mayiak

Я начала тихо канючить, что родители на работе, а папа вообще в командировке. В командировку я отправила его мысленно, чтобы лишний раз не представлять его расстроенное лицо.

Подключилась Галька. Все также, по-дурацки вертя башкой, она принялась убеждать парикмахершу, что моим родителям совершенно все равно на меня и мою будущую прическу. Подруга еще что-то горячо тараторила и мастер наконец сдалась.

Отрезав волосы, парикмахер аккуратно сложила их в пакетик и протянула мне.

- Не выбрасывай, может потом шиньон сделаешь, - задумчиво сказала она напоследок.

Мы с Галькой выскочили из парикмахерской и, хохоча, забросили мои волосы в мусорный контейнер.

Ветер приятно развевал короткие пряди.  Еще нужно было забежать в магазин и купить пластинку с Modern Talking.

Впереди было почти три месяца лета.

Папа не разговаривал со мной неделю.

Но мы не жаловались: цена аренды нас устраивала, а жить в общежитии в те девяностые годы было куда хуже и опаснее.

Все же однажды хозяева объявили, что собираются продать квартиру и попросили освободить ее в ближайшие пару месяцев.

Найти жилье по нашему бюджету было нелегко. Мы опрашивали знакомых и даже соседей по дому. Репутация у нас была безупречная: шумных компаний не водили, жили тихо, учились, не пили и не курили. Одна из соседок-бабушек, сказала, что ее подруга ищет спокойных квартирантов и пообещала нас познакомить.

Именно в тот злополучный весенний день, Иннка, недавно отметившая свой двадцать первый день рождения, впервые получила талоны на водку и сигареты и зачем-то срочно их «отоварила». Может быть, потому-что эти товары не требовали холодильника, а может по другой причине. И почему-то именно тогда мы решили протестировать новые талоны.

На улице было тепло, поэтому месячный запас «талонного» мяса предусмотрительно пожарили. Отварная картошка, щедро политая таким же резервом сливочного масла, стояла на столе, рядом с бутылкой водки. Сигареты и спички лежали наготове.

Мы, две неопытные дурочки, начали свой «пир».

Водка нам не понравилась, на вкус она была противной и пить ее приходилось быстро, чтобы не ощущать обжигающую резкость. Зато мясо и картошку мы съели мгновенно.

Дело дошло до сигарет. Мы распечатали пачку и приступили к делу. У меня ничего не получалось – я кашляла и задыхалась. А вот Иннка выглядела «по-заграничному» - закинув ногу на ногу и держа сигарету в красивых руках она уверенно выпускала дым и ее зеленые глаза, светились туманно и загадочно. Я тихо завидовала и решила повторить попытку позже.

И вдруг Иннкины глаза округлились от ужаса.

- Бабушки… - прошептала она.

Я сидела спиной к окну, но, обернувшись, успела заметить нашу соседку- протеже с подругой. Раздался стук в дверь и мы, растерянно переглянувшись и слегка пошатываясь поплелись открывать.

- А это мои девочки! – радостно объявила наша соседка

- Не пьют, не …курят – продолжила она растерянно, и ее фраза повисла в густом облаке сигаретного дыма.

Плохо помню, как мы попрощались, но с тех пор соседка перестала с нами здороваться.

Через месяц мы сняли комнату, но часто вспоминали наше житье-бытье в той холодной, «тараканьей» квартире.

А курить я так и не научилась.

- Они даже на мой разряд по боксу не посмотрели - сокрушался Серега.

Помолчали.

- И Анька туда-же. - вдруг грустно продолжил Серега. - Ушла к этому Витьке. Ладно бы мужик стоящий, а этот…бабок на рынке обдирает.

Друзья опять замолчали. С моря тянуло сыростью и прохладой.

- Слушай, Венька… - вдруг оживился Серега, и улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой сходили с ума все девчонки Красноводска. - Я придумал!

План был простой. Откладывать не стали.

Витьку нашли на рынке. Он что-то втолковывал маленькой глуховатой старушке. Та удивленно переспрашивала. Витька злился, снимал блестящую милицейскую фуражку, вытирал пот платком и начинал сначала.

- Витек, разговор есть. Отойдем. – непринужденно предложил Серега.

Витек насторожился, но не спеша двинулся за друзьями, захватив с прилавка самое красивое яблоко.

