Адмирал-Богомол, диалектический материализм и вкус бесконечности⁠⁠

Только давайте начистоту. Мы тут все судим бедного мичмана и ему подобных, смеемся, ярлыки щедро развешиваем. Мол, мичман — это «сундук», матрос — это «кусок дебила», а офицер — это «флотская гордость». Но отбросим эти гнусные инсинуации. Мичман — он не просто сундук...

Ибо сундук сундуку рознь! Бывает сундук из гнилой осины, обитый жестью, в котором только портянки хранить. А бывает — из красного дерева, с инкрустацией, с потайным дном, где лежит мудрость веков (или банка спирта, что в принципе одно и то же). Наш Зуев был сундуком элитным. Красного дерева. С полировкой.

Нам, мужикам, в лотерее с прекрасным полом джекпот выпадает, как правило, лишь единожды. Судьба — дама скупая, и дважды в одну воронку снарядом счастья не бьет. И чаще всего этот единственный выигрышный билет нам вручают не в ЗАГСе, а прямо в роддоме. Да-да, братцы. Единственная женщина, с которой мужику везет гарантированно (хотя случаются и промашки с гарантией) и бескорыстно — это собственная мать.

Тут действует безжалостный закон сохранения энергии. Тем счастливчикам, которым повезло с мамой, почти наверняка не повезет с женой. Это аксиома. Процентов девяносто девять и девять десятых — даю гарантию, заверенную гербовой печатью жизненного опыта. Слишком высока планка, понимаете? Слишком тепло было в родительском гнезде, и ни одна супруга, будь она хоть трижды Василиса Премудрая, не сможет переплюнуть этот стандарт безусловной любви и вкусных пирожков.

А что же с теми, кому с родительницей не фартануло? О, тут вступает в силу уже не статистика, а злой рок. Если мужику не повезло с мамой, то для него становится привычным делом, что не повезет и со следующей женщиной. И с той, что будет после. Там уже работает не теория вероятности, а фатальная неизбежность: он будет с упорством маньяка выбирать одни и те же грабли, только с разной длиной черенка.

Наш мичман Зуев был из той породы, кому с матерью повезло. По-настоящему, до зависти повезло. И именно поэтому на особое везение с остальными женщинами он уже давно и мудро не рассчитывал. Лимит был исчерпан.

Поэтому сейчас, когда он уходил от соседки Вальки, что вы думаете — он не вздыхал? Разве он не хотел развернуться, плюнуть на этот духовный поиск и приложиться к её пышным, манящим, пахнущим сдобой и духами «Клима» формам? Конечно, хотел! Он же мичман, а не евнух. Но то, что он нёс в своих руках, было намного, намного больше.

В одной руке он сжимал грязный, пыльный, колючий советский кактус, выпрошенный «ради науки». Со стороны казалось — мужик несет мусор. А на самом деле Зуев нёс Надежду.

Потому что то, что жило этажом выше — эти мягкие тапочки, этот борщ, эти воскресные скандалы и неизбежное «ты опять забыл купить хлеба» — он всё это уже пробовал. Много раз. И сам разочаровался в этом, и, что греха таить, разочаровал своих спутниц. Он знал сценарий: сейчас «любовь», завтра — мебель переставлять, послезавтра — «где деньги?».

Нет. Он выбрал кактус.

Мичман спустился в свою берлогу, запер дверь на два оборота (от греха и от Вальки) и приступил к таинству.

Итак, Зуев решил действовать. Кактус был настоян на спирту, как того требовали древние традиции и здравый смысл (ибо жрать эту гадость всухую мог только верблюд-мазохист). Сначала он «подготовился». Нашел «Место Силы». Искать долго не пришлось — все сопки были заняты либо ПВО, либо свалкой. Зуев выбрал балкон. С балкона открывался чарующий вид на сопку, похожую на спину Годзиллы, и на шестой ракетный пирс. Именно туда, на этот пирс, Зуев и уставился, пытаясь «остановить внутренний диалог».

Для старта он хлобыснул настойки. Грамм сто. Эффект наступил незамедлительно: Зуева вывернуло наизнанку. Его желчь, оскорбленная таким варварством, покинула организм, прихватив с собой остатки ужина. Уже через час Зуев провалился в сон.

И приснился ему Дон Хуан. Только не тот, книжный, а наш, адаптированный. Это был индеец с лицом грузчика из военторга, в джинсах «Монтана» и с длинными волосами, завязанными в пучок синей изолентой.

— В чем смысл жизни, брат? — спросил Зуев во сне. Индеец молча протянул ему кактус и сказал голосом Левитана:

— Нет времени объяснять. Жри кактус!

