Серия «Фантом»

Если вампира можно было назвать живым.

— Человек, — обращение было проговорено голосом не только скрипучим, но и полным холодного презрения, впрочем, вполне естественного, а не нарочитого; какое демонстрирует существо высшей расы к стоящим ниже на видовых ступенях, — появился ли он?

— Появился, Ваша Милость.

— Что ж, должно его встретить.

— Подготовлено, Ваша Милость.

Барон поднялся под хруст коленей. Несмелые отблески огня вкрадчиво коснулись редкой, седой бороды до пояса и кустистых бровей, скрывавших маленькие злые глаза. Жидкие пряди волос едва серебрили виски и за ушами, макушка и высокий лоб были полностью лысы.

— Чего ты стоишь? Веди меня!.. И пригласи его.

— Прошу, Ваша Милость.

Молодой человек прищелкнул каблуками и приглашающим жестом отворил дверь. Тень, до того сухая и монументальная, метнулась с хлопком крыльев летучей мыши — и кресло опустело враз, тут же занятое ярким желтым светом.

Слуга не затушил огонь, но задвинул заслонку, спасшую пышные ковры от неосторожного треска углей, и покинул комнату вслед за хозяином, попутно три раза дернув за шнурок у балдахина — сигнал явиться горничной.
~

Свеча в центре длинного стола одиноко боролась с наступающей тьмой. Ни хозяина, ни гостя мрак не волновал — их фигуры скользили в ней размазанными чернильными пятнами.

Скрипнула вилка по фарфору, едва коснувшись не прожаренного стейка. Барон разрезал его, лаская взглядом каждую каплю крови, выступившую на волокнах. Язык смочил сухие губы и усы.

— Не ешь? Ты обижаешь мое гостеприимство.

Фантом молчал. Его ладони лежали на коленях с того момента, как он сел напротив барона по другую сторону обеденного стола. Запекшийся до коричневой корочки стейк и облитый золотом бокал вина остались настолько цельными и нетронутыми, каким отсутствующим был ответ и признак любой речи. Фантом находился в обеденной зале — это единственное, что подчеркивало его существование.

— Ты скверно готовишь, раз он не ест! Я накажу тебя после. Уноси!

Человек в камзоле в пару быстрых шагов долетел до стола и аккуратно забрал тарелку Фантома, но оставил бокал. Следом подмахнул к барону и наполнил вином его, успевший опустеть, а затем все такой же незаметный юркнул к стене.

— А ты неразговорчивый, — барон нанизал ломтик мяса на вилку, — но не думай, что я трачу твое время. Мне есть, что предложить.

Жир, масло и кровь потекли по зубчикам. Барон покрутил золоченную ручку, но есть не торопился. Фантом не двигался, тени вкруг него загустели.

— Я знаю, что ты ищешь и знаю, где ты это найдешь, — барон выдержал паузу, в которую аккуратно стащил мясо зубами, из-под верхней губы выглянули заостренные клыки, — и могу облегчить твои поиски взамен на услугу.

По ставням окон вдарил ветер. Он пролез в узкие щели и пронесся сквозняком по зале. Шляпа Фантома склонилась вперед, выказав внимание.

— Теперь я тебя заинтересовал. Что ж, поговорим.
~

Поступь Фантома была мягкой: он не шел, а крался по разукрашенным зелено-синим коридорам. Деревянные двери походили одна на другую как потерянные братья-близнецы, все они оставались молчаливы.

Фантом долго смотрел на них, прислушиваясь к чему-то таинственному, и отступал. Все не то.

Разводы менялись: то они весело мчались сквозь щербины и провалы наперегонки, то образовывали ровные круги из завитков. Они стремились к единому узору, будто в попытке начертить понятную лишь им арабеску, но чего-то не хватало, какой-то иной краски, должной заполнить пробел.

Нужная дверь распахнулась с вызывающей крикливостью куртизанки и выплюнула в лицо вместо аромата дешевых духов ветер, перемешанный с песком. Затхлый, усталый, он смердел смертью и навевал отчаяние давно затухшей жизни.

Фантом отбросил его одним движением руки — ветер жалостливо, как загнанный пес, прижался к полуистлевшему косяку.

