолечебница], часы золотыя и серебряныя передать в Нарбанк.

https://www.ural56.ru/news/662239/

А мы продолжаем рассказывать о преступлениях, совершенных на территории Оренбургской области в давно прошедшие времена. Сегодня отправимся ровно на 100 лет назад… Итак, год 1921: Гражданская война официально закончена, хотя на Дальнем Востоке еще гремят сражения. Кое-где в новом государстве вспыхивают мятежи, крупные и мелкие: крестьяне, недовольные коллективизацией и продразверсткой, берут в руки оружие. В Тамбовской губернии создается 50-тысячная партизанская армия, против повстанцев выставляют регулярные войска под командованием Тухачевского, которые выкуривают крестьян из лесов с помощью химического оружия. Время от времени и на территории Оренбуржья возникают «кулацкие» и «белоказачьи» банды… Вот на этом историческом фоне в Саре, расположенной между Кувандыком и Орском, и было совершено следующее преступление, описанное в архивной папке с надписью на титульном листе: «Дело по обвинению Евдокимова Осипа Александровича в разжигательтсве страстей против Соввласти», сообщает Урал56.Ру.

«Как сорвался с цепи, стал агитировать против Советской власти…»

30 марта 1921 года в комнату для дежурных милиционеров на железнодорожной станции Сара вошел человек в красноармейской шинели. Это был 27-летний парень… Впрочем, это для нас сейчас он парень – тогда люди взрослели куда быстрее, гость считался мужчиной солидных лет. Он, как потом выяснилось, был главой большого семейства, «сам-седьмой», то есть отец пятерых детей. Так вот: гость представился красноармейцем, едущим в отпуск в родную деревню, попросился переночевать – не июнь месяц на дворе, сыро и холодно. К тому же устал: не дождался в Кувандыке поезда, потопал по шпалам в Сару пешком, а это путь в 55 километров, весь день шел. Да и болен: отпуск в полку предоставили для поправления здоровья…

Милиционеры, будучи такими же, как и он, крестьянами, поставленными под ружье для отстаивания завоеваний революции, вошли в положение, пустили незнакомца в помещение, налили горячего чаю. Чтобы не уснуть на скучном ночном дежурстве, они принялись болтать с путником: откуда да куда, да что видел, да как живется в других городах и селах народу, освобожденному от ига царской власти?

Гость обогрелся, проникся добрым отношением к себе, разговорился. И, неожиданно для милиционеров, принялся клеветать на Советскую власть: горячо, многословно, зло. Вот как об этом рассказал один из слушавших – железнодорожный милиционер Федор Постиков, 21-го года от роду, ранее «занимавшийся хлебопашеством», потом воевавший в Гражданскую, и, наконец , отправленный охранять порядок на станции Сара:

Он как сорвался с цепи, стал говорить, агитировать против Советской власти. Говорил, мы сражались против буржуев, а теперь их разбили, а нас, красноармейцев, обобрали, давят нас, разве это порядок… Кроме этого он указывал на продотряды, которые работали самостоятельно, и они хлеб отбирали у бедных. А у комиссаров, в которых он участвовал обысках, находили по 40 и по 50 пудов муки, и вообще, комиссарские жены, можно встретить в городе, торгуют хлебом, мясом.

Напуганные такими кощунственными речами, милиционеры гостя скрутили, посадили под замок, а наутро отправили его в Кувандык – путь, проделанный только что пешком, он снова преодолел в вагоне, но под стражей. 5 апреля он сидел в кабинете помощника уполномоченного по Кувандыкскому ОДТЧК (отдел дорожно-транспортной чрезвычайной комиссии – чекисты-транспортники) и давал показания.

Протокол допроса красноармейца Евдокимова

Я, Евдокимов Осип Александрович, бывшее сословие крестьянин, 27 лет, женат (сам-седьмой), беспартийный, образование домашнее, красноармеец 176-го полка войска ВНУС [войска внутренней службы – позднее внутренние войска]. Полк наш стоит в городе Орске. Наша же 6-я рота перед Рождеством была откомандирована в Кустанайский уезд, Федоровский район для работы в продотряде. Там я заболел, был на комиссии, где меня врачи признали больным и выписали постановление об отпуске на один месяц для поправления моего здоровья. Теперь я еду в город Орск в штаб моего 176 полка для получения документов для отправки в отпуск. На ст. Кувандык я прибыл на поезде, а из Кувандыка я отправился пешком по направлению Орска, дошел до ст. Сары, где зашел в дежурную милиционерскую. Попросился у них переночевать, они мне разрешили переночевать.

После этого меня спросил какой-то милиционер, откуда я иду. Я ему ответил, что еду из Кустаная. Он спросил, как там дела. Я ему ответил, что дела плохи, так как у крестьян весь хлеб забрали. Потом я говорил, что в городах хлеба полно, а крестьяне сейчас дохнут с голоду. Да, говорил эти слова.

По пути моего следования из Кустаная я встретил своего отца на ст. Толкай [каким-то чрезвычайно извилистым оказался путь красноармейца Евдокимова из Кустаная в Орск: станция Толкай находится возле самой Самары – то ли так была в те времена устроена сеть железных дорог, то ли уполномоченный, который вел допрос, что-то исказил; например, Евдокимов возвращался в Орск из отпуска, с малой родины, а не собирался в него]. Я спросил своего отца, можно ли дома взять хлеба. Отец мне ответил, что хлеба дома нету, так как хлеб у нас весь забрали, и на семена не оставили, а подводы завернули к городу Бугульме.

Что же касается, что я говорил, что в городах хлеба много, то я видел в городе Кустанае у одного пудов 30 [480 кг] муки. Кроме того, мне говорили кустанаевские курсанты, что в Кустанае у всех хлеба много. Что же касается, что продотряды бьют крестьян, когда выгоняют подводы, что заставляет начальство бить прикладами – да, я это говорил. Что дрова возят в крытых вагонах, а пшеница преет на платформах. То же самое я говорил, что крестьяне как были в ярме, так и не вылезут никогда из ярма, да, я говорил: вот свобода.

