Спрятанный стул⁠⁠

[ Первая часть ] (Спрятанный стул)

Глава 3

Трижды прокрутив замки по часовой стрелке, я стоял в тепле и крепко сжимал дверную ручку, постоянно поглядывая в глазок. Сон сегодня остался забытым, покоясь внутри подушки, накрытой цветным покрывалом. Дрожь понемногу спадала, разум очищался и, наконец, можно было все четко взвесить и решить, как отреагировать на уведенное.

Поначалу я все отрицал. Может, этот мужчина был не так маниакален? Может, из-за света синего фонаря все выглядело чересчур странно? Но как только эти лживые мысли смыкались в мозгу, образуя иллюзорную картину безопасности, в голове, нет, на стенах квартиры, будто освещенных ярким светом проектора вспыхивало до безобразия живое, гневное и безобразное лицо маньяка. Оно было настолько огромным, что заполняло все мое существо, стирая все знания и чувства, накопившиеся за жизнь.

Закурив сигарету и пододвинув поближе пепельницу, я открыл ноутбук и стал гуглить. Современные проблемы требуют современных решений, подумал я и разразился истерическим хохотом, понимая ничтожность своего положения. Конечно, может и стоило вызвать полицию, но, мне казалось, что, не имея на руках доказательств, а только пометки на дереве да стул, за психа они примут меня. И не очень хотелось ввязываться в эту историю. Я всегда был трусом, если уж по-честному. Когда смотришь со стороны- ты всего лишь наблюдатель, стоит вмешаться, все. Ты стоишь на стороне добра. Нужно много сил и смелости, чтобы быть на стороне добра, а если ты уверен, что тебя размажут спустя пять минут размахивания мечом света, лучше вообще не лезть.

Так я думал.

Биографии маньяков, исходящие из пикселей монитора пугали не так сильно, как то, отчего мои глаза закрывались сами собой, защищая рассудок. Все же, оттуда удалось почерпнуть информацию, которая впоследствии стала ключевой.

В своих интервью многие маньяки спокойно говорили о том, что прежде чем совершить свои первые убийства, они боролись с собой, держались, иногда годами, срываясь на чем-то другом.

Тысячи ужасающих мыслей под огромным давлением впрыснулись в мои уши, будто из шприца, они делали голову тяжелой, и их стало настолько много, что было невозможно выцепить что-то конкретное. Огромные сгустки страха, словно черви, копошились в мозгах и я запаниковал.

Так прошла ночь. Я все же ненадолго уснул на полу и проснулся весь в слюнях с онемевшей рукой. Нужно собираться на работу. Удивительно, но мысль не идти на работу даже не промелькнула между моих глаз, кроме момента, когда я обессилено упал, надевая туго зашнурованный ботинок без помощи ложки.

Путь до работы пролегал через светящийся и шумный город, поэтому, неспешно шагая, я на время забыл о маньяке, о начищенном стуле и изрезанном дереве. Все это казалось сном. Точнее, я назвал это сном внутри себя, чтобы найти спасение в неведении.

Солнце садилось, когда тихое шарканье моих шагов отразилось от родного подъезда. Я специально задержался на работе, но не сильно, чтобы успеть закрыть дверь изнутри до наступления темноты. Наведя кофе и закурив, снова почувствовав прочность бетонных стен, я решил наплевать на все и хорошенько выспаться. Но подушка с одеялом были холодны. Не тем приятным холодом, который вот-вот заполнится растекающейся теплотой от горячего тела, а холодом, от которого спирает дыхание и хочется вырваться, вдохнув полной грудью.

Ноги сами несли меня на открытую лестницу, я понимал, что не успокоюсь, если не узнаю, что будет дальше. Самое страшное – это ожидание. Ожидание удара из темноты, ожидание обволакивающего, словно раскаленный металл в глотке ужаса, готового в любой момент выйти из-за кустов, растущих позади твоего дома.

Схватив бинокль я, стиснув зубы, собрав те капли мужества, что у меня есть, и с силой прислонил его к глазницам.

В синеве фонаря одиноко блестели черные ножки стула. Ветви деревьев пытались схватить играющий с ними холодный ветер. По тропе лишь бодро просеменил рыжий бродячий пес.

Я выходил на лестничную площадку каждые двадцать минут до часу ночи. Стул пустовал.

Так продолжалось в течении всей недели. С девяти до часу, а иногда я высиживал до двух, никого. Собаки, редкие прохожие, но никто так и не свернул с тропы, сев на злосчастный стул.

Пятница.

Из-за отсутствия непосредственной опасности я начал выходить на открытую лестницу с чашкой кофе и сигаретами. Вроде как обычный парень, вышел покурить и запить дым. Мне казалось, что это что-то вроде маскировки. Мысль в некоторые моменты направлялась в места, отдаленные от стула и маньяка, поэтому внимание слегка рассеялось. Как и любой трус, почувствовав безопасность, я осмелел.

Клубок дыма, высосанный из третьей сигареты подряд, образовал облако причудливой формы и я засмотрелся. Но когда оно рассеялось, из-за недалекого горизонта резко появилась сначала голова, потом черный пуховик, а следом широкие штаны. Маньяк печатал следы ботинок на тропе, высоко приподнимая ноги, походка эта придавала ему еще большее безумие.

Я медленно, стараясь контролировать движения, перешел в угол и присел так, что край бетонной перегородки стоял у меня перед глазами. Холодные дужки бинокля обожгли глаза. В двух линзах отразились заколыхавшиеся ветви кустов, металлически блеснули ножки стула и две черные точки.