— Там, где смыкаются горы, где солнце, всходя, касается их вершин, а тропы обрываются над скалистыми обрывами; там я спрятал ее, — так говорил барон во время ужина. — Ни один человек не доберется к ней, а если и взойдет по ступеням моего замка, орлы, завидев его, разорвут на части. Но если проскользнет он и мимо них, то умрет в адовом пламени, какое сожжет любого, посмевшего пересечь врата. Те исключительные, мучимые жаждой сокровищ, кого ведет этот непререкаемый дух, сгинут в бесчисленных ловушках моих сводов, а последним препятствием, какое сможет преодолеть лишь один, будет отсутствие ключа. Только мертвая кровь откроет дверь.

К носам тяжелых сапог жадно припали скрюченные каменные пальцы. Они не выросли из стен — они всегда были их частью, тянулись оттуда из тьмы в ожидании того единственного, кто нарушит мертвенный покой.

Барон сказал, что не считал тех, кого оставил иссохшими стражами гробницы, но Фантом мог предсказать, что их были не десятки, а сотни. Искаженные лица выражали страдание, рты открывались в безумии, зияли пустотой глазницы. Вмурованные в стены, они выбрасывали руки, покрытые каменной пылью, перед собой, что шедший среди них неминуемо задевал фаланги — и тогда они сыпались в песок к его ногам.

— Она скована вечным сном. Она не смогла принять меня таким, как не приняла и свою судьбу. О, мое несчастное дитя!.. Я собирался даровать ей вечность, но она ее не желала. В тот последний рассвет она сказала, что никогда не простит меня и наложила на себя руки.

На той фразе лицо барона рассекло скорбью, подобной горечи пленников времени.

Гроб стоял на пьедестале под светом магической синей лучины. Тонкие кисти страдальцев виноградными гроздьями свисали с потолка, поднимались с пола высокой травой, сквозь какую не существовало брода. Идя сквозь них, Фантом создавал его сам.

Он молол руки подошвами, дробил плечи на осколки, обращал лица в прах. Каждый опавший в бесконечность отзывался благодарным вздохом, будто так спалась от проклятия его душа.

— Я не смирился с ее потерей, не мог ее отпустить. Неблагодарная дщерь! Я кинул к ее ногам весь мир, но она предпочла оставить его, чем править над ним. Та, кто любила меня более всех, кто никогда не шла против моей воли и всегда была моим утешением — она не признала моей власти над чужими жизнями, как я не согласился на ее уход.

Слой пыли и песка покрыл крышку махровым одеялом. Фантом сдвинул ее с легкостью, она с гулом упала, раздавив заросли иссохших. Там под морозным саваном лежала необычайной красоты девушка.

Ее когда-то бронзовую кожу ныне покрыл иней, черные локоны разметались по вмерзшим в лед цветам, летящее нежное платье складками прилипло к стенкам. Казалось, стоит льду оттаять — и она распахнет глаза и улыбнется.

Однако на груди под алой розой расплылось темное пятно. Капли, застывшие в невесомости, чередой алых брызг карабкались по снежным кристаллам, оттого казалось, что саван расшит красным золотом.

— Я велик, я могущественен, на всей земле мало тех, кто сравнится со мной! Новые и старые боги уважают меня, но даже я не могу вернуть мертвеца к жизни. Оттого я сохранил ее и ждал. Все ждал… Мое бессмертие дарит время, и я знал, что наступит час, когда явится тот, кто сможет ее вернуть. Когда придешь ты.

— Мне не дозволено забирать души с того света, — это были первые слова, какие обронил Фантом.

— Ее душа не отлетела, я заморозил ее последний вздох.

Фантом склонился над девушкой, тени потерянных зашептались по углам. Великая жертва: барон убил всех, кто обитал в его замке и до кого дотянулся, все для отсрочки, тех считанных минут, когда душа мечется меж телом и незримыми путями.

Гробница, горе ее страждущих, их вековая печаль — все создано, чтобы скрепить мороз, задержать дыхание над дочерью вампира. Нет, то не лед касался ее щек, не снег бархатом устилал кожу — это ее душа серебряными нитями опутала тело, не в силах покинуть пределы гроба.

Испуганная, загнанная ужасом чужих жертв, она обратилась в кристалл, застыв под взором немых охранников. Она не смогла отринуть мир людей.