Вот придет крестьянин просить и говорит, что я не в силе вывести продразверстку, а его спрашивают: а у тебя дома что есть? Крестьянин отвечает: да, есть одне столбы. Тогда крестьянину отвечают: когда у тебя [совсем] ничего не будет, тогда не будем с тебя брать разверстку.

Также я говорил, что в прошлый год собрали около 30 тысяч пудов картошки, свалили на берегу Волги и не отправили своевременно. Картошка большая часть померзла. А потом мерзлую стали выдавать нам, это я видел своими глазами. Да, сказал, что у крестьян отбирают, а до дела не доводят. Потому что свобода: правду говорить нельзя. А как скажешь правду, так сейчас же арестуют, но идейный коммунист не арестует, чего бы ты не говорил.

Что же касается разговора про жен комиссаров, да, я говорил, что жены комиссаров торгуют салом, маслом и хлебом. Я сам был на обыске у двух коммунистов и нашел у них по 10 пудов муки.

Вызвало меня на этот весь разговор то, что я надеялся заехать домой, взять дома хлеба, а дома есть нечего, и потому я стал говорить эти слова. Больше показать ничего не могу.

9 месяцев мытарств по тюрьмам Оренбургской губернии

В общем, картина понятна: крестьянин Евдокимов, призванный в Красную Армию и успешно «бивший буржуев», по окончании Гражданской получил новый приказ: охранять продотряды, собиравшие по селам зерно. Смотрел, как у таких же, как он сам, как его отец и дед, крестьян, отбирают последнее. Сам пахавший землю, он понимал: если люди останутся без семян на следующий год, их ждет голодная смерть (и был прав: летом-осенью 1921 года, когда он уже сидел в тюрьме, на Южный Урал и Поволжье пришел страшный голод, люди умирали массово, повсеместно регистрировались случаи каннибализма). Он по распоряжению начальства бил прикладом этих крестьян, пытавшихся спорить с комиссаром, прятавших хлеб. При этом с болью наблюдал за тем, как продукты, которые могли бы спасти человеческие жизни, разбазариваются: картошка мерзнет под снегом на берегу Волги, зерно преет под дождями на открытых железнодорожных платформах… И – как завершающий штрих – он видел (или слышал), что в городе ситуация совсем другая, что рабочие не голодают, а иные «неискренние коммунисты» умудряются еще и руки нагреть на крестьянской беде, спекулируют изъятыми продуктами!

Видимо, Евдокимов рассчитывал, что саринские милиционеры, такие же сиволапые мужики, его поддержат, зададутся мыслью: как вышло, что воевали за счастье трудящихся, а теперь приходится воевать с самими трудящимися?..

6 апреля 1921 года помощник кувандыкского уполномоченного Ознобин сделал вывод: Евдокимов, безусловно, виновен, и вручил ему уведомление: «вы обвиняетесь в страстей в массах против Совет. власти». Евдокимов расписался в получении; но, очевидно, заниматься этим делом Ознобину совсем не хотелось, и он решил сбыть проблемного обвиняемого с рук – передать орским коллегам:

Все слова, сказанные Евдокимовым, в той плоскости, что Советская власть ведет страну к полнейшей гибели… Все свои сказанные слова Евдокимовым яркими фактами не подтверждаются, а, опираясь на одну или две личности, в разговоре с милиционерами он указывал вообще на Советскую власть, поэтому, основываясь на вышеизложенном, считаю Осипа Евдокимова вполне виновным, как разжигающаго страстей среди темных масс против Сов. власти. И, как присвоенная часть красноармейца Евдокимова находится в Орске, полагал бы дело по обвинению красноармейца Евдокимова отправить в политбюро г. Орск.

Однако орские чекисты тоже не очень-то желали разбираться в том, что в задушевном разговоре нагородил наивный полуграмотный крестьянин, и они не быстро (только 15 октября – Евдокимов отсидел уже больше полугода), но нашли повод избавиться от него. Вот такую справку подписал уполномоченный Орского политбюро (то есть «испытанный коммунист», который был прикреплен к начальнику уездной милиции, назначенный коллегией губернской ЧК и утвержденный начальником губернской милиции). Фамилию его разобрать не удалось, уж очень небрежным почерком сделана записка:

Принимая во внимание, что полк, в котором находился обвиняемый Евдокимов, выбыл в Оренбург, полагаю полагаю настоящее дело со всеми материалами направить в Оренбургское п/бюро на дорасследование.

Оренбургскому уполномоченному пришлось-таки «дорасследовать» дело. Хотя, собственно, что там расследовать? Обвиняемый дал признательные показания давным-давно, никаких новых документов в тонкой папочке не прибавилось… Видимо, расследование завершилось сразу же, как у уполномоченного дошли до него руки.

И вот «1921 года декабря 26 дня» (Евдокимов находился под стражей уже почти 9 месяцев) очередной уполномоченный с фамилией Шаляпин написал простым карандашом такое заключение:

Розсмотрев дело по обвенению кр-ар 281 полка (быв. 1176 полка) [за время, что Евдокимов провел в тюрьме, его часть сменила и номер, и место дислокации] в разжигательстве темных масс против Сов-власти, против Евдокимова Осипа… Пологаю, дело направить в вое. Губ. Ревтребунал на усмотрение.

