Серия «Лисуново»

Позолотила осень деревья, год урожайным выдался, радуются все, а через Лисуново толпа погорельцев идет, давно идут, третьи сутки, куда осенью деваться-то, только в город. Бабы наши ревут, кто на постой берет, а кого мужья заругают, мол, своих ртов полно. Вышли и старики на толпу поглядеть, бабка хлеб спекла, авось, кому в помощь будет, дед ее и не бранил, чай, погорельцы, ни тростинки, ни былинки, самим бы такими не стать.

Другие люди тогда были, ой, другие! К чужому горю откликались: вон баба с младенцем бредет, так к ней сразу наши подоспели, кто одеялко тащит, кто молоко, кто пеленку. Ой, то еще зрелище было, уж поверь! Эти все бредут грязные, наши вздыхают, всхлипывают, в избы зовут, жалко, кто-то так и остался, а кто-то дальше ушел до города, но я не о том.

Стоят старики-то наши с хлебом, сами чуть живые, к ним никто и не подходит, все ж дома побогаче высматривают, только в самом конце толпы девица бредет, будто одна совсем, босиком, без узелка. Глянула она на стариков, улыбнулась да и вышла из вереницы просящих, подошла, словно подплыла, ей бабка хлеб сует:

- Доченька, голодная, поди?

А та смотрит пристально в глаза старикам, потом на дом их ветхий, будто молнии сверкнули:

- А вы сами-то давно ели? Последнее путникам отдаете, а о себе не думаете? - голос, как ручей лесной поет, глаза, как огоньки костра, - У вас я пока побуду, ежели пустите.

Так вот и осталась девица в доме.

Встал утром дед воды натаскать, а бочка уж полная, встала бабка завтрак готовить, а на столе хлеб свежий, молоко да яйца.

- Не серчайте уж, похозяйничала немного, - стоит девка, глазки опустила, мало ли, отругают еще.

- Как звать-то тебя, девица? Видать послана ты нам на старость, нет у нас никого совсем. Останешься? Будешь нам доченькой? - разрыдалась бабка.

- Останусь, коли не погоните, матушка! У меня тоже никого нет, давно одна, я и с огородом управлюсь, и со скотиной умею, все могу, особенно прясть красиво мастерица, только не гоните! - кинулась девушка в ноги к старикам, а те и рады, послала им судьба дочурку на старости лет.

Какая ж хорошая была Леся, ее так называть стали, потому что из леса пришла, утром как в огород выйдет, так все и справилось, корова старая от ее рук млела, молока давала неприлично много, куры Лесю только не любили, как зайдет, так в угол забиваются, но несутся справно. Не нарадуются старики на помощницу, а она им на ночь все сказки про лес рассказывает.

Вот уж совсем миновала осень, запорошило снегом избенки, заскучала Девица дома:

- Матушка, нет ли у тебя прялки со спицами, может, нитки какие остались?

- Есть, милая, все есть, на чердак слазай, ежели только нитки мыши не перегрызли, сундук там большой от сестры моей, она у нас мастерицей была, а я и не трогала никогда.

- Батюшка, Матушка, прошу только об одном, хорошо? - взмолилась Девица, - Никто не должен видеть, как я тку, не заходите на чердак и не пускайте никого никогда.

Пообещали тогда старики, что в дочкины дела не полезут.

Долго тянулась зима, пропадала Леся на чердаке, только стук веретена оттуда доносился да вздохи редкие. Утром в печке стояла каша свежая, воды кадка полная, и когда только успевает.

По весне показалась девушка с чердака, маленькая, бледная, худая, но радостная, на солнце выбежала, в один день огород посадила, животных приголубила, притащила в корзинке семерых цыплят, радуется.

- Батюшка, ты на ярмарку поедешь? - смеется.

- Чего мне там делать-то? Продать нечего, купить не на что, - вздохнул дед, - Давно уж не езжу.

- Есть у меня товар, не зря всю зиму на чердаке сидела, - улыбается Леся, - Я в деревне первой мастерицей слыла, только вот завидовали все, посему, прошу тебя, батюшка, не говори никому, где платки взял, умоляю!

- А что ж я скажу?

- А так и скажи, что девушка на постой оставалась, в уплату платки оставила.