— Ты, чью душу сохранила тьма, кто забыта светом солнца и луны, кому нет места ни в одном из миров, тебе я дарую свое дыхание. Открой глаза именем моим, я заклинаю тебя властью Фантома с границы сущего. Я отпускаю твою жизнь.

Горячее облако сорвалось со рта Фантома. Спиралью оно спустилось к гробу, бросилось на него и прилипло к льду тонкой коркой.

Золотая россыпь савана зашипела, вспенилась. Талая серебристая вода заполнила трещины. Чем больше ее становилось, тем быстрее сходил иней, тем сильнее истлевал саван, но не пропадал, а впитывался в тело девушки, в ее кожу и одежду до тех пор, пока снаружи не осталось ничего.

Покойница испила до капли свою душу, смешанную с дыханием Фантома, и распахнула глаза. В их черноте отразился призрак ночи.

Она села и закричала, зажав ладонями уши. Надрывный громкий звук сожрали глухие стены, впитали жертвенные агнцы — последние из них истлели. Гробница лопнула, разорвалось кольцо горестей и несчастий, но тому были не рады ни стражи, ни пленница. Для них не существовало счастливого конца.

Когда голос стих, девушка успокоилась. Ее движения, скованные долгим сном, были еще неуклюжи, но уже тверды и определенны. Без сомнений она покинула гроб и холодной хваткой дрожащих пальцев вцепилась в перчатку Фантома.

— Отведи меня к отцу, — едва шевеля языком сказала она.

Фантом последовал ее просьбе.
~

Они прибыли в замок барона через одну ночь. Дочь вампира, хоть не успела обратиться, не выносила света и днем пряталась в пещере, впрочем, не ведая сна.

— Я слишком долго спала, — проговорила она, сидя на земле и обхватив колени худой рукой, — я устала жить среди кошмаров.

Она ничего не ела и только однажды сделала глоток воды, который тут же выплюнула. Ее тело не принимало возвращения жизни. Оно будто уверилось, что девушке нет места на этом свете, и теперь отказывалось в нем существовать.

Барон ждал их в главном зале, полном по случаю удивительного воскрешения свечей. Пламя колебалось, гонимое сквозняками, и на костлявых плечах покоилась подбитая багровым мехом мантия.

Вампир впился взглядом в вошедших. Он сделал два шага навстречу и протянул ладонь с уродливыми ногтями.

— Дочь моя, ступай ко мне.

Девушка устремила взор на отца без улыбки, черные локоны слились с тенями за спиной.

— Сначала расплатитесь, отец. Он спас меня не бесплатно.

Выдохнув, барон прикрыл глаза с кроткой улыбкой.

— Ты совсем не изменилась, также ищешь справедливости… Хорошо. Слушай внимательно, Фантом, я выполняю свою часть сделки.

Он извлек из кармана медальон с изображением черепа и подкинул в воздух. Цепочка звякнула, когда Фантом ее поймал.

— Эта реликвия передавалась в клане по наследству, я снял ее с шеи мастера, когда одержал над ним победу. Она связана кровью и с людским, и с твоим, и с запредельным миром. Когда кто-то нарушает баланс, пересекая границу, она чувствует это. Так я и нашел тебя.

Фантом поднял медальон за цепочку, качнул им. По краю стелилась надпись: “От крови и плоти”.

— Мне нет нужды объяснять, ведь в нем есть и твоя кровь.

Широкие полы шляпы полностью скрыли лицо. Фантом спрятал медальон на груди, а девушка, тем временем, двинулась к отцу.

— Вы говорите, что я не изменилась, но вы постарели. Мой бедный отец, что с вами сталось? Откуда глубокие морщины, куда исчезли прекрасные волосы?

— Вечная жизнь не дала мне молодости и красоты. Это неважно, пока ты со мной, вместе мы пройдем сквозь года. Ах, ты бы знала, как одинок я был!

Девушка коснулась запястья барона, заглянула ему в глаза и порывисто обняла, приникла к щуплой груди. Руки барона любовно обхватили ее за плечи.

— Теперь ты понимаешь, почему так важно жить, — с нежностью произнес он, — теперь ты видела ужасы смерти.

— Да, отец. Я видела их все.

Не пронеслось ни звука, не дрогнуло пламя ни одной свечи, но от касания девушки по телу барона пополз иней. Он незаметно поднялся по одежде, а когда добрался до кожи — стало поздно.