«Дело прекратить за маловажностью»

Мытарства красноармейца Евдокимова по тюрьмам Оренбургской губернии подошли к концу. 9 дней спустя следователь ревтрибунала Селиверстов подвел под его эпопеей черту:

1922 года января 4 дня я, следователь Оренбургского объединенного ревтрибунала Селиверстов, рассмотрев дело, переданное из Оренбургского райполитбюро, по обвинению красноармейца 176 полка ВНУС Осипа Александровича Евдокимова в агитации против Советской власти, нашел: …зайдя в дежурную комнату милиции, где в это время находились агент Ташкентской ж.д. Росяев и милиционеры Постиков и Восков, начал вести с названными лицами разговор на тему о положении Республики и резко обвинял Советскую власть в неправильных действиях… Допрошенный в качестве обвиняемого Евдокимов показания свидетелей подтвердил. На основании следственного материала совершенно нельзя усмотреть злостной агитации, а лишь чисто обывательский разговор. Принимая во внимание, что преступление это совершено 30 марта 1921 года, то есть до амнистии ВЦИК от 4.ХI.1921 года, постановил: дело о Евдокимове прекратить за маловажностью. Настоящее заключение вместе с делом отправить на утверждение в Комиссию РТ [Ревтрибунала].

Амнистия, о которой говорил следователь Селиверстов, была объявлена «в ознаменование 4-й годовщины власти трудящихся и в связи с окончанием гражданской войны и переходом на мирное строительство». Тогда от ответственности были полностью освобождены все «сектанты, не связанные с контрреволюционными организациями, осужденные за невыполнение продразверстки, участники Кронштадтского мятежа, дезертиры Гражданской войны». Была там важная оговорка, которая, вероятно, и спасла жизнь Осипа Евдокимова: «амнистия распространяется на… рабочих и крестьян, вовлеченных в движение по малосознательности».

Еще две недели спустя состоялось заседание губревтребунала в составе неких Башилова, Кочкина и Галкина. Они ожидаемо утвердили заключение Селиверстова: бывший волжский крестьянин и бывший орский красноармеец Осип Евдокимов был освобожден. Под арестом он пробыл в общей сложности 9 месяцев и 19 дней. И, по большому-то счету, очень легко отделался: вздумай он вести подобные речи лет 5 спустя, все закончилось бы куда быстрее и хуже.

https://www.ural56.ru/news/661925/

В мае 1872 года по городу Оренбургу пролетел слух: два местных чиновника дрались на дуэли, один из них тяжело ранен, сообщает Урал56.Ру. Дуэлянты, разумеется, это пытались скрыть – еще Екатерина Великая выпустила «Манифест о поединках», в котором приравнивала благородное убийство на дуэли к обычному уголовному преступлении. Ну, как приравнивала… почти. Дуэли, конечно, все равно происходили, и местные власти смотрели на них сквозь пальцы – если они обходились без трагических последствий. А тут последствия, очевидно, были.

Разбираться в щекотливом деле пришлось лично полицмейстеру – Александру Дрейеру. В историю он вошел не только как руководитель грозного ведомства: в 1878 году его дочь Надежда Александровна тайно вышла замуж за великого князя Николая Константиновича, венчалась с ним, сбежав от отца, в маленькой церквушке в Бердах – оренбургском пригороде. Царь Александр II рвал и метал: великого князя, своего племянника, отправил в Ташкент вместе с молодой супругой; священника, проводившего венчание, запретили в служении… Ну, а полицмейстер, не уследивший за собственной дочерью, попал в опалу и поехал служить на север, в Вологду. Но тогда, в 1872 году, он был еще в силе и обладал властью и авторитетом огромными. 30 мая он подписал следующий документ:

1872 года мая 30 дня Оренбургский полицмейстер постановил сей акт в следующем: имея в виду ходящие по городу слухи о происхождении будто между советником губернскаго правления Похвисневым и чиновником акцизнаго управления Маевским поединке, нашел необходимость приступить тотчас же к срочному разследованию этой молвы.
Полковник Александр Дрейер
Оренбургский полицмейстер

Пожилой аристократ и молодой клерк

55-летний Дмитрий Борисович Похвиснев относился к древнему и богатому роду. Первый известный его предок прибыл в Россию из Польши в 1505 году на службу к великому князю Василию III. Польский искатель приключений оставил после себя большое потомство, и Похвисневы играли довольно важную роль в жизни Российской Империи: были среди них и царские стольники, и герои разных войн, и крупные фабриканты, и даже один сенатор. Между прочим, им принадлежало село Похвиснево в Оренбургской губернии – сейчас оно называется «ПохвисТнево» (краеведы понятия не имеют, откуда взялась эта «т») и является центром Похвистневского района – теперь уже Самарской области.

Дмитрий Борисович, кажется, какими-то особенными талантами не обладал, исторических свершений за ним не числится. Судьба его, однако, была необычной: большую часть своей жизни он провел в Москве, но в 1862 году был привлечен к дознанию за принадлежность к кружку «политически неблагонадежных людей». Обвинялся в сочувствии государственным преступникам и эмигрантам, в хранении запрещенных сочинений. Подвергнут полицейскому надзору, а потом и вовсе отправлен в Оренбург.

Как и многие ссыльные, оренбургскими властями был обласкан: получил довольно важную должность советника губернского правления. Это был «коллегиальный орган при губернаторе». Сам губернатор считался председателем правления, а советники были его заместителями по определенным вопросам: кто по торговле, кто – по земельным вопросам… В штат правления, помимо советников, входили также губернский инженер, губернский врачебный инспектор и т.д. В сущности, это было (грубоватое и не совсем точное сравнение, но все же) чем-то вроде регионального правительства. В общем, господин Похвиснев в 1872 году играл довольно значимую роль в политической и общественной жизни Оренбурга.