Дед уж и торговать разучился, но как увидели его платки, так вся ярмарка сама о нем судачить начала, потянулся народ, он и цену сказать не смеет, ему в руку уже золотые деньги суют, одна барышня вздыхает, что еще б жемчугом расшить и хоть самой княжне подноси. Под конец уж чуть не орали, кто сколько заплатит, кидаться начали, но подошел какой-то господин чернявый властный, все сразу стихли, забормотали, зашептались.

- Дед, один что ли остался?

- Один, батюшка, последний, не серчайте! - упал в ноги старый и голову прикрыл, мало ли…

- Мне таких семь надобно, через неделю!

- Не гневайся, батюшка, девушка у нас на постой оставалась, она ткала в оплату, ушла давно в город к вам, не привезу я новых, не вини меня!

- У меня пять жён и две дочери, сегодня я привезу матери этот платок, они будут говорить, что я люблю ее больше, так и будет. Одна из них, наверное, Гульназ, она у меня самая непослушная, ночью убьет мать, она заберет платок, он ей не нужен, но он нужен всем моим женщинам одинаково, это власть, это сила, понимаешь? - уставился на него бородатый кочевник.

- Может, тогда не покупать Вам этот платок? Не сеять смуту? - дед бился головой об земь, - Вон, глянь, девки стоят, ждут, любая купит, а? А мы с тобой разойдемся, словно не виделись вовсе?

- Хитрый ты, старик! - прищурился  купец, - Врешь, как складно врешь, сам я приеду, раз дочь твоя такая мастерица, то и ее заберу, мать Гульназ перехитрит, жена нужна новая будет, - рассмеялся, кинул мешок с золотом и скрылся за углом.

Вскоре и разошлась ярмарка, Дед себя корил, что не сберег секрет, только вот денег полно в кармане, жгут ему монеты руку, жгут душу, на тот свет не заберешь богатства, наверняка, последний раз золото в руках держит. Накупил леденцов, калачей, лент атласных, потом и про пряжу для Леси вспомнил, ниток купил, бусин разных, сам себя не помнит, как по базару ходил.

Очнулся утром на печи, смотрит, а на лавке Леська сидит, леденец облизывает, улыбается, щурится от счастья, ноги босые поджала. «Что ж за отец я? Сколько она с нами живет, а все босиком ходит? А зимой как ходила?».

- Ты, батюшка, не волнуйся, будет «черному» семь платков, - смеется, глазами сверкает, - Не заберет он меня, не сможет! Главное помни, пока я на чердаке пряду, не пускай никого и сам не заходи. Понял?

Стучит веретено, стучат спицы, который день Леся не выходит, плачет старуха, зовёт ее к столу, плачет скотина в хлеву, скучает, огород и тот зарастать стал сильнее прежнего, не управиться бабке с сорняками, дом и тот по вечерам словно вздыхает, опускается крыша, трещат бревна, остывает печь прежде обычного.

На седьмой день проснулись старики, а за окном люди странные, незнакомые, чернявые, в нарядах диковинных. На коне сидит тот самый купец с базара, кричит что-то на своем, за ним четыре всадника, восемь слуг и восемь женщин, обряженных в самые дорогие ткани, косы из под платков черные-черные ниже пояса в золотых кольцах с камнями, дунет ветерок - они и звенят, хоть и стоят не шелохнутся. Высыпал народ на улицу, рты все пооткрывали, смотрят на иностранцев, только в толк не возьмут, чего чужеземцам от старых надо.

- Прошел срок, старый! - кричит этот, значит, главный с коня, - Семь платков и дочь твою заберу, как обещал!

- Нет у нас ни платков, ни дочери, не трожь ты стариков, не бери грех на душу! - взмолись дед с бабкой, упали на колени, молят о пощаде, слезами обливаются, больно уж им дочку отдавать не хочется.

Скривился иностранец, засмеялся, достал меч, ударил их плашмя, чего руки марать об крестьян паршивых, подошла к нему одна из женщин, звенящих на ветру, зашептала что-то в самое ухо, взяла за руку и в дом повела.

- Нельзя туда, нельзя, дочка просила не заходить! - взмолилась старуха, когда те на чердак направились.

- Господину можно все, чего он пожелает, - прожурчала женщина в шелках и золоте.