— Что это? — вскричал барон, — что ты наделала?!

Девушка отшатнулась, вырвалась из омертвевшей хватки — такой же каменной, как руки агнцев, скормленных в угоду ее сну.

Зашептались тени, зашуршали по углам. От них к барону поползли струйки пепла. Они складывались ручейками, цеплялись за ботинки и песочными змейками взбирались по мантии, кусая вены запястий, открытую худую шею, впиваясь смертоносными поцелуями в того, кто потерял способность двигаться.

— Ты! — он сорвался на крик, безумные глаза обернулись к Фантому, — сделай что-нибудь! Убей ее!

Фантом молчал, но заговорила девушка.

— Они ждали вас, отец, как ждала я. Каждую минуту, каждое мгновение они были со мной, держали мое надгробие, придавливали меня в могилу. Мы страдали вместе: они кричали от боли, а я их слушала — все это время я слушала их, когда мои глаза были закрыты. Настало ваше время узнать их.

Ее ладони сжались в кулаки, вся она стала вновь покрытая саваном, и в бликах свечей могло причудиться, что за ее спиной вырастают десятки, сотни исхудавших рук, ищущих отмщения.

Барон открыл рот в последней попытке закричать, но изморозь полностью пробрала его, заключила в одной позе. Когда даже зрачки поглотил камень и фигура обернулась льдом, девушка рассмеялась и толкнула ее — древний вампир упал, рассыпался на части и обратился пеплом, смешавшись с ворсистым ковром.

Наступила тишина. Девушка смотрела на то, что осталось от барона, а Фантом не шевелился.

Священное действо прервал молодой человек в камзоле. Он в замешательстве окинул взглядом останки хозяина, но быстро совладал собой: лицо разгладилось, приняв спокойное и уважительное выражение. Слуга с поклоном вопросил:

— Прикажете убрать, Ваша Милость?

— Сожги ковер. Я хочу, чтобы ни одна нить не осталась с него.

Девушка обернулась к Фантому, гордо вздернув подбородок. Порыв ветра, дождавшегося смерти барона, сорвал с петель ставни и пронесся ураганом по залу, перепутав черные локоны.

Девушка, подобная разъяренной богине, вступила в права наследования.

— Я не должна тебе ничего, мой отец заплатил сполна, — при этих словах на ее губах впервые мелькнула тень злой улыбки, — нам нет нужды ничего делить. Уходи мирно, и я пообещаю никогда не вставать у тебя на пути.

Фантом долго не отвечал, тщательно обдумывая ее предложение, взвешивая его на одном ему понятном мериле весов. Наконец, он легко, почти незаметно кивнул.

Вскоре он оседлал коня и покинул замок так же неприметно, как прибыл.

В городе шептались, что девушка приняла титул вместе с угодьями, но ничего на своих землях не меняла и управляла ими как барон до этого. Люди все также пропадали, но по иным причинам и немного реже. Однако мало кого волновала судьба подневольных крестьян.

О том, оставил ли дочь вампира в живых Фантом специально, выбрав меньшее из зол, или его просто не волновало наследие барона, история умалчивает. Сам он о дальнейшей судьбе девушки не стремился узнать.

Может, Фантом считал, что старый вампир заслужил плохого конца.

Или его совсем не интересовали мирские дела, не связанные ни со старыми, ни с новыми богами.

— Я еще не так могу!

Мальчишка подбросил ножик опять, не глядя, и повернулся, чтобы его поймать. Но вместо этого уперся лицом в мрачную фигуру, нависшую над ним. Ножик упал под ноги. Мальчишка медленно поднял подбородок и посмотрел на мужчину, завернутого с ног до головы в длинный плащ, заградившего собой солнце. Голову покрывала широкополая шляпа, отбрасывавшая тень на бледное на лицо.

От неожиданности мальчишка ступил назад, испуганно уставившись на острый, обтянутый кожей подбородок.

— Ч-чего вам?

Девочка закрыла глаза ладонями и заплакала. Мужчина не удостоил ее и взглядом.

В прорезь плаща белым пауком пролезла кисть руки. Костяшки выступали так сильно, что казалось, что человек целиком состоит из костей и кожи без грамма мяса или мышц. Палец с заостренным ногтем указал вверх по улице в сторону заколоченных монастырских ворот. Мальчишка недоуменно моргнул.