Что же представлял собой второй фигурант, господин Маевский? Судя материалом дела, было ему 29 лет – человек в сравнении с Похвисневым молодой, годящийся ему в сыновья. По национальности он был, вероятно, поляком – едва ли русского человека назвали бы Максимилианом Феликсовичем… Часть нынешней Польши, включая и Варшаву, входила тогда в состав Российской Империи. Польские дворяне, хотя формально и приравнивались к русским, на деле не очень-то высоко котировались в светском обществе. Впрочем, о себе Маевский сообщил следователю, что он «веры православной, обряды коей исполняет». Кстати, в Оренбурге тогда вообще было довольно много поляков: на окраину империи высылали тех, кто сочувствовал участникам Польского восстания 1863-64 годов. Вполне возможно, что к этому разряду относился и Максимилиан Маевский – тогда и не удивительно, что он оказался в одной компании с так же сосланным в Оренбург за вольнодумство Похвисневым…

С карьерой у Маевского не задалось: служил он акцизным чиновником, то есть собирал акцизные сборы – наценку на табак, вино и некоторые другие товары. Должность эта была малопочтенной, почти презираемой. Помните, у Чехова был ничтожный герой по фамилии Косых? Вот – акцизный чиновник. Герой по фамилии Монахов у Горького – тоже. Ну, и самый, наверное, известный акцизный чиновник русской литературы – Овсов, тот, что с «лошадиной фамилией», который «умеет заговаривать зубную боль»…

Указывается в документах и классный чин Маевского – титулярный советник. Чин, особенно для такого возраста, ничтожно малый. В чиновничьей среде таких презрительно называли «титуляшками». Если уж мы стали брать примеры из литературы, то и продолжим: титулярными советниками у Достоевского были и Макар Девушкин из «Бедных людей», и Семен Мармеладов из «Преступления и наказания»… Наконец, был титулярным советником Акакий Акакиевич Башмачкин. Вот что нам рассказывает о нем Гоголь: «Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу».

В общем, господин Маевский был дворянином, но самого низшего, самого ничтожного уровня. Однако в делах дворянской чести уровни не имели значения: оскорбления положено было смывать кровью, как бы высоко не располагался оскорбивший.

Слухи нашли подтверждение

Поскольку дело, как уже говорилось, было в высшей степени деликатным и затрагивало вопросы чести, полицмейстер не стал сразу тревожить самих дуэлянтов, а прежде послал за человеком, который не требовал особого к себе отношения, но мог дать следствию какое-то представление о произошедшем. Человеком этим оказался Павел Карпов, отставной армейский капитан, который на пенсии открыл в Оренбурге гостиницу с ресторанчиком.

Бывший офицер, но из простых, с таким можно и не церемониться. Вот что он под запись рассказал Дрейеру:

На предложенные Вами, г. полицмейстер, вопросы, имею честь объяснить следующее: 26 сего мая сего в кафе-ресторан мой приехали обедать столующиеся у меня Советник губернскаго правления Похвиснев и служащий по акцизам Маевский. Когда они уже обедали, подъехали по той же надобности полковник граф Борх и майор Джулиани. Будучи знакомы все четверо между собой, они обедали за общим столом и, как у них завязался разговор,.. приказали подать кофе в другую комнату, где и продолжали разговор. Чрез несколько времени, услышав довольно громкия восклицания г-на Похвиснева («но-но-но, не позволю!») и г-на Маевскаго («я так хочу!»), что вынудило меня обратиться… с просьбой прекратить спор и крик, который неприятен для других посетителей. По второй просьбе моей действительно они прекратили спор и уехали из кафе-ресторана.
Павел Карпов
Содержатель кафе-ресторана, отставной капитан

Показания Карпова подтвердили, что конфликт между дворянами, действительно, произошел. Дрейер дал ход следствию. Некий Беляев, судебный следователь, приступил к работе. Перво-наперво он навестил Похвиснева, которого «нашел опасно больным и не в состоянии дать ответы по делу о дуэли». Тогда следователь отправил к нему городового врача. Это был доктор, состоявший при полиции – вроде как эксперт-криминалист. Вот какой рапорт написал этот самый врач:

Г-н Похвиснев небольшого роста, довольно хорошего телосложения, по-видимому, 50 лет от роду. Найден мною лежащим в постели; он значительно похудел, и, очевидно, сильно ослаб. Находится в сознании, но, по сильной слабости, говорить не в состоянии. Температура значительно повышена, пульс слабый, 90 ударов в минуту… Правое коленное сочленение значительно припухло, температура его покровов выше, чем на левой ноге… На уровне верхняго края коленной кости [по принятой сейчас классификации никаких коленных костей в организме человека нет – тогда, видимо, этот термин употреблялся по отношению к надколеннику] замечается круглая рана с незначительно припухшими краями 4 ½ линии в диаметре [линия – это десятая часть дюйма, то есть 2,5 миллиметра; соответственно, рана была диаметром 1,12 сантиметра]. На наружной стороне коленнаго сочленения, на уровне нижняго конца коленной кости, замечается продолговатая рана, длиною около дюйма, с совершенно гладкими, несколько припухлыми, краями, идущая косвенно сверху вниз и спереди назад. Рана эта произведена искусственно, с врачебной целью, для предупреждения застоя и затеков гноя… Оба отверстия сообщаются между собою. В канале раны никакого инороднаго тела не наблюдается.
Исполняющий должность городового врача Преображенский

После этого Беляев наведался к Маевскому. Тот отпираться не стал и сразу выложил картину происшедшего.

Первый протокол допроса титулярного советника Маевского

1872 года июня 10 дня исполняющий должность судебнаго следователя 2 участка города Оренбурга Беляев спрашивал Титулярнаго советника Максимилиана Феликсова [т.е. Феликсовича] Маевскаго, который показал:

26 мая сего года я обедал в ресторане Карпова, там я застал советника губернскаго правления Похвиснева. Когда я с ним обедал, прибыли в гостиницу Карпова граф Борх и майор Джулиани. После обеда Джулиани уехал, мы пили в отдельной комнате кофе. Когда мы пили кофе, я назвал Похвиснева Мефистофелем. Этими словами я хотел выразить характер Похвиснева. Называя его Мефистофелем, я понимал под этими словами человека умнаго, живущаго более рассудком, нежели чувствами.