…Как и предполагал Серега, за избиение милиционера при исполнении дали штрафную роту.

На фронт отправили одного Серегу.

Вениамина долго водили по кабинетам, что-то решали, ругались - и в итоге отослали в море. Механиков не хватало. «Все для фронта, все для победы».

Венька спорить не стал.

Писем от Сереги не было.

Венька пытался расспросить вернувшихся фронтовиков о штрафроте. Те отводили глаза.

Лишь один, седой, сминая пальцами уцелевшей руки недокуренную папиросину сказал коротко:

- Не жди. Не вернется. Штрафбат - это ад.

Но Серега вернулся.

Венька нашел его на рынке среди «самоваров» - инвалидов без рук и ног.

У Сереги не было ног.

После бани пили. Венька пытался заполнить тишину – что-то рассказывал, смеялся, о чем-то спрашивал, стараясь не замечать односложных ответов друга.

В голове, как набат, все время звучали слова того вояки: «Штрафбат - это ад».

Лишь однажды, когда Венька сообщил, что у него родился сын, Серега «ожил»:

- Как назвали?

- Юрка.

- Юрка… - повторил Серега - Хорошо.

И вдруг улыбнулся той самой фирменной улыбкой из прошлой жизни, по которой сходили с ума все девчонки Красноводска.

Теперь после каждого рейса Венька мчался на рынок. Пол зарплаты тратил на продукты для друга, сгребал и тащил его в баню, мыл, стриг, чинил одежду - сурово, надежно, по-мужски.

По миллиметру вытаскивал его из тоски и безнадеги, черного пьянства и страшных снов, где Серега что-то кричал и куда-то бежал, на своих еще ногах.

***

Так же сурово и надежно Венька обустраивал могилу друга. Скоротечное воспаление легких. Проститься не успели - один день Серега не дождался возвращения Веньки из рейса…

Мой дед, Вениамин Павлович Кононенко, не был на той войне.

Предательство ученика — это еще больнее. Это глубокое разочарование от того, что не только твои знания и усилия не были достойно оценены, но и часть твоей души ушла в никуда, вместе с верой и надеждой.

И главный вопрос: почему? Что это? Незрелость, лицемерие, зависть, гордыня, желание отделиться и самоутвердиться или влияние окружающих?

Что бы ни было. Учитель должен продолжать делиться светом и не распространять ненависть в мире.

Один из вас предаст Меня…

А еще помню «мороженный день» в Астрахани, когда мы проводили летний отпуск у бабушки. Бабушка как раз в это время обзавелась новым дедушкой и отправила его с нами, внуками, на прогулку. Детским чутьем уловив мягкотелость и уступчивость нового дедушки мы решили воспользоваться этим и восполнить весь годовой дефицит мороженого. За тот солнечный день мы съели его столько, что остаток отпуска провалялись с ангиной. Дедушку мы больше не видели. Надеюсь, он был отправлен в отставку бабушкой не из-за нас.

К тому времени мы переехали в Шевченко и уже ели настоящее мороженое. Не так часто, как хотелось бы, но помню то ощущение праздника, когда папа выдавал нам рубль, мы мчались на всех парах в Молочный магазин и покупали пять пломбиров на всю семью.

Став постарше, мы изредка ходили в кафе «Ветерок» и ели шарики мороженого в металлических креманках. Можно было заказать любимый десерт с добавкой - с орехами, сиропом или шоколадом. Я выбирала мороженое, посыпанное шоколадом. И так не хотелось уходить из-этого прохладного, обдуваемого со всех сторон «Ветерка»: бесконечно набирать в ложечку  нежный пломбир, вдыхать запах шоколадных стружек и растягивать удовольствие.

Не всегда мороженое было вкусным. Смена пионерского лагеря в городе Ставрополь подходила к концу, а я уже растратила все свои карманные деньги. Мы шли из лагеря в городской кинотеатр, и я с тоской думала, что все сейчас побегут покупать мороженое, а я буду стоять в стороне. Вдруг на асфальте я нашла десять копеек. Томатное мороженое, которое я смогла купить на эти деньги было… на редкого любителя. Этого любителя мне пришлось изображать всю дорогу, потому-то не хотелось признаваться ребятам, на их расспросы, что на вкус — это гадость. У первой же мусорки я тайно выкинула недоеденный стаканчик.

