Солнце стояло в зените налитое, густое, будто желток, и выбеливало небо до рези в глазах. Воздух дрожал над ячменным полем, пропитанный запахом сухой земли, полыни и едкого крестьянского пота. Бран вёл серп ровно, без суеты, привычно срезая колосья; мозолистые ладони чувствовали каждую дрожь черенка, а натруженная спина ныла честной, понятной болью. Рядом, не разгибаясь, шли другие: старый Олаф с рыжей бородой, в которой застряла мякина, молчаливая Бирта, трое парней-батраков.
Идиллия рухнула в один миг. От оврага, где дорога ныряла в колючий кустарник, донёсся захлёбывающийся крик. Все разом обернулись. К полю, вздымая клубы жёлтой пыли, летел Тибальт - сын мельника, босой, в прилипшей к телу рубахе. Он не бежал, а падал в бег, спотыкаясь, хватая ртом воздух. Добежав, рухнул на колени прямо в стерню, и его тотчас вывернуло желчью. Лицо мальчишки было белее молока.
Беда… прохрипел он сквозь слёзы и слюну. Барон… наш барон предал корону! Готовил переворот, тайно сговаривался с южными лордами! В замке уже не его стяги, а королевские штандарты с алым львом. Они идут сюда. И у них приказ…
Тибальт всхлипнул и выговорил, будто сам не верил в эти слова:
Всех, кто на земле изменника, казнить. Деревню под корень. Мужиков, баб, детей. Мы для них больше не люди, а имущество предателя. А за предательство огонь и сталь, в надзи..., в надзи..., в... Тибальд начал реветь, больше не смог выронить ни слова
Солнце, ещё минуту назад ласковое, словно ожесточилось, налилось алым, хищным оттенком. Старый Олаф сглотнул и машинально потрогал шею, будто на ней уже смыкалась пеньковая петля. Бирта медленно села на землю, кто-то из парней начал пятиться назад, словно от края внезапно возникшей пропасти.
Мир больше не был полем с созревшим ячменём и честным трудом до заката. Мир сжался в чёрную точку, где есть приказ чужих людей, есть два десятка обречённых душ и есть короткий срок, пока конный разъезд не вошёл в околицу.
За что? выдохнула Бирта, сжимая серп побелевшими пальцами. Мы ж и знать не знали про заговоры. Мы землю пахали, подати платили…
Мы имущество, глухо обронил старый Олаф, и в его голосе не было и тени надежды. А имущество изменника милосердию не подлежит. Чтобы дрожали, чтобы трижды думали, бунт затевая.
Бран оглядел товарищей: бледные лица, трясущиеся руки, серпы, прижатые к груди, как святые кресты. Где-то далеко за холмами ему почудился металлический лязг то ли гром, то ли дробь копыт королевского отряда. В носу, вытесняя запах скошенной травы, уже стоял едкий, горький дух гари.
Сколько у нас времени? спросил Бран. Голос звучал тихо.
Говорили… до заката здесь будут, выговорил тот. Разведчики вперёд пойдут. А основные силы позже и убьют нас.
Крестьяне сгрудились вокруг, лица белые. Бран медленно выпрямился, вытер лезвие серпа о штанину, но пока молчал. Вокруг уже зашептались, предлагая, споря:
1. Старый Олаф, потирая поясницу, кивает на поле:
«Продолжим работу. Может, обойдётся. Не про нас писано, мы ж простые пахари, кому мы нужны? Их гнев на барона, а мы земля, мы незаметные…»
2. Бирта, стиснув серп, указывает в сторону Чёрного леса:
«Там старая шахта у Мшистого оврага глубоко, темно, никто не найдёт. Укроемся, переждём, пока уйдут. Главное взять факелы и еды…»
3. Один из батраков, молодой и горячий, сжимает черенок вил:
«А чего прятаться? Разведчиков-то сперва вышлют встретим их у брода, как рыцари! Отобьём, заберём коней, тогда и уходить легче…»
Другой, бледный и трясущийся, машет в сторону южной границы:
«Бежать! Прямо сейчас, через лес, к соседней провинции. Там другой барон, будем у него работать, примемся батрачить хоть за хлеб, зато живые…»
Бран переводит взгляд с одного на другого. Серп в его руке перестал быть просто крестьянским инструментом. Решать сейчас.