Отношение осталось прежним по структуре, но персонифицировалось иначе - не через частного собственника, а через партийно-государственный аппарат, контролирующий распределение общественного продукта без формального титула собственности на него. Иштван Месарош в книге «По ту сторону капитала» проводит именно это различение - между капиталом как формой общественного метаболического контроля и капитализмом как его частнособственнической исторической разновидностью: пала только частнокапиталистическая оболочка, но не сама логика подчинения труда внешней ему цели. Похожую логику развивают и другие теоретики «нового класса» второй половины XX века, ищущие корень господства не в собственности как таковой, а в разделении труда на исполнительский и распорядительный - пока это разделение сохраняется как иерархия, воспроизводится и страта, монополизирующая распорядительную функцию, вне зависимости от того, называть ее классом, кастой или бюрократией в узком смысле.

Отсутствие юридического титула у этой страты не стоит принимать за аргумент против ее классовой природы - скорее наоборот. Фактический контроль над распределением прибавочного продукта можно рассматривать как субстанцию собственности, а юридическую форму - лишь как ее историческую оболочку, которая держится ровно до тех пор, пока держится политическая конструкция, ее сдерживающая. Крах СССР дает этому эмпирическое подтверждение: номенклатура не нуждалась в юридическом титуле, чтобы фактически распоряжаться прибавочным продуктом, но как только политические ограничения в 1991 году пали, тот же самый слой директоров, министров и партийных функционеров конвертировал фактический контроль в частную собственность практически без разрыва в составе бенефициаров. Такая скорость и бесшовность конвертации плохо объяснима, если считать советскую бюрократию лишь администратором чужой, общенародной собственности - и хорошо объяснима, если видеть в ней класс, чей контроль над распределением уже был собственностью по существу, просто дожидавшейся снятия юридического запрета на собственную легализацию.

Здесь встает и другой вопрос - была ли отчужденность труда в СССР специфически капиталистической или отчуждением вообще, в более широком смысле. Шарль Беттельхейм в «Классовой борьбе в СССР» настаивал на этом различении в пользу первого варианта: пока в экономике сохраняются деньги, зарплата, хозрасчет предприятий и товарный обмен между ними, сохраняется и форма стоимости - а вместе с ней специфически капиталистический характер отчуждения, а не абстрактное угнетение вообще. Бюрократия управляла не просто трудом и распределением в натуральной форме, а стоимостными агрегатами, и закон стоимости продолжал действовать, пусть и в деформированной, административно опосредованной форме. Это смыкается с тезисом теоретиков государственного капитализма о том, что советское государство выступало коллективным нанимателем и коллективным капиталистом одновременно - и добавляет к вопросу об агенте отчуждения вопрос о его форме: советский рабочий был отчужден не вообще, а именно как продавец рабочей силы в системе, где сохранялись стоимостные категории капитализма при устраненном частном собственнике.

Показательно применить к этому результату методологию самого Ленина. В "Что делать?" он утверждал, что пролетариат, предоставленный себе, способен выработать лишь тред-юнионистское сознание - бороться за улучшение условий продажи своей рабочей силы, но не за снятие самого отношения продажи, поэтому требовался авангард извне, партия профессиональных революционеров, снимающий отчуждение структурно. Но то, что получил советский рабочий фактически - гарантии занятости, бесплатную медицину, распределительные блага - по структуре и есть тред-юнионистский результат: условия продажи отчужденного труда улучшились, само отношение отчуждения снято не было. Инструмент, который должен был преодолеть тред-юнионизм пролетариата, сам институционализировался как новый администратор того же отношения, которое обещал снять.

Стоит сразу оговорить границу этой аналогии. Уступки при капитализме вырываются классовой борьбой на конкурентном рынке труда - это давление снизу на собственника, вынужденного идти на компромисс под угрозой потери прибыли или стабильности. Советские социальные гарантии устроены иначе - они не вырывались борьбой против нового эксплуататора, а встраивались сверху как элемент легитимации самой бюрократической власти, условие ее воспроизводства. Сохранение отчуждения в советском случае - не повторение классовой борьбы в новых декорациях, а воспроизводство структуры отчуждения через принципиально иной механизм ее легитимации.

Критерий пролетарской позиции, взятый через отчуждение, а не через собственность, оказывается более устойчивым аналитическим инструментом, потому что не зависит от конкретно-исторической формы, в которую облекается контроль над прибавочным продуктом. Это открывает путь к анализу посткапиталистических формаций без обязательной привязки к вопросу о юридическом титуле - и одновременно ставит условие перед любым проектом снятия капиталистического отношения: снятие частной собственности само по себе не гарантирует снятия отчуждения, если сохраняется иерархическое разделение труда на распорядительную и исполнительную функции.