— Нет там никого, монахи померли все той зимой. Пожар был.

Палец очертил знак вопроса в воздухе.

— Немой что ль?

Мальчишка вдруг перестал бояться, да и девочка больше не плакала, лишь хлюпала носом. Важно нахохлившись, он выпятил нижнюю губу.

— Из монастыря один живой остался. Он теперь кладбище сторожит, вообще оттуда-сь не выходит.

В костлявых пальцах сам собой появился медяк, подпрыгнул и упал рядом с ножичком. Мальчишка наклонился за монетой, а когда поднялся, незнакомца и след простыл. Только девочка вдруг вновь залилась слезами. Позже она сказала, что мужчина растворился в воздухе, но мальчишка ей не поверил. Она всегда любила приврать.

~

Деревянная ограда покосилась: к домику сторожа вела узкая тропа, петлявшая между елями. Колючие иссохшие ветки хрустели под носами тяжелых сапог, плащ волочился по земле, собирая иглы на подол.

Молодой монах в коричневой рясе копал во дворе. Его лоб и виски были выбриты, а от макушки, согласно обычаю, спускалась туго заплетенная черная коса.

Монах заметил мрачную фигуру издалека, оперся на черенок лопаты и, нахмурившись, поднял небесно-голубые глаза на мужчину. Тот остановился у края вскопанной земли. Порыв ветра тронул полы шляпы, однако тень на лице не шелохнулась.

— Здесь редко бывают гости. Местные боятся кладбища, а приезжих оно не интересует. Откуда ты, путник, и чего ищешь?

Складки плаща распахнулись на мгновение, когда мужчина бросил медальон в руки монаха. Монах неловко словил его в ковш ладоней, лопата осталась стоять в одиночестве, вгрызшись в неглубокую яму.

Монах пристально вгляделся в медальон. На золотой подложке был выгравирован череп с рубиновыми вставками в глазницах, по краю вязью выбита надпись: “От крови и плоти”.

Рука дрогнула, и медальон вместе с цепочкой полетел вниз, вновь оказавшись в хищных пальцах. Мужчина в плаще за один вдох оказался на расстоянии шага от монаха, и тот, силясь унять трясучку, поднял затравленный взгляд.

— Я знаю, кто ты, — сипло пробормотал он, — ты Фантом.

Мужчина склонил голову набок, не отрицая, но и не подтверждая. Костлявая ладонь развернулась, будто давая право называть этим именем.

Темная туча, шедшая с горизонта, окончательно поглотила солнце. Монах страшно побледнел. Покачнувшись, он схватился за черенок и только так удержался на ногах.

— Значит, это правда. Один из них пробудился.

Фантом полукивнул — шляпа зачерпнула ветер полями. Монах скоро высвободил из-под рясы крест, поцеловал его и торопливо зашептал: “Господи, спаси и сохрани”.

Повторяя так, он бросился к дому. Фантом ждал. Монах вернулся, на ходу затягивая узел на крупной, набитой скарбом сумке.

— Я никогда не думал, что это выпадет на мою судьбу. Но больше никого не осталось… Я не готов, Господи помилуй, совсем не готов!

Стараясь не оглядываться, он побежал по дорожке. Фантом последовал за ним, держась на небольшом расстоянии и не прилагая никаких усилий для того, чтобы не отставать.

Кладбищенская тропа разделилась на две: по одной Фантом пришел к монаху, по другой они двинулись сейчас. Она в обход деревни уводила к башням монастыря. Ели кругом нее росли так плотно, что их ветви цеплялись за одежду монаха, то и дело намертво приставали лапами к его рукавам, но Фантому все было ни по чем. Его хвоя будто бы избегала.

Башни монастыря обрубленными пальцами хватали небо, щерясь из внутреннего двора. Арочные ворота из кованого железа запирал увесистый амбарный замок, да не один, а несколько.

Монах трясущимися руками перебрал ключи, пару раз ронял связку, а Фантом стоял, не двигаясь и не дыша. Осенние листья, гонимые западным ветром, в страхе огибали монументальную фигуру: ни один его не задел.

Внутренние стены украсила битая мозаика. В ней еще угадывались отголоски легендарных сюжетов: король восходит на трон, борется со змием, подчиняет новые земли; однако картинки сильно стерлись, и по большей части вместо них выглядывала каменная кладка.