Похвиснев, услышав слово «Мефистофель», завязал со мной спор об определении смысла этаго слова, говорил, что он не Мефистофель, потому что живет более сердцем, чем умом, в заключение определил, что Мефистофиль значит «старый плут». Тогда я с этим согласился, и он мгновенно ударил меня по лицу.

Получив удар от Похвиснева, я бросился на него и хотел его бить, но был удержан графом Борх, который просил меня успокоиться и уйдти домой. Все мы были трезвыя.

Когда я выходил из гостиницы, пригласил графа Борх быть моим секундантом. Граф… просил меня успокоиться, потому что я был в возбужденном состоянии. На другой день, 27 мая, в 3 часа пополуночи, я пошел на квартиру графа Борх, которому я говорил, что я пришел к окончательному убеждению, что с Похвисневым должно посчитаться на дуэли, и просил графа быть секундантом, как свидетеля нанесенной обиды…

В продолжении 27 мая граф Борх два раза был у меня с целью успокоить меня и помириться с Похвисневым. Но я сказал графу, что помирюсь с Похвисневым только тогда, когда он сам себе в лоб пустит пулю. Граф, видя, что невозможно меня с Похвисневым помирить, сказал, что готов пожертвовать собой и согласен быть секундантом. После этого граф Борх, как мой секундант, поехал к Похвисневу и вызвал его от моего имени на дуэль.

В 5 часов вечера 27 мая я поехал на извозчике к мосту по Сакмарскому тракту. У моста, возле часовни, я отпустил извозчика и дождался приезда Похвиснева и секундантов.

Около 6 часов приехал граф Борх, а немного спустя приехал к Сакмарскому мосту Похвиснев и майор Джулиани. По приезде их мы отправились через второй Сакмарский мост в лес, где установились: я стоял от Похвиснева в 15 шагах. Граф Борх и Джулиани отмерили 15 шагов, положили между этим расстоянием шпаги и просили нас помириться. Но ни я, ни Похвиснев не хотели…

Дальше нам дали секунданты пистолеты, и мы стреляли по команде графа Борх. Мы стреляли в одно мгновение, потому что таково было условие: стрелять по команде «три». Похвиснев промахнулся, а я ему попал пулей в правую ногу, немного выше колена. После выстрела из моего пистолета Похвиснев присел на землю.

Я с секундантами отправился к нему, и, по предложению секундантов, [мы] подали друг другу руки. Дальше Джулиани привел свой экипаж, который оставался за вторым мостом. Мы положили Похвиснева в экипаж, куда сел и Джулиани, и [они] поехали в город. Я с графом Борх пошли по первому мосту к извозчику графа и поехали в город. На дороге мы встретили врача Рапелевскаго, котораго пригласили подать помощь Похвисневу.

Потом отправились все по домам. Во время поединка все мы были трезвыя. Больше показать ничего не могу. Что показал, все справедливо, в том и расписуюсь.

«Мало ли чего бывает, мы поспорили из-за Мефистофеля…»

Граф Борх (которого звали, судя по протоколу, Юрием Александровичем) сообщил примерно то же самое, хоть и с небольшими уточнениями: сообщил, например, что, пока Джулиани ходил за своим экипажем, Маевский сбегал к реке, намочил платок и сделал раненому компресс. Рассказал Борх кстати, что, когда заряжал пистолет Маевского (стрелялись из особых пистолетов, старинных, с кремневым механизмом, заряжающихся через ствол), завернул пулю в тряпочку, смазанную салом: «чтобы пуля легче входила в ствол пистолета, и чтобы, в случае раны, она легче была для раненого».

Майор Джулиани (несмотря на столь экзотическую фамилию, он оказался Иваном Юльевичем, причем, как и Борх, да и вообще все участники этой истории, православным) тоже ничего нового не сказал: как и Борх, упомянул о том, что Маевский бегал к реке мочить платок – то есть, получается, вполне простил недавнего врага и пытался облегчить его страдания… Хотя, честно-то говоря, может, этот компресс и погубил Похвиснева: само ранение в колено, очевидно, было не слишком опасным, и свое дело сделали меры, призванные помочь раненому – с тряпкой, натертой салом, и с сырой речной водой в рану попала какая-то зараза…

Также был допрошен врач Юлий Осипович Рапелевский. Он сообщил, что в день дуэли совершил обход своих больных, а по окончании рабочего дня запряг телегу и выехал из города к сенокосным лугам купца Путилова, у которого обычно покупал сено для домашней скотины. На дороге, недалеко от Сакмарского моста, ему навстречу мчалась коляска, запряженная тройкой лошадей. Извозчик узнал его, остановил лошадей, спрыгнул с козел и закричал: «Доктор, доктор, тут с барином случилось несчастье». Никто из пассажиров (как мы понимаем, в коляске сидели Маевский с Борхом) к врачу не вышел. Рапелевский поехал в направлении, указанном извозчиком, и вскоре наткнулся на тарантас, в котором сидели Джулиани и Похвиснев. На вопрос, что случилось, Похвиснев откинул пальто, укрывавшее ноги, продемонстрировал пропитанную кровью штанину и ответил: «Ранен, батюшка». Врач велел Джулиани тихим шагом (чтобы не растрясти больного) ехать в город, а сам развернул телегу и, пустив лошадь вскачь, помчался домой – за инструментами. Взяв все необходимое, прибыл на квартиру Похвиснева, где извлек пулю и наложил повязку. Придя на другой день к больному в сопровождении инженера Ушакова, он обнаружил, что рана воспалилась, и «тогда уже давала повод думать, что исход будет печальный». Врач вновь спросил, что же случилось, и больной слабым голосом ответил: «Мало ли чего бывает, мы поспорили из-за Мефистофеля».

И вот, «1872 года июня 17 дня», дело приобрело совсем скверный оборот: советник губернского правления Похвиснев умер «несмотря на лечение, производившееся от самаго начала болезни и до самыя смерти». При вскрытии в ране обнаружилось «шерстяное вещество» – то ли от тряпки, в которую была завернута пуля, то ли от брюк самого Похвиснева.