Утром Зуев проснулся. Помылся, убрал последствия ночного «очищения», выпил воды. Как ни странно, чувствовал он себя бодрым, как ракета на старте. Он посмотрел на остатки кактуса. Колючки. Кожура. Мякоть. Попробовал сердцевину — горькая, как правда о коммунизме. Тогда Зуев, проявив мичманскую смекалку, срезал колючки (которые потом пошли бы на иголки для патефона, если бы патефон был), счистил кожуру, а остальное перемолол в мясорубке. Получилось зеленое месиво. Есть это было невозможно. Зуев замешал всё это на меду (подарок кока). Дождавшись полночи ("время силы"), зажмурившись, проглотил пару ложек. Запил крепким чаем. Сел на балкончик. Полночь, полярное лето, солнце светит так, что хочется выть. Зуев смотрел на шестой ракетный пирс.

В голове у него крутились шестеренки. Пока он жил просто в СССР, всё было ясно: родился — садик — школа — училище — лодка — пенсия — смерть. Схема надежная, как автомат Калашникова. Но Карнеги с его улыбками, а теперь еще и Кастанеда с его «путем сердца» расшатали эту конструкцию.

— Зачем я живу? — думал Зуев, макая сушку в зеленый джем (он не заметил, как съел уже полбанки). Жениться? Не вышло. Наслаждаться жизнью? Мешает служба. Бросить службу? А что взамен? На гражданке он кто? Слесарь? А тут — он старший мичман, «белая кость» среди «сундуков», зарплата — академик позавидует. Карнеги писал: «Будьте амбициозны». Зуев представил, что стал амбициозным. Стал офицером. Потом командиром. Потом адмиралом, командующим... Вспомнил командира своей дивизии, вице-адмирала, который орал матом так, что бакланы падали замертво обосравшись от страха.

— Нет, — подумал Зуев. — Таким амбициозным я быть не хочу. Даже сундук это понимает.

Тут ему снова поплохело. Он не заметил, как уговорил почти всю банку зелья. Его снова вывернуло, но он упрямо вернулся на стульчик запивая горечь во рту чаем. И тут началось.

Он пялился на шестой пирс. Ракетный кран на пирсе вдруг мигнул. Серые сопки Гаджиево вдруг вспыхнули красным. Зуев почувствовал запах полыни, мескаля и древней пыли. Это была не Мурманская область. Это была Аризона. Зуев моргнул. Но пошевелиться не мог. Кран на пирсе шевельнулся. С каждым морганием он всё больше превращался в гигантского, пятидесятиметрового Богомола.

Зуев смотрит в ужасе. А Богомол поворачивает к нему голову. На голове у насекомого — огромная каракулевая папаха вице-адмирала. Лицо хитиновое, фасеточные глаза переливаются, но выражение — то самое, до боли знакомое. Командное. И этот Адмирал-Богомол наклоняется к балкончику (через три километра бухты!) и начинает вещать голосом, от которого вибрируют оконные стекла:

— Слушай меня, сун-ду-чара! Ты думаешь, ты выбираешь между Социализмом и Капитализмом? Ха! Ты — жертва диалектической иллюзии, Паша.

— Смотри! — Индеец-Адмирал махнул лапой-клешней на сопки. — Социализм учил тебя, что ты — винтик. Что твое страдание сегодня — это кирпич в фундамент Светлого Завтра. Но кирпичи эти кладут в стену, за которой сидит Политбюро и жрет икру. Это — путь коллективного самообмана.

— А что предлагает твой Карнеги? — Богомол сплюнул кислотой, прожегшей дыру в пирсе. — Он предлагает тебе стать улыбающейся проституткой. Ты думаешь, если Союз рухнет, придет Свобода? Дурачок ты, мичман. Придет Великий Орёл Потребления! Раньше ты боялся Парткома. А будешь бояться Кредитного Отдела. Раньше ты стоял в очереди за синей курицей. А будешь стоять в очереди за цветной оберткой. Ты будешь продавать свою бессмертную душу не за Идею, а за японский «видик» и подержанный немецкий драндулет. Это одна и та же клетка, Паша. Просто в одной прутья ржавые, а в другой — хромированные.

Зуев вжался в стульчик.

— Так что же делать, Дон Хуан Вице-Адмиралович? — прошептал он. — Куда бежать? В монастырь? Искать Шамбалу?

Адмирал захохотал так, что с сопок полетела пыль.

— Какая Шамбала, сундук?! Ты в Гаджиево! Здесь Шамбала замерзает за три минуты без бушлата. Не бегай по сектам. Не ищи Смысл за горизонтом. Смысл — он не в звездах и не в Америке. Он — под ногами.