Откинул купец лаз на чердак, смотрит, а за прялкой вместо девушки сидит самая настоящая лиса, выщипывает пух самый нежный со своего тела и прядет нитку тонкую, золотом отливающую, на полу лежат шесть платков, искрятся на солнце, переливаются. Закричал иностранец, покатился кубарем с лестницы, прихватив свою женщину, заметалась лисица по чердаку, сиганула вниз, нет больше шансов, не спастись, не вернуться. Впилась в горло незнакомцу, легко, до хруста, с женщиной было сложнее, у нее был какой-то порошок и непонятные чужие слова, они словно убаюкивали, успокаивали, но таили опасность, на несколько секунд Леся замешкалась, почти проиграла, тут на улице вскрикнула матушка, гнев отрезвил, придал сил, и вот уже шея незнакомки пульсирует знакомым, красным, последним. Она убила их всех, каждого, как бы не хотели они убежать, кого-то у двора, кого-то догнала уже на окраине деревни, впивалась в ноги, чтобы упали, царапала глаза, чтобы не смотрели, такая маленькая лисичка, так много трупов. Местные разбежались сразу по домам, у нас в Лисуново не надо объяснять, что такое лиса в гневе, у нас никто не тронет лису, никто не помешает. Купец, четыре всадника, восемь слуг и восемь женщин, лежат в крови, они больше не дышат, на улице никого, тишина, только одинокая окровавленная лиса хромает к дому своих стариков. Еще немного бы, ведь прошел почти год, она бы смогла, стала бы человеком, не вышло, не ее судьба, не зря мать говорила ей, что люди полны зла и тьмы, дура, какая же дура, не верила.

У калитки лежат ее старики, дед обнимает бабку, та жадно хватает ртом воздух, у него кровь из носа, это все из-за нее, стыдно, больно, обида гложет, злость, надо бежать, никогда она больше не посмеет даже взглянуть им в глаза, неблагодарная, маленькая мерзкая лисица, позор тебе, нет тебе прощения!

- Леся! Лесенька, маленькая моя, иди сюда… - шепчет матушка.

Что? Что она сказала?

- Милая, малышка, испугалась, да? Иди сюда, мы тебя не обидим, иди сюда, доченька.

Как во сне Леся подкралась к родителям, дед сгреб ее в охапку, а старуха гладила за ухом, они баюкали ее, шептали  какие-то нелепые слова, просили прощения, благодарили, Леся слизывала слезы с их лиц, тыкалась мордой в остывающие ладони, скулила как никчемный щенок, звала обратно, плакала, в первый раз в жизни она плакала, а слезы ее, едва достигая земли, становились кустами спелой земляники. Никто из местных не посмел выйти, они смотрели в щели своих маленьких окон как горюет и прощается лиса, в Лисуново никто не трогает лис.

- Освобожу тебя, только не кусайся. Поняла?

Смотрит, у лисы слеза из глаза скатилась, а как на землю упала, так там и куст земляники вырос, понял, что не простой зверь перед ним, никак сама хозяйка леса или другая какая невидаль, взял палку потолще, подсунул под трухлявое дерево, надавил посильнее, а свободной рукой за шкирку мохнатую зверя вытащил, только силы не рассчитал и сам на спину повалился, лежит, смотрит на макушки деревьев, а лиса ему руки лижет, будто благодарит спасителя. Уснул, а опомнился уже на закате, нет никакой лисицы, да и пня нет, только лес привычный вокруг шумит, ветками водит, встал и побрел домой.

Минуло лето, прошла осень, наступила зима лихая суровая, воскресным днем возвращался Кузнец с ярмарки, торопил лошадку как мог, темнеет-то рано, а мороз стоит, аж деревья в лесу трескаются, дорога с детства знакомая, и все равно не по себе, еще немного, там за поворотом уже бор сосновый, потом пролесок, а там и тропинка к дому… Встала лошадь, по сторонам озирается, бьет копытом снег, головой машет, фыркает, словно видит чего, вокруг тишина: ни птицы, ни хруста веток, ни ветерка. Сидит в санях кузнец ни жив, ни мёртв, солнце за горизонт катится, а он и пошевелиться не может, сам не поймёт, что с ним, глянь, а прямо перед ним два фонаря глаз и вой сквозь тишину, долгий, протяжный, вон еще глаза, и еще, хвосты серые, уши навострили, выжидают, порыкивают, зубы скалят, готовятся, ему бы тоже хоть нож достать, где уж там, не успеет, мигом прыгнут.