В тот же день Маевский, взятый под стражу, вызвал следователя и надиктовал ему новые показания: совсем в другом тоне, с некоторыми важными деталями, имевшими значение не столько в юридическом плане, сколько в моральном.

Второй протокол допроса титулярного советника Маевского

На допросе 10 сего июня… я представил г-ну судебному следователю объяснение того происшествия, которое служило лишь непосредственною причиною дуэли. Одно только это объяснение, взятое в отдельности, без всякой связи с предшествовавшими обстоятельствами дела, представляется и не полным, и далеко не определяющим того характера дела, какой оно имело впоследствии.

Название «Мефистофель»… дано мною г-ну Похвистневу еще задолго до 26 мая. Название это не заключало в себе ничего принижающаго: ни оскорбление, ни даже характеризование какого-либо отдельнаго из эпизодов его жизни. Что оно и не было вовсе принято им за оскорбление, подтверждается уже тем, что об этом он сам же рассказывал своим знакомым, сохраняя при этом самое дружеское отношение ко мне. Так, в ресторане Карпова, при мне и содержателе ресторана, он сам отрекомендовывася акцизному надзирателю Богдановичу, что его, Похвиснева, я называю Мефистофелем.

Отношения мои с г-ном Похвисневым, по времени хотя и не давния, были более чем близкия, мы были на ты. 26 мая, когда я пришел к Карпову, г-н Похвиснев встретил меня объятиями, говоря: «Как я рад, голубчик, что ты застал меня здесь. Я, после обеда, хотел ехать к тебе проститься – сегодня я уезжаю в Москву». Я уселся против него, и мы вели самую дружескую беседу о нашей родне – и его родня, и моя родня живут в Москве.

Вскоре приехал обедать полковник граф Борх, который занял место подле меня, а за ним приехал майор Джулиани, поместившийся рядом с Похвисневым. Речь шла об отъезде Похвиснева в Москву. Последний высказывал свое сожаление, что нам не удалось устроить эту поездку вдвоем – меня задержали в Оренбурге мои дела. Высказывая свое расположение ко мне, обращаясь к графу Борх, рассказал, что его, Похвиснева, я прозвал Мефистофелем.

Стали разбирать значение этого слова, и в значении его я первый исключил всякую возможность найти что-либо, оскорбляющее человеческое достоинство. Разговаривая и споря, без всякаго раздражения, мы кончили наш обед. Джулиани уехал, торопясь домой, где много гостей, а мы перешли пить кофе в отдельную комнату. Похвиснев снова возбудил спор о значении Мефистофеля, и стал определять его как «старый плут». Я начал его оспаривать вместе с графом Борх, но Похвиснев стал доказывать свою мысль так горячо, что я увидел в этом не более как желание его поставить на своем. Для прекращения спора я счел за лучшее согласиться с ним, перестав противоречить ему, что и исполнил, сказав: «Пусть будет по-твоему». Похвиснев наклонился через стол и ударил меня по лицу. Я было бросился к нему в порыве, но это движение мое остановил граф Борх…

Наш спор не касался личностей, его прерогативою могло быть: слово, мысль, а тот невозможный, казалось бы, исход, к которому пришел спор, можно объяснить лишь характером, личностью г-на Похвиснева.

Если вообще возможна в этом обида, оскорбление, то именно это тяжкое оскорбление, сделанное мне г-ном Похвисневым [имеется в виду «оскорбление действием» – удар]. В связи с этим я признаю за собой неотъемлемое право сложить с себя всякую нравственную ответственность за причину дуэли.

Наказание за «благородное» преступление

Что же произошло с Максимилианом Маевским? Был ли он осужден, если да, то насколько суровым оказалось наказание? Увы, ответить на этот вопрос невозможно: вероятно, дело было передано в иную инстанцию, возможно, в столицу – так или иначе, приговора в Оренбургском областном архиве нет.

Но мы можем предположить, что произошло, по законам того времени. В деле указывается, что действия всех участников незаконной дуэли (и самих дуэлянтов, и их секундантов) квалифицируются по статьям 1497-1512 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных». Давайте заглянем туда и попробуем разобраться.

За поединок, коего последствием будет смерть или нанесение увечья или тяжкой раны, виновный в том… подвергается заключению в крепости: в случае смерти, на время от четырех лет до шести лет и восьми месяцев. Примечание. В Высочайше [то есть самим императором] утвержденном заключении Государственнаго Совета меду прочим изъяснено, какому наказанию должен подвергаться за поединок, коего последствием будет смерть… тот, кто не был причиною поединка, но кем, однако же, сделан был вызов убитаго. Главнейшею мыслию в постановлении наказания было, чтобы различать тех, которые дали повод к поединку, от тех, которые считали себя в необходимости следовать обычаю или предрассудку, почти общему и тесно связанному с представлениями о чести.
Статья 1503 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных

Таким образом, размер наказания зависел от того, к какому выводу пришел в итоге суд. Если он счел, что дуэль произошла в результате высказывания Маевского – то есть он сам оскорбил своего приятеля, сам же вызвал его на дуэль и убил – то ему следовало провести в крепости 6 лет 8 месяцев. Если же суд пришел к выводу, что Похвиснев вспылил на пустом месте, и причиной дуэли было «оскорбление действием», то есть удар в лицо, то Маевского должны были приговорить к 4 годам заточения.

Что такое заключение в крепость, спросите вы? Это наказание для людей благородных – «за деяния, не заключающия в себе ничего позорнаго или безчестнаго». Если дворянин совершал бытовое, вульгарное, преступление – скажем, убивал человека с целью грабежа – он лишался прав состояния, своей принадлежности к дворянству. С этого момента он был таким же заключенным, как простой мужик: гремел кандалами, занимался тяжелой и вредной работой – на руднике, скажем, или каменоломне – его можно было подвергать телесным наказаниям (сечь розгами или кнутом, что приравнивалось, конечно, к бесчестью), он не имел никаких привилегий. В крепости же арестанты содержались не только с сохранением дворянского статуса – к ним обращались на «вы», работать не заставляли и, уж конечно, не били – но и с некоторым комфортом.

