kkupriyan

После ванны горячей
В ухе услышав сердце
Не стук
Резиновый
Словно мячик
Бьется об килогерцы.

Желудочков непонимание.
Злые плевки в дно пятки,
Словно
Искусственное
Дыхание.
Кровь прячется в теплые складки.

Слепая печень и почки
Сверху и снизу смяты.
Как связанный
Тихий
Теленок.
С мухами на белых пятнах.

Нам надо поговорить.
О том, почему нас ждет холод.
И я
Перестану в нас
Жить.
Ведь я все время так молод.

Всю жизнь я стараюсь тянуться к чему-то. Оно мелькает в голове словно фантом. Оно точно возникает, это всегда чувствуется. И когда оно возникает, мир замирает. Но удержать это надолго мне до сих пор не удавалось. Иногда оно останавливается в каком-нибудь предложении, и тогда я говорю: «Да, я буду хранить эту мысль прямо перед глазами. Через призму этой мысли будет проходить весь внешний свет, попадая на влажные края мозга. И тепло всегда будет расплываться по рукам и ногам, прямо как сейчас. И я буду хотеть терпеть все, что мне не нравится, ради нескольких часов полного счастья. Даже не терпеть, я буду проживать это с любовью ко всему миру».

Это что-то тянется из неизвестности. Я думал о нем достаточно, и решил не называть это чужими именами. Но оно точно есть и мелькает в голове, оставляя безымянный след, будто комета. Будто бы я нашел дорогу. Точнее, будто любой маршрут - моя дорога. Но рано или поздно, почти всегда рано, это чувство исчезает.

Мне не дает покоя, что это сидит прямо в голове. Кажется, раз оно там, его можно достать и держать на цепи. Мб, я просто не научился этому.

Оно приходит, когда я смотрю, как моя девушка выходит из ванной в пижаме.

Оно приходит, когда кошка облизывает лапы, сидя под отворачивающимся сентябрьским солнцем.

Оно приходит, когда дед жмет мне руку.

Оно приходит, когда слова образуют красоту.

Оно приходит, когда музыка проходит сквозь кожу.

Оно приходит. И всегда уходит. Но я не хочу с этим мириться.

[ Первая часть ] (Спрятанный стул)

Глава 3

Трижды прокрутив замки по часовой стрелке, я стоял в тепле и крепко сжимал дверную ручку, постоянно поглядывая в глазок. Сон сегодня остался забытым, покоясь внутри подушки, накрытой цветным покрывалом. Дрожь понемногу спадала, разум очищался и, наконец, можно было все четко взвесить и решить, как отреагировать на уведенное.

Поначалу я все отрицал. Может, этот мужчина был не так маниакален? Может, из-за света синего фонаря все выглядело чересчур странно? Но как только эти лживые мысли смыкались в мозгу, образуя иллюзорную картину безопасности, в голове, нет, на стенах квартиры, будто освещенных ярким светом проектора вспыхивало до безобразия живое, гневное и безобразное лицо маньяка. Оно было настолько огромным, что заполняло все мое существо, стирая все знания и чувства, накопившиеся за жизнь.

Закурив сигарету и пододвинув поближе пепельницу, я открыл ноутбук и стал гуглить. Современные проблемы требуют современных решений, подумал я и разразился истерическим хохотом, понимая ничтожность своего положения. Конечно, может и стоило вызвать полицию, но, мне казалось, что, не имея на руках доказательств, а только пометки на дереве да стул, за психа они примут меня. И не очень хотелось ввязываться в эту историю. Я всегда был трусом, если уж по-честному. Когда смотришь со стороны- ты всего лишь наблюдатель, стоит вмешаться, все. Ты стоишь на стороне добра. Нужно много сил и смелости, чтобы быть на стороне добра, а если ты уверен, что тебя размажут спустя пять минут размахивания мечом света, лучше вообще не лезть.

Так я думал.

Биографии маньяков, исходящие из пикселей монитора пугали не так сильно, как то, отчего мои глаза закрывались сами собой, защищая рассудок. Все же, оттуда удалось почерпнуть информацию, которая впоследствии стала ключевой.

В своих интервью многие маньяки спокойно говорили о том, что прежде чем совершить свои первые убийства, они боролись с собой, держались, иногда годами, срываясь на чем-то другом.

Тысячи ужасающих мыслей под огромным давлением впрыснулись в мои уши, будто из шприца, они делали голову тяжелой, и их стало настолько много, что было невозможно выцепить что-то конкретное. Огромные сгустки страха, словно черви, копошились в мозгах и я запаниковал.