— Сюда.

Монах провел гостя через главный зал, когда-то пышный и богатый, ныне совершенно забытый, и двинулся в сторону келий, но до них не дошел и свернул в коридор с маленькой неприметной лестницей. Там он поджег факел и спустился в подвал, заканчивавшийся новыми воротами без замка, но с диковинной арабеской из хитросплетения цифр и букв забытого языка. В середине ее зияло круглое отверстие.

— От крови и плоти.

Густой и низкий голос Фантома заставил монаха тревожно подскочить, пока тот прикладывал медальон в отверстие.

Рубины замерцали, из краев арабески появились золотые усики, которые схватили медальон и крепко зажали его, впечатав в дверь намертво. Внутри что-то щелкнуло — и с гудением дверь припала назад и вниз, отворив путь в подземный зал.

Четыре столпа подпирали своды пещеры, вымощенные мрамором с изображением лиц на нем. Монах зажег факелы на колоннах, по одной на каждую, и большую чашу посередине — огонь весело затрещал на сухих поленьях.

Мягкий дым с травяным запахом, поднимаясь, окутывал мраморные стены, и лица в неверном свете огня оживали. Они отражали злобу и ярость, удовольствие и наслаждение.

Они смотрели на Фантома.

— Это здесь.

Чуть запыхавшись, монах водрузил факел в крепление у кафедры ближе к дальней стене. На ней покоилась увесистая книга в кожаном переплете, на обложке — такой же череп, как на медальоне.

Монах, забывший страх и выглядевший крайне заинтересованным и возбужденным, с благоговением коснулся книги и раскрыл ее. Со страниц слетела пыль, ворохом мух метнулась к огню.

— Так… — он прокашлялся и взглянул на Фантома прямо, чего до этого старательно избегал, — чья голова пропала?

Каждый шаг Фантома отдавался в этом подвале грубым и сильным звуком, будто камни втаптывались в саму землю. Лица на стенах в неудовольствии морщились на нарушителя тишины, если бы могли, сорвались бы и бросились на него, содрали кожу живьем.

Фантом приблизился к книге и повелительно опустил ладонь на нее. Его рука была больше, чем у монаха, и значительно шире.

Страницы зашелестели под пальцами, зажив своей жизнью. Листы встрепенулись и быстро-быстро запереворачивались, пока не остановились на рисунке черепа в высокой короне, венчанной звездой. Из-за спины выдавалась длинная и тяжелая девичья коса, будто приклеенная к кости.

— Она, — охнул монах и отступил в благоговейном ужасе.

Фантом повернул к нему свое лицо, едва ли отличное от тех, что висели на стенах, и монах, вспомнив себя, быстро закивал:

— Да, да, я знаю, где это. Я все принесу.

И со всех ног кинулся из подвала.

С каждым шагом Фантома за его спиной гасло по факелу. Когда все потухли, лица на стенах загудели, зашептались; их расплывчатые очертания вытянулись вместе с дымом, грозясь достать челюстями плащ. Но дверь захлопнулась, медальон лег в костлявую ладонь.

Хищники на сегодня остались без пищи.

Солнце выглянуло из-за туч, в главный зал бесцеремонно ввалились лучи, разукрасив мрак красно-синими пятнами от мозаики, осеребрились пылью скамьи.

Фантом остановился в глубокой тени, и только острый белый подбородок напоминал о его существовании.

Когда монах вбежал с корзиной, наспех заполненной свечами и бинтами, он не сразу увидел Фантома и от страха чуть не выронил ношу.

— Господи, пощади! — сдавленно пискнул он, взявшись за работу.

Свечи образовали пентаграмму, идеально повторявшую рисунок потолка. Монах проложил дорожку между ними вымоченными в спирте бинтами — резкий душный аромат заполнил зал — и зажег свечи по кругу, после чего вошел в самый центр пентаграммы и сел, молитвенно сложив ладони.

Последовала долгое обращение к Богу, сразу за ним монах вытащил из-за пояса кинжал и располосовал ладонь с хныканьем.

Багровые капли скатились по ладони, упав на пламя свечи, зажженной посередине. Огонь два раза вспыхнул — и пламя взвилось на остальных свечах, перекинулось на бинты. Оранжево-желтая стена вознеслась столбом до потолка, заключив монаха в прутья непроходимой клетки.