Плывет все перед глазами, снег искрится морозом, ослепляет, глаза сами собой закрываются, тепло вдруг стало и спокойно, сова ухнула, скрипнули сани и поехали медленно, смотрит Кузнец сквозь дрему, а лошадку его девушка под уздцы взяла и ведет к деревне, ступает по снегу и даже в наст ногой не проваливается, надо же, а ноги-то босые совсем!

Очнулся Кузнец в избе своей на печи, ничего понять не может, как дома оказался не помнит, глянул, а за столом девушка та сидит, красивая какая, улыбается, в чугунках на столе щи да каша, аж в животе заурчало, а еще и хлеб румяный запахом с ума сводит.

- Ежели вопросов лишних задавать не будешь, с тобой останусь, женой тебе буду, ежели не мила я тебе, так и скажи, уйду завтра, - молвила девица.

Так и стали они вместе жить, в деревне быстро слух пошел, что Кузнец из села невесту привез, все смотреть на красавицу тайком ходили, а вскоре и живот у нее расти начал.

Только вот счастье чужое не всем по душе, кому обидно, кому завидно, оно всегда так было и будет.

Как раз первые дожди начались, как пропала Калинина младшая девчонка, ушла в лес и не вернулась, мать ее - Вдова давно, ревет-причитает у Кузнецова дома:

- Ваш дом крайний, должны были дочку видеть! Что ж вы за звери? Не остановили, домой не отправили, не уберегли?

- Не ты ли мать, чтоб за дитём своим следить? Чего на людей зря брешешь?  - послышалось из толпы, - Верно! У самой глаза есть, а Кузнеца винишь, он, чай, весь день работает!

- Да? А жена его на что, сидит весь день в избе, в окно глядит да пузо гладит? Всем бы так жилось припеваючи! - выплюнула, словно ядом прыснула, а в глазах злоба полыхает, лицо скривила, слюной брызжет, - Сживу! Со свету сживу, знаю я все!

Тут уж родня ее подоспела, зятья да кума, кое-как домой утащили окаянную, извинились, толпа пошепталась и тоже разошлась. Ничего не сказал Кузнец, вздохнул только, видел он как Вдова сама девчонку утром в лес тащила, разве ж кто поверит, да и нельзя ему с тьмой пересекаться, он со светом работает, чуть-что, так и огонь слушаться не станет.

- И чего ей только от нас надо?

- Знамо чего, хочет она хозяйкой леса стать, вот девчонку в жертву и увела, так ведь и не дочь она ей, племянница, сестру давно погубила младшую, теперь и за дочь ее взялась. Не ведьмовство это, а зло самое настоящее, древнее, от такого добра не жди! Ни одна тварь лесная сироту не обидит, деток всем жалко, что волкам, что кикиморам, а этой не жалко! Разве ж она человек? - плюнула и расплакалась.

- Разве лес наш такой? Разве примет дитё несмышлёное? Не распознает умысла злого?

- Кто ж его знает… - вздохнула жена.

Не спалось лисице, слышала она плач детский на болоте, чем дольше, тем тише становится, торопиться надо, иначе поздно будет, жаль ей было уходить, жаль мужа любимого оставлять, всего бы еще пара месяцев, и стала бы она человеком, видать, не ее это судьба, может, не зря мать про людей плохо говорила, что мысли у них темные, а языки острые. Лучше б она тогда под той корягой осталась, не знала бы ни любви, ни разлуки, ни жалости, ни зависти, ни добра, ни зла. Плачет лисичка, а слезы ягодами спелой земляники оборачиваются, сложила их в чашку, сбросила одежду, обернулась назад в мех пушистый и убежала, прочь от любимого, прочь от людей. Кузнец утром проснулся, увидел сарафан на лавке, ягоды на столе и все понял, что не обнять ему жены любимой больше никогда, не защитил, не уберег. Только где-то в деревне плакала Калинина девчонка, которую Вдова хлестала хворостиной, за то, что вернуться из лесу посмела, а та все твердила, что не виновата, и ее лисичка привела обратно.

Месяца не прошло как Вдова - баба неугомонная опять в лес кинулась, там ее медведь и задрал, знамо дело, не может быть две хозяйки. На кузнецовых изделиях с тех пор клеймо в виде лисы красоваться стало, так и прозвали с тех пор деревню нашу - Лисуново.