Но и 4 года крепости, однако, наказание весьма серьезное. В любом случае, дороговато обошлась титулярному советнику Маевскому безобидная шутка над старшим товарищем…

https://www.ural56.ru/news/661613/

В сентябре 1922 года Оренбургский объединенный губернский революционный трибунал рассматривал дело, поступившее из губернской же ЧК – то есть чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, сообщает Урал56.Ру. Одно название другого страшнее! Да и дело рассматривалось не пустячное: председатель волостного революционного комитета, то есть довольно заметный начальник, наделенный чрезвычайными полномочиями, обвинялся, ни много ни мало, в «анархических действиях»: ворвался в дом к мирным гражданам, избил, ограбил, еще и жену у красноармейца украл... Впрочем, при детальном рассмотрении оказалось, что никакой политической подоплеки дело не имело, а в основе его лежала история романтическая.

Еще шла Гражданская война

В сентябре 1921 года в Оренбург пришло срочное письмо из станицы Изобильной, расположенной неподалеку от Илецка (так назывался в те времена Соль-Илецк) и входившей в состав Ветлянской волости (что-то вроде района: станица Ветлянская была волостным центром, а станица Изобильная, хоть и более крупная, находилась в состоянии подчиненном). Писал «секретное донесение» – впопыхах, на оборотной стороне старых, царских еще времен, с «ерами» и «ятями», бланков – председатель Изобильненского ревкома Иванов. Он сообщал, что его начальник, председатель волостного ревкома Литвинников, ворвался в Изобильную станицу из Ветляновской и ограбил местных жителей, забрав у них ценное имущество, а заодно и… молодую жену одного из станичников – между прочим, красноармейца, будущего учителя!

В Оренбурге, конечно, переполошились, и выслали на место следственную комиссию ГубЧК. Еще бы им было не всполошиться! Во-первых, на дворе стоял 1921 год: в стране еще шла Гражданская война, на Дальнем востоке гремели бои Красной Армии с войсками мятежного генерала Пепеляева. Да и в Оренбуржье мир установился совсем недавно: всего двумя годами ранее дутовская армия потерпела поражение под Актюбинском, после чего ушла в Китай. В общем, воспоминания о бунтах и смутах были еще свежи в памяти.

Во-вторых, описанные в письме действия тут же были охарактеризованы как «анархические», а слово это воспринималось тогда в высшей степени серьезно. Всего за полгода до того, в феврале 1921-го, в Кронштадте, этой колыбели революции, вспыхнул антибольшевистский мятеж, в котором существенную роль играли именно анархисты. А самый известный анархист всех времен и народов, легендарный батька Махно, покинул Россию совсем недавно, пару месяцев назад, унеся в себе через румынскую границу 12 красноармейских пуль... В общем, отношения с бывшими союзниками были у большевиков весьма и весьма напряженными, и оренбургским чекистам «анархические действия» под самым боком были уж точно не нужны.

А в-третьих, письмо пришло из станицы Изобильной. Сейчас это спокойное, довольно крупное село в Соль-Илецком районе, а в то время само название вызывало у красных властей сильную реакцию – ведь именно в Изобильной станице погиб 27-летний революционер Самуил Цвиллинг, в честь которого сейчас называется одна из улиц областного центра.

Несмотря на молодость, он занимал важнейшую должность председателя губисполкома (то есть был, говоря нынешним языком, кем-то вроде губернатора, но с гораздо более широкими полномочиями), и в апреле 1918-го лично отправился подавлять белоказачий мятеж на юге губернии. Его отряд миновал станицу Ветлянскую и вошел в Изобильную, где попал в организованную местными казаками засаду и был почти весь уничтожен. Сам Цвиллинг погиб, зарубленный казачьей шашкой. Потом, конечно, восстание жестоко подавили, но все же и два с половиной года спустя названия эти – Ветлянская, Изобильная – звучали для губернских властей тревожно. А тут, надо же, анархические действия!

«Секретное донесение» из станицы Изобильной

Итак, приведем текст письма, поступившего в Оренбург из станицы Изобильной, полностью:

24 сего сентября в 6 ч. утра в Ревком явилась гражданка ст. Изобильной Мария Малофеевна Ласкова и заявила, что в ночь с 23 на 24 сентября к ней в квартиру ворвался председатель Ветляновского вол[остного]ревкома т. Литвинников совместно с милиционером Завьяловым и силой оружия похитил у ней швейную машину, сундук с вещами и др. вещи, при чем ей, Ласковой, имеющей от рода более 50-ти лет, нанесены побои. Следы побоев видны, как-то на руках и других местах. Поступок Литвинникова и милиционера Завьялова, стоящих на административно-ответственных постах, роняет пристяж [престиж имелся в виду, очевидно] и доверие к Советской власти вообще и к ответственным работникам в частности. Таким лицам не должно быть места на ответственных постах, а поэтому Ревком настоятельно просит немедленно т. Литвинникова и Завьялова удалить от занимаемых должностей и привлечь к Суровой [именно так, с прописной буквы] ответственности. Всякое послабление скверно отразится на всех товарищей, стоящих во главе того или иного учреждения.

Вышеозначенный поступок т. Литвинникова связан с его нравственной распущенностью, последствием чего является увоз снохи Марии Ласковой, которой он обещал всякия блага и, пользуясь ея молодым, не вполне доразвитым рассудком, соблазнил для гнусных своих целей жену красноармейца, находящегося в данный момент в г. Оренбурге на педагогических курсах, чем на всю жизнь разрушил молодую супружескую жизнь, этого ему, Литвинникову, также простить нельзя.