— Лорд, взываю к тебе! Открой путь к мятежной душе, дай упокоить ее ради пришествия мира!

До того кроткий и пугливый голос загремел набатом. Он эхом отразился в сводах, разнесся далеко, раскрутился. Ему вторил ветер за окном, стекла жалобно зазвенели.

Зал заполнили тени. Кусок за куском они отрывались от углов, проемов и ниш и бесформенными созданиями восседали на скамьях, послушные строгой, но ясной лишь им одной очереди. Пламя не освещало их, и абсолютная чернота внутри этих странных облаков оставалась нетронутой.

Когда тени заняли свои места и не осталось ни одного иного куска тьмы во всем зале, тогда Фантом вышел к пентаграмме и поднял медальон.

Духи зашептались. Ропот, подобный шороху камышей тихой ночью, прополз по головам, глушимый беснующимся снаружи ветром. И, наконец, зазвучал хор.

Нельзя было сказать, откуда он идет, словно бы разом со всех сторон и ниоткуда одновременно. Но звучал он ясно, его голоса сплетались в песню на забытом языке. Том самом, вязь которого опутывала арабеску.

Послушный насыщенный звук сворачивался, расплывался, пока стекла не лопнули. Посыпались осколки витражей, яростные вихри спеленали его, слились с ним. Вместе они с силой раздули огонь — и раздался протяжный крик.

Обуянного огнем монаха подняло в воздух, сложило почти пополам. Нечто древнее и злое светом вошло в его глаза.

На стене пламени проступило чужое лицо, искаженное яростью: прекрасная женщина в короне и с увесистой косой на плече. Ее рот исказил гнев, ее глаза желали мести — крик ее слился с монашеским.

Призрачный рот поглотил его. Огонь развернулся до пределов зала и проломил стены, снес свод, вырвался в серое тучевое небо до дворовой ограды. Там, подчинившись наложенным печатям, замер.

Женщина вновь взвыла: древние чары держали ее крепко.

Тогда она подняла монаха, обернула его в пламя, облепила собственной призрачной фигурой, сделав сердцем нового существа. И, великолепная, вознеслась головой над упавшими стенами, готовая встретить Фантома лицом к лицу.

Ждал встречи и он.

Меч выскользнул из ножен гладкостью, отразив клинки пламени. Они заплясали на нем переписью оттенков, разрослись кровавыми лепестками, вобрав в себя монастырь и окружение.

Хор теней усилился. Их песня взвилась над дымом и достигла самого неба, завихрившегося пылевыми облаками.

Алое платье перьями искр облепило женскую фигуру, нависло виноградными гроздьями на браслетах запястий. В ее руках развернулись калейдоскопом веера. Она выдернула рубиновую спицу из веера и швырнула ее в Фантома. Спица, на лету становясь все больше, добралась до цели копьем-молнией, вонзилась в скамью и раздробила ее в щепки.

Плащ летучей мышью метнулся за плечами, когда Фантом с легкостью ушел вправо, избежав расправы.

Королева, а то была именно она, уже отвернулась, но глянула через плечо, услышав звук лопнувшего дерева. Ее красивые глаза широко распахнулись от возмущения, голос загремел, перекрыв хор.

— Что? Кто посмел избежать моей кары?

Она повела рукой, петли веера сложились и развернулись — уже целыми. Еще одна игла вырвалась из него и вновь пронзила лишь то место, где недавно стоял Фантом, не зацепив и клочка его плаща.

— Я, Седьмая королева, приказываю тебе умереть!

Она сорвалась на визг, пламя вкруг нее окрасилось лиловым. Спицы полетели как стрелы: они падали стеной, силясь накрыть Фантома, но каждый раз он неуловимо ускользал.

Уцелевшая мозаика сыпалась цветным дождем, каменные стены крошились и разлетались на куски. Упала одна из башен, надсадно заревели врата, на которые обрушился гнев мертвой королевы, но Фантом был все так же недосягаем для нее.

Лишь однажды ее игла пронзила шляпу — и та осталась пригвожденной к земле, открыв ужасающий, белеющий в ночи череп.

— Ты, чья власть угасла, не имеешь права пробудиться.