Через несколько лет, в Москве, я провалила вступительный экзамен в институт. Мы сидели на лавочке с другом отца, дядей Игорем, и заедали эту неудачу вкуснейшим московским эскимо. И я вдруг ярко ощутила - детство прошло. И это было немного грустно.

Тогда я еще не знала, что мы с мороженым вступаем в новые отношения: легкость и беспечность, связанная с этим лакомством, ненадолго исчезнут из жизни. Через пару месяцев я буду продавать мороженое у магазина «Достык» в родном городе и, как не странно это звучит, охладею к его неповторимому вкусу.

А потом, в студенческие годы, мороженое станет недоступным. И, как я не пытаюсь вспомнить вкус студенческого мороженого девяностых годов - ничего не получается. Но после института я наверстала "упущенное" - даже на скромную зарплату баловала себя и родных вафельными стаканчиками.

Не зря в древности мороженое считали лекарством. Я тоже спасалась им от изжоги во время беременностей и «лечилась» от души.

А недавно, пока я сидела в холле стоматологии после установки импланта, одна сочувствующая пациентка, радостно меня успокоила: "Зато Вам мороженое сейчас пропишут! Я сразу побежала и купила себе самое лучшее!" И сквозь добрые лучистые морщинки на лице женщины вдруг проступила веселая и озорная девчонка.

Действительно, в рекомендации, которую мне выдал врач значилось «Через полчаса поесть мороженое».

В нашей семье все любят мороженое. Когда дети были маленькие мы с мужем не жалели денег на покупку «морожки», особенно в отпуске. И так здорово было видеть эти счастливые перемазанные мордашки и липкие ручонки.

Пришло время, когда в моем отпуске уже взрослый сын угостил меня французским десертом. Мы сидели на ступеньках фонтана на площади Массена в Ницце. Светило солнце, проходили люди, а мы неспешно ели холодное лакомство, ни о чем не думая.

Мороженое – это не просто вкус. Это память о детстве, празднике, бесшабашности и беззаботности, которая возвращается к нам в любом возрасте, стоит только купить стаканчик пломбира.

Я стояла у окна и думала, какой же молодец этот парень- трубач.

Как же немного нам всем надо, чтобы зарядиться, отогреться, обнадежиться, растопить все усталое, злое и наболевшее. Просто музыка. Просто улыбающиеся люди рядом. Просто весна.

- А пойдемте перекусим!

На кухне уже суетились. Шеф щедро достал из заначки какие-то редкие баночки деликатесов – для клиентов, но сегодня для нас. Все быстро порезали, разложили и перебрались в конференц-зал.

Мы с Василисой, тогда еще совсем молодые, немного робели среди коллег - взрослых мужчин. Но постепенно включились в общую беседу.

Вдруг речь зашла о любви. Ее существование ставили под сомнение.

Забыв про стеснительность, мы с Васей горячо доказывали: любовь есть. И это счастье - любить и быть любимой.

Вячеслав Иванович, невысокий, лысый армянин, которого мы побаивались и над которым иногда подсмеивались, мрачно сказал, как отрезал:

- Нет никакой любви.

И тихо продолжил:

- В юности мне нравилась одна девушка в нашем селе. Я сходил с ума, когда ее видел. Все ее веснушки знал наперечет. Казалось - нет в мире никого лучше. Потом уехал в город на полгода. Вернулся… посмотрел - обычная девушка. Ничего примечательного. Через год женился на другой – спокойной, работящей. Был ли я влюблен? Нет. Живем хорошо, да и ладно.

В комнате стало тихо и … грустно. Лишь радио, включенное фоном, транслировало какую-то веселую бесхитростную песенку.

- Василиса, а пойдем-ка танцевать, – вдруг сказал наш водитель дядя Веня.

- А, пойдемте!  - легко откликнулась Вася.

И они вышли в центр комнаты.

Маленькая Василиса с ладной фигуркой, в длинном зеленом сарафане – гибкая и изящная - двигалась легко и задорно.  И дядя Веня – седеющий, чуть с брюшком, с доброй открытой улыбкой - танцевал сдержанно, но с тонкой и благородной самоиронией.

И было в их танце так много разного и так много примиряющего.

Дерзкая красота юности - с ее надеждами, мечтами и верой и спокойная зрелость – с ее опытом и великодушной снисходительностью.

…Конец рабочего дня.  В открытое окно врывается весна. Мне чуть за пятьдесят. Отчет не клеится. А любовь есть.