Из наблюдений за т. Литвинниковым видно, что он нисколько не старался закрепить завоевания Революции, а, наоборот, всегда старался своими изощрениями подорвать доверие к Советской власти. Этого Революционный Комитет ст. Изобильной допустить не может, и не может равнодушно смотреть и работать, когда во главе волости стоят такия элементы.

Донесение это носит секретный характер и не подлежит предъявлению т. Литвинникову, ибо последний способен на все, включительно до лишения жизни человека.

В общем, картина вырисовывалась пренеприятная: большой начальник, обладающий огромными полномочиями, совершил вооруженное нападение на мирных граждан, привлек к нему служивого человека, который должен вообще-то охранять закон, а не нарушать, забрал ценности, а заодно и понравившуюся ему женщину. Махновщина, как есть махновщина!

«Недопустимо ответственному партийному товарищу»

Чтобы разобраться в этой ситуации, на место выехал уполномоченный Политбюро Оренгубчека Василий Смирнов. Перво-наперво он опросил потерпевшую. Мария Ласкова дала показания подробные, но не очень вяжущиеся с тем, что было изложено в «секретном донесении».

Она сообщила, что ночью к ней во двор влетела телега, запряженная парой лошадей. В телеге сидели «как будто солдаты». Ласкова «перепугалась, так как решила, что это зеленыя» (то есть не красные и не белые, а бандиты сами по себе – возможно, и анархисты). Затем раздался стук в дверь и крик «Открывай, мамаша!» В избу вошел Литвинников, с которым было «2 человека красноармейцев неизвестных» (уже не 1 милиционер, как указывалось в «секретном донесении»). Литвинников «прошел с обнаженным револьвером в комнату, где сидела сноха Анна». Ласкова закричала «караул», но «солдаты стали зажимать рот, вывернули руку и порвали спальную рубаху». Тем временем Литвинников потаскал в телегу швейную машинку, подушки и одеяла, затем накинул на Анну шубу, вывел ее во двор, посадил на телегу – и умчался.

Уполномоченный допросил милиционера Завьялова, на которого указывалось в «секретном донесении», но он заявил, что Литвинникова в тот день не видел вовсе, из станицы Ветлинской не выезжал, и алиби у него имелось самое убедительное.

Разыскав возницу Панкеева, который управлял телегой, увезший Литвинникова с Анной из Изобильной, уполномоченный выяснил, что никаких «солдат», «красноармейцев» и вообще вооруженных людей там не было: Литвинников вошел в избу один, затем вернулся с вещами, снова зашел, вышел с женщиной – и все. Это уже значило, что дело не столь опасно, как показалось сначала: как бы ни чудил предревкома, должностного положения он не использовал, вооруженных людей на мирных граждан не натравливал.

22-летняя Анна Ласкова, допрошенная в качестве свидетельницы, заявила, что с 22 сентября (то есть со дня, предшествующего «похищению») «жила с Литвинниковым, как с мужем, по согласию, без принуждения». О том, что той ночью он приедет за ней и увезет в Ветлянскую, договорились заранее. Когда предревкома зашел в избу, свекровь подняла крик.

Мать моя Мария стала кричать, но мы, не обращая внимания на ея крик, забрали, что следовало, и отправились в станицу Ветлянскую. С настоящим моим мужем я законно не разведена, но в дальнейшем решила жить с Литвинниковым.
Из показаний Анны Ласковой

Помимо этого, она заявила, что вещи, забранные из дома свекрови, считает своими – потому их и забрала.

Вещи принадлежат лично мне и приобретены на мои средства… Шуба была куплена на рынке за деньги, дарственные при выходе в замужество; швейная машина ручная была куплена на собственные средства, 100 руб. «николаевских» [то есть царсих, с портретом последнего императора Николая II]. Валенки же свекра моего Федора Ивановича, я препятствий не имею и обязуюсь возвратить [их] по первому требованию… В 1920 году родной брат мой Терентий Родионов подарил мне одну козу, каковая в настоящее время находится у моего свекра. Прошу передать мне таковую по праву собственности.
Из показаний Анны Ласковой

Разумеется, уполномоченный произвел и допрос обвиняемого – председателя волостного ревкома Степана Литвинникова.

30-летний Литвинников от рождения был крестьянином, но еще до революции перешел в пролетарии и работал на железной дороге стрелочником. Будучи членом большевистской партии, после революции возглавил волостной ревком. Вот что он рассказал следователю:

Войдя в дом, я заявил Марии Ласковой, что я заберу вашу сноху. Она сочла мои слова за смех. Когда же Анна взяла свои подушки, а я – сундук, принадлежащий Анне, то Ласокова сказала, что я буду кричать. Мы же, не смотря на крик, положили на сундук вещи и уехали в ст. Ветлянскую. По настоящее время живем вместе, мужнина же одежа возвращена Григорию Гладкову, как зятю Марии Ласковой.
Из показаний Степана Литвинникова

В общем, дело «об анархических действиях» на поверку оказалось банальной бытовой склокой, замешанной на романтических чувствах, да еще и с разделом имущества…

Наконец, почти год спустя, революционный трибунал официально рассмотрел это странное дело. Председатель заседания товарищ Шумаков с членами заседания Фукиным и Галкиным постановили: «Настоящее дело производством прекратить за отсутствием состава преступления».

Впрочем, Литвинников все же пострадал из-за любви к замужней станичнице: хоть в контрреволюционных действиях его и не уличили, «аморалка» была налицо. В итоге его исключили из партии; из председателей, конечно, тоже выгнали. Официальная формулировка была такая:

Литвинников, зная, что Ласкова – жена курсанта и не имеет никаких документов о расторжении брака, решился забрать ее для совместного жительства, что недопустимо ответственному партийному товарищу.

https://www.ural56.ru/news/661339/