Так прошла ночь. Я все же ненадолго уснул на полу и проснулся весь в слюнях с онемевшей рукой. Нужно собираться на работу. Удивительно, но мысль не идти на работу даже не промелькнула между моих глаз, кроме момента, когда я обессилено упал, надевая туго зашнурованный ботинок без помощи ложки.

Путь до работы пролегал через светящийся и шумный город, поэтому, неспешно шагая, я на время забыл о маньяке, о начищенном стуле и изрезанном дереве. Все это казалось сном. Точнее, я назвал это сном внутри себя, чтобы найти спасение в неведении.

Солнце садилось, когда тихое шарканье моих шагов отразилось от родного подъезда. Я специально задержался на работе, но не сильно, чтобы успеть закрыть дверь изнутри до наступления темноты. Наведя кофе и закурив, снова почувствовав прочность бетонных стен, я решил наплевать на все и хорошенько выспаться. Но подушка с одеялом были холодны. Не тем приятным холодом, который вот-вот заполнится растекающейся теплотой от горячего тела, а холодом, от которого спирает дыхание и хочется вырваться, вдохнув полной грудью.

Ноги сами несли меня на открытую лестницу, я понимал, что не успокоюсь, если не узнаю, что будет дальше. Самое страшное – это ожидание. Ожидание удара из темноты, ожидание обволакивающего, словно раскаленный металл в глотке ужаса, готового в любой момент выйти из-за кустов, растущих позади твоего дома.

Схватив бинокль я, стиснув зубы, собрав те капли мужества, что у меня есть, и с силой прислонил его к глазницам.

В синеве фонаря одиноко блестели черные ножки стула. Ветви деревьев пытались схватить играющий с ними холодный ветер. По тропе лишь бодро просеменил рыжий бродячий пес.

Я выходил на лестничную площадку каждые двадцать минут до часу ночи. Стул пустовал.

Так продолжалось в течении всей недели. С девяти до часу, а иногда я высиживал до двух, никого. Собаки, редкие прохожие, но никто так и не свернул с тропы, сев на злосчастный стул.

Пятница.

Из-за отсутствия непосредственной опасности я начал выходить на открытую лестницу с чашкой кофе и сигаретами. Вроде как обычный парень, вышел покурить и запить дым. Мне казалось, что это что-то вроде маскировки. Мысль в некоторые моменты направлялась в места, отдаленные от стула и маньяка, поэтому внимание слегка рассеялось. Как и любой трус, почувствовав безопасность, я осмелел.

Клубок дыма, высосанный из третьей сигареты подряд, образовал облако причудливой формы и я засмотрелся. Но когда оно рассеялось, из-за недалекого горизонта резко появилась сначала голова, потом черный пуховик, а следом широкие штаны. Маньяк печатал следы ботинок на тропе, высоко приподнимая ноги, походка эта придавала ему еще большее безумие.

Я медленно, стараясь контролировать движения, перешел в угол и присел так, что край бетонной перегородки стоял у меня перед глазами. Холодные дужки бинокля обожгли глаза. В двух линзах отразились заколыхавшиеся ветви кустов, металлически блеснули ножки стула и две черные точки.

Чувствовалось, что маньяк стал еще свирепее, и что изнутри его разрывает какая-то яростно колеблющаяся сущность. Если бы она прогрызла дыру в его коже, то из зияющей раны наверняка пошла бы не кровь, а желтая и теплая лимфа. В этот раз мужчина сидел, выпрямив спину, точно привязанный. Он сразу достал бинокль и, медленно поднеся его к стеклянным глазам, начал скалиться в темноту синими зубами.

В этот момент я присел, так же как и в прошлый раз, но уже не с таким перетекающим через край страхом, ведь, несмотря на ужас происходящего, было понятно, что маньяк интересуется кем-то другим или чем-то другим. Практически сразу я поднялся. Мужик уже держал нож у ствола дерева и изредка легонько проводил по нему, что-то нашептывая, будто ведя размеренную беседу.

И тут он отвел бинокль от глаз. Зачесал длинные волосы назад и снова взглянул в две увеличивающие трубки. Вдруг он резко вскочил и начал втыкать нож в изорванный ствол. Раз за разом, все сильнее и сильнее. При всем этом его совершенно не было слышно. Умиротворенная тишина ночи спустилась на город, и только я один знал, что в нем на самом деле происходит. Ноги маньяка стояли словно столбы, только тело колебалось из стороны в сторону, нанося удары.