Индеец приблизил морду к лицу Зуева:

— Вот тебе боевая задача. Слушай и запоминай. Найди самое маленькое, самое никчемное, самое незначительное, что есть рядом с тобой. То, что все пинают. То, что кажется мусором. Найди это. И сделай это центром своей Вселенной. Вложи душу в пылинку, Паша. Позаботься о бесполезном. Только так можно победить и Систему, и Смерть.

Богомол подмигнул и начал растворяться в воздухе. — И закусывай в следующий раз... — донеслось эхом.

Зуев очнулся. Солнце палило нещадно. Банка из-под кактусового джема была пуста и вылизана до блеска. Голова гудела, но внутри была странная, звенящая ясность. Слова Адмирала стучали в висках: «Найди самое маленькое... самое никчемное... то, что все пинают».

Зуев встал. Посмотрел на величественные сопки. Посмотрел на могучие корабли. Нет, это всё слишком большое. Он посмотрел на пол. По полу полз таракан. Обычный, рыжий, гаджиевский стасик. Зуев занес ногу в тапке... и замер. «То, что все пинают».

— Нет, — подумал Зуев. — Таракан — это слишком пошло. Он пошел в комнату. Там, в террариуме, сидел игуана Гоша. Он был тупой, зеленый и абсолютно бесполезный для народного хозяйства СССР. Он просто сидел и смотрел в одну точку. — Гоша, — тихо сказал Зуев. — Ты — рептилия. Ты не даешь молока, не охраняешь дом, ты даже не мяукаешь. Ты — квинтэссенция бесполезности. Зуев присмотрелся. На левой лапе у Гоши висел маленький кусочек старой линялой кожи. Он мешал ящеру, но тот не мог его отодрать. Мелочь. Ерунда. Пылинка.

Зуев открыл террариум. Бережно, как хирург, он взял лапу ящера. Аккуратно пинцетом подцепил сухую чешуйку. Снял её. Потом взял тряпочку, смочил теплой водой и протер Гоше каждый шип на спине. Каждый, блин, шип. С любовью. С вниманием. Не думая ни о Карнеги, ни о коммунизме, ни о бабах. Он просто протирал пыльную ящерицу. Зуев понял: вот это — протирание ящерицы — и есть то, что держит мир, чтобы он не рассыпался.

Он выдохнул. Пошел на кухню, вырвал страницу из Карнеги, свернул самокрутку. Теперь он знал, что делать. Завтра он пойдет на службу. И первым делом он найдет в десятом отсеке самый ржавый, самый забытый клапан, на который всем плевать. И отполирует его до блеска. Просто так. Потому что в этом — смысл.

А Вальку, Америку и глобальные вопросы — к черту. У него теперь был Путь...

«Ничто не имеет особого значения, поэтому воин просто выбирает какой-то поступок и совершает его. Но совершает так, словно это имеет значение. Его контролируемая глупость заставляет его говорить, что его действия очень важны, и поступать так, словно это правда, хотя он знает, что это не так». (Учение Дона Хуана)

PПОСЛЕСЛОВИЕ для тех, кто не носил прогары (Читать, представляя, что за окном минус тридцать и воет ветер)

Прежде чем вы начнете ржать над тем, как мужик ест кактус с медом, уясните координаты происходящего. Иначе решите, что это бред сумасшедшего (хотя вы будете недалеки от истины).

1. Где это? (Гаджиево) Представьте Мурманская Область. Сделайте шаг вперед. Вы упали в Баренцево море. Вот это — Гаджиево. Здесь нет театров и боулинга. Из развлечений — только полярная ночь, ветер, сбивающий с ног, и созерцание ядерного щита Родины.

2. Куда он смотрит? (Ракетный пирс) Это вам не причал в Сочи с бананами и катамаранами. Это бетонный палец, указующий в сторону вероятного противника. К нему пришвартованы «стратеги» — черные, резиновые, набитые ракетами. Вид с балкона Зуева — это вид на Конец Света, который временно спит.

3. Кто такой «Сундук»? Мичман. Человек-хомяк. Человек-кладовка. Обычный «сундук» тащит домой всё, что плохо лежит и не приварено сваркой. В его голове — только ведомость списания. Но наш Зуев — «сундук» элитный. Красного дерева. Полированный. Он крадет не спирт, он крадет Смыслы жизни.

4. Зачем ему кактус? (1990 год) Союз рушится. Политбюро вымерло. Старые боги (Ленин и Маркс) ушли, новые (Доллар и Карнеги) еще не пришли.