— Да кто ты такой? Почему ты еще жив?

Она взмахнула веером, опустив его низко — по зубцам монастырских стен пробежал огонь.

Не боясь его, Фантом вскочил поверх костяного остова, побежал по нему как по пламенеющей арене, взбираясь все выше, пока не перескочил на запястье королевы.

— Грязная букашка!

Она затрясла рукой, но Фантом ловко перескочил по костяшкам на вторую руку, а оттуда на предплечье.

Он орудовал мечом без устали. Там, где клинок касался кожи, разветвлялись иссиня-белые порезы. Они ледяными сорняками прощупывали пылающее тело, их корневища неустанно углублялись, понемногу подкрадываясь к сердцу. Кроткие лазутчики инеем крали тепло, замедляя движения королевы.

— Ты должна вернуться в царство предков и упокоиться. Тебе нет места среди живых.

Ее взмахи стали медленнее, протяженнее, и уже не доставали даже одним огненным языком Фантома.

— Не смей указывать мне! Я здесь указ!

Звезда в ее короне блеснула рубином, занялась — и залила малиновым светом небеса.

Все окрасилось в бордово-коричневый. С красных словно обугленные птицы облаков повалились хлопья пепла. Достигая земли, они шипели и рассыпались осколками.

— Ты правила по чести и заслужила достойную смерть. Я дарую тебе избавление от позора стать марионеткой тьмы. Ты вновь возляжешь под саванн и станешь невестой смерти.

Ее коса развернулась сотнями змей. Все они взвились над головой, шипя, грозя, бросаясь на Фантома. Каждая впивалась в его след, но кусала только руку собственной госпожи, в то время как Фантом взбирался выше и выше.

Вот, он достиг ее ключицы. Одним прыжком преодолел путь до уха, уцепившись за его мочку, качнулся и вспрыгнул на лоб — а там добрался до короны.

— Ты что творишь? Не смей! Нет!

— Так усни же. Я освобождаю тебя.

В последний раз обернулась Седьмая королева в бессильной попытке сбросить надоедливую букашку; в последний раз пламя обуяло разрушенные стены монастыря, собралось лучами в одной точке и достигло небес. А после лезвие пробило рубиновую звезду на короне — и ослепительный свет залил развалины.

Королева вскинула руку, словно пыталась зацепиться за низкие облака когтями, но ее пламя потухло: его поглотил лед, смел изморозью и заключил в белоснежную статую.

С секунду царила звенящая тишина — хор не пел и ветра не бушевали — после всплеском тысячи колокольчиков гигантская фигура рассыпалась в блестящую пыль.

Заключенный до того монах выпал из груди королевы, и Фантом подхватил его, в прыжке спустив на землю и не дав разбиться; уложил на пепел.

Монах очнулся, но его тело принадлежало не ему.

— Когда я открыла глаза, я увидела небо, — голос Седьмой королевы, тому слабому остатку духа, который еще повелевал чужой душой, — и я подумала, что никогда не видела ничего красивее.

Вздох сорвался с губ вместе с призрачным лицом, поднявшимся над телом. Тени, стянувшиеся из зала и ставшие кругом монаха, вновь запели. Их песня обволокла королеву кольцом нерушимых уз.

— Я тоже, — обронил вдруг монах своим голосом, — не знал ничего красивее.

Их незримая связь обернулась серебряными цепями, задрожала кристаллами снега. Их души слились.

— Упокойся с миром.

Фантом поднял меч — и отрубил голову монаха.

~

Черный как ночь скакун забирал копытами по еловому настилу. Укутанный в безразмерный плащ с головы до ног, всадник прятался от заходящего солнца под широкополой шляпой, из которой будто вызов торчало ярко-красное, почти огненное перо.

Одноглазый мальчишка смотрел на всадника, раскрыв рот. Поравнявшись с ним, Фантом затормозил и скинул кошель с золотом.

— Кладбищу нужен новый сторож.

Ответить мальчишка не успел: конь сорвался с места. Но, еще даже не подобрав кошель, которого так желал, мальчишка в ужасе замер, уставившись на седло, пронесшееся перед глазами.

В такт ходу по конскому боку стучала привязанная голова с длинной косой, которую всадник вез на замену пропавшему черепу.

В ее ярко-синих глазах отражалось небо.