Чувствовалось, что маньяк стал еще свирепее, и что изнутри его разрывает какая-то яростно колеблющаяся сущность. Если бы она прогрызла дыру в его коже, то из зияющей раны наверняка пошла бы не кровь, а желтая и теплая лимфа. В этот раз мужчина сидел, выпрямив спину, точно привязанный. Он сразу достал бинокль и, медленно поднеся его к стеклянным глазам, начал скалиться в темноту синими зубами.

В этот момент я присел, так же как и в прошлый раз, но уже не с таким перетекающим через край страхом, ведь, несмотря на ужас происходящего, было понятно, что маньяк интересуется кем-то другим или чем-то другим. Практически сразу я поднялся. Мужик уже держал нож у ствола дерева и изредка легонько проводил по нему, что-то нашептывая, будто ведя размеренную беседу.

И тут он отвел бинокль от глаз. Зачесал длинные волосы назад и снова взглянул в две увеличивающие трубки. Вдруг он резко вскочил и начал втыкать нож в изорванный ствол. Раз за разом, все сильнее и сильнее. При всем этом его совершенно не было слышно. Умиротворенная тишина ночи спустилась на город, и только я один знал, что в нем на самом деле происходит. Ноги маньяка стояли словно столбы, только тело колебалось из стороны в сторону, нанося удары.

По тропинке, мимо черного стула пробегала тощая дворняга. Мужик заметил её. Мне хотелось крикнуть, чтобы собака рванула подальше от этого места, но слова в крике не стрельнули из моего горла. В голове на секунду вставилось 25-м кадром: мой громкий голос, после которого затихают даже сверчки, маньяк поворачивает голову и две маленькие черные точки в глазах-ромбах превращаются в длинные узкие сверла, проталкивающие мои глазные яблоки внутрь черепной коробки в мякоть мозга.

Собака остановилась напротив мужчины. Она обнюхивала воздух, словно подозревая. Пасть ее была открыта, и запахи протухшей еды вырывались оттуда с небольшим усилием, срывая слюни с языка. Мужик вышел на тропу, точнее он не ходил на ногах, он словно крутился колесом. Он спотыкался, облокачиваясь то на один кулак, то на второй, одновременно покручивая в сжатых кистях нож и бинокль. В конце маньяк остановился, задержал дыхание, стоя на четвереньках прямо перед псом, смотря совсем не на него, а куда-то вверх. Он поднес к глазам бинокль и вдруг мгновенно отбросил его в сторону, и, превратившись в немое равнодушное зло, загнал уже подавшейся к нему любопытной морде нож в брюхо.

Собака взвыла, попыталась убежать, но белая рука уже намертво обхватила её вокруг шеи. Показалось, что я слышал хруст костей. Маньяк вынул нож из напряженного борющегося тела. Он вытянул руку и рассматривал 15-ти сантиметровый заостренный красный кусок металла в свете синего фонаря, отчего казалось, что капающая с него кровь имеет фиолетовый оттенок. Переведя взгляд на стонущего пса, Маньяк, сжав зубы в улыбке, всадил ему нож в то же место настолько глубоко, что рука скрылась в брюхе по половину предплечья. Он поднял трепещущее тощее тело собаки над собой словно в кукольном театре.

Я отвернулся. Присел, облокотившись на холодный бетон спиной, и обхватил дрожащими руками голову. Визг раздавался на всю улицу, но казалось, что он сидит прямо в моих ушных раковинах. Было страшно. Я не знаю, что имеют в виду люди, когда говорят «по-настоящему страшно», но это был точно мой случай. В этот день я так и не поднял голову. Аккуратно приоткрыв дверь, сидя на корточках, я вернулся обратно в теплую комнату и уснул, беспокойно и оцепенело.

Всю ночь мне снилась собака, уснувшая в чаще желтого леса на черном стуле.

Суббота.

Проснувшись на полу туалета, я увидел перед собой растекшуюся и обветрившуюся рвоту, отчего мне снова захотелось обратиться к унитазу. Но желудок был пуст. Спазм поддался и ушел внутрь.

Образы вчерашней ночи сами всплывали в голове, думать ни о чем другом не получалось. Я ходил по комнате взад и вперед, куря сигареты и испытывая страх. Казалось, что маньяк сидит в соседней комнате и попивает кофеек. И стоит мне туда зайти, как он отложит газету, медленно вытащит ноги из под стула, и повернет шею в мою сторону. И лицо его будет таким... Лучше не видеть его лица.

Я хотел что-то предпринять, но не мог. Я злился на самого себя, за свою трусость. И все-таки я ничего не делал.

Понемногу наставал час, когда все вокруг начинало окрашиваться в черный цвет, будто бы по небу промчалась огромная каракатица и впрыснула в атмосферу свои чернила. Потому что ей тоже страшно. Поэтому в каждой точке пространства я теперь видел темноту, темноту, в которой сидит зло, сидит на черном блестящем стуле.

Сигареты закончились, и было нечем себя отвлечь. Взгляд забит в одну точку. Руки на голове. Голова на трясущихся плечах. Вмешаться не получалось, не хватало смелости, но не наблюдать я не мог. Интерес управлял мозгом, не полностью убитый страхом. Ноги вынесли меня на лестницу.

Оказавшись на открытом воздухе, я отрезвел. Будто пока я смотрел в одну точку, в течение всего дня организм копил силы, чтобы выплеснуть их в нужный момент.

Маньяка в бинокле не оказалось. Но по пожарной лестнице, закрепленной слева от меня, на боковой части дома, кто-то быстро поднимался.

Продолжение следует…