По тропинке, мимо черного стула пробегала тощая дворняга. Мужик заметил её. Мне хотелось крикнуть, чтобы собака рванула подальше от этого места, но слова в крике не стрельнули из моего горла. В голове на секунду вставилось 25-м кадром: мой громкий голос, после которого затихают даже сверчки, маньяк поворачивает голову и две маленькие черные точки в глазах-ромбах превращаются в длинные узкие сверла, проталкивающие мои глазные яблоки внутрь черепной коробки в мякоть мозга.

Собака остановилась напротив мужчины. Она обнюхивала воздух, словно подозревая. Пасть ее была открыта, и запахи протухшей еды вырывались оттуда с небольшим усилием, срывая слюни с языка. Мужик вышел на тропу, точнее он не ходил на ногах, он словно крутился колесом. Он спотыкался, облокачиваясь то на один кулак, то на второй, одновременно покручивая в сжатых кистях нож и бинокль. В конце маньяк остановился, задержал дыхание, стоя на четвереньках прямо перед псом, смотря совсем не на него, а куда-то вверх. Он поднес к глазам бинокль и вдруг мгновенно отбросил его в сторону, и, превратившись в немое равнодушное зло, загнал уже подавшейся к нему любопытной морде нож в брюхо.

Собака взвыла, попыталась убежать, но белая рука уже намертво обхватила её вокруг шеи. Показалось, что я слышал хруст костей. Маньяк вынул нож из напряженного борющегося тела. Он вытянул руку и рассматривал 15-ти сантиметровый заостренный красный кусок металла в свете синего фонаря, отчего казалось, что капающая с него кровь имеет фиолетовый оттенок. Переведя взгляд на стонущего пса, Маньяк, сжав зубы в улыбке, всадил ему нож в то же место настолько глубоко, что рука скрылась в брюхе по половину предплечья. Он поднял трепещущее тощее тело собаки над собой словно в кукольном театре.

Я отвернулся. Присел, облокотившись на холодный бетон спиной, и обхватил дрожащими руками голову. Визг раздавался на всю улицу, но казалось, что он сидит прямо в моих ушных раковинах. Было страшно. Я не знаю, что имеют в виду люди, когда говорят «по-настоящему страшно», но это был точно мой случай. В этот день я так и не поднял голову. Аккуратно приоткрыв дверь, сидя на корточках, я вернулся обратно в теплую комнату и уснул, беспокойно и оцепенело.

Всю ночь мне снилась собака, уснувшая в чаще желтого леса на черном стуле.

Суббота.

Проснувшись на полу туалета, я увидел перед собой растекшуюся и обветрившуюся рвоту, отчего мне снова захотелось обратиться к унитазу. Но желудок был пуст. Спазм поддался и ушел внутрь.

Образы вчерашней ночи сами всплывали в голове, думать ни о чем другом не получалось. Я ходил по комнате взад и вперед, куря сигареты и испытывая страх. Казалось, что маньяк сидит в соседней комнате и попивает кофеек. И стоит мне туда зайти, как он отложит газету, медленно вытащит ноги из под стула, и повернет шею в мою сторону. И лицо его будет таким... Лучше не видеть его лица.

Я хотел что-то предпринять, но не мог. Я злился на самого себя, за свою трусость. И все-таки я ничего не делал.

Понемногу наставал час, когда все вокруг начинало окрашиваться в черный цвет, будто бы по небу промчалась огромная каракатица и впрыснула в атмосферу свои чернила. Потому что ей тоже страшно. Поэтому в каждой точке пространства я теперь видел темноту, темноту, в которой сидит зло, сидит на черном блестящем стуле.

Сигареты закончились, и было нечем себя отвлечь. Взгляд забит в одну точку. Руки на голове. Голова на трясущихся плечах. Вмешаться не получалось, не хватало смелости, но не наблюдать я не мог. Интерес управлял мозгом, не полностью убитый страхом. Ноги вынесли меня на лестницу.

Оказавшись на открытом воздухе, я отрезвел. Будто пока я смотрел в одну точку, в течение всего дня организм копил силы, чтобы выплеснуть их в нужный момент.

Маньяка в бинокле не оказалось. Но по пожарной лестнице, закрепленной слева от меня, на боковой части дома, кто-то быстро поднимался.

Продолжение следует…