hypothetical

Серебро февральской стужи

почернело, словно совесть.

Мы с зимой живём, не тужим,

не ругаясь и не ссорясь.

В образах застывшей лужи

облака летят, как птицы.

За окном весь мир завьюжен,

не успеешь спохватиться -

занесёт печаль воловья,

околдует полувзглядом.

Ляжет кот у изголовья -

должен быть ведь кто-то рядом!

На двоих и смерть - прогулка,

тихий сон у тихой речки,

хаты русская фигурка

и корчага сытной гречки...

Робко выглянет кукушка

и замрёт на полувздохе -

время всех берёт на мушку,

с ним бессмертным шутки плохи.

Запорошены кристаллы

наших душ за облаками,

чтобы тьме труднее стало

лапать жирными руками,

чтобы тем, кто смог проснуться,

разодрав шагрень потёмок,

солнце выпало на блюдце

и лизнуло как котёнок.

2013

Метелит ночь, густа, пуста...
Ору от чистого листа,
как вестовой, кто неспроста
вещает непрестанно.
Но если в уши всем кричать
сломав безмолвия печать -
не превозмочь ни чудь, ни чадь,
ни странностей Тристана.

Пусть всех странней ты здесь один,
пусть тишиной непобедим -
безумной музы господин
и сам себе предтеча,
влекут пути нале-напра
к котам и крышам до утра
меж зодиаков дальних стран,
где каждый атом вечен...

А коли вечен, не пеняй -
гони февраль и в хвост, и в май.
Сколь душ о зиму ни ломай -
весна не за горами.
Сойдут тоска и холода,
и всем настанет навсегда
любви далёкая звезда
что греет и не ранит...

Пока же ветра круговерть
снежинок взводы шлёт на смерть,
и снеговик, прямой как жердь,
палит морозом с тыла -
не упусти свою звезду
на перепутьях вольных дум,
пусть ты рождён не в том году,
и пламя слов остыло.

Когда огонь почти угас,
когда в беде любой из нас
от пули падает на наст
на рубеже столетий -
всё повторяется стократ,
и голос крови вспомнит брат -
восстанет Бус и Коловрат,
а может, кто-то третий...

2012

Снегом укутан хрустальный купол - где-то на самом краю Вселенной.

Глыбы песчаника смотрят скупо взглядом не в силах поднять с колена

чёрную тень в поржавелых латах - нет у теней никакого веса.

Нет никого у теней крылатых... есть только в сердце своя принцесса.

Падают капли на плиты склепа - может быть слёзы, а может плесень.

Сердце принцессы на слёзы слепо, нету ни радости в нём, ни песен -

мёртвый хрусталь, ледяная зона - тихо ступает сквозь сны столетий.

Нет ничего в этом царстве звона. Нет вообще ничего на свете...

Тишь и покой в ледяном кристалле - спящим царевнам тепла не надо.

Лица на фресках глазеть устали, до белизны измозолив взгляды,

время скользит, и всё так же мимо лентой змеится и вьёт по кругу,

вертятся стрелки неутомимо то потеряв, то найдя друг друга.

Снова вступает ночное право на перекрестие циферблата.

Время не в силах найти управу, справиться с тем, кто любил когда-то,

с тем, кто шептал её имя... имя..., с тем, кому вторило эхо... эхо...

Тот, кто держал свою смерть за вымя, выменял жизнь и весь мир объехал

ради улыбки с высокой башни, брошенной будто случайно... будто...

Быстро забудется день вчерашний в пользу Колтрейна и Рунге-Кутта,

всё переврут и зайдут с изнанки, сеть наводнится несносной чушью,

рыцари станут рядиться в панки, имя забыв в городском удушье.

Впрочем не всё в этом мире гадко - там, среди гор, в ледяной пещере,

светит и светит души лампадка тем, кто ещё хоть во что-то верит.

Мечутся в полночь по стенам блики, в вое ветров утопают звуки.

Можешь не рыть понапрасну вики, зря не мозолить глаза и руки -

в каждой легенде лишь доля доли... правды, что колет до боли жутко.

Лучше спроси у Лукойе-Олле - он позабыл, что такое шутка.

Каждую полночь приходит чудо - тень оживает, расправив жилы -

это не магия и не вуду, просто любовь это заслужила -

снова драконы штурмуют замки, с треском ломая когтями стены,

рыскают гоблины-куртизанки в поисках вечной как вечность темы,

гномский топор высекает искры, люди и эльфы, и стрелы градом...

Сотни столетий проходят быстро - только любовь остаётся рядом.

Слышится шёпот, за словом слово - имя, что помнят снега и скалы,

плавится лёд наважденья злого в той, что надежду его ласкала,

словно из пепла встают картины - статую сложно согреть руками,

смерть и взаправду необратима - даже любовь обращает в камень.

Мельница времени сушит жёрнов - всё так и было, и есть доселе.

Там, высоко, в небесах оффшорных, кружатся вечности карусели.

Жизнь наползает на брови кепкой - любим, живём, навсегда прощаем.

Тянем потянем за хвостик репку, вытянув сдуру кислотный щавель.

Там, далеко, на скалистой выси, падает тень на хрустальный мостик,

смотрит и щурится глазом лисьим, людям любовь посылая в гости.

2010

Огнедышит закат на море,
будто в чай окунают дольки -
Кто-то любит простор?
- Не спорю -
только вкус у простора горький.
Мне вот, с детства - река милее.
Как сейчас...

Малышом трёхлетним -
без штанов,
весь в соплях -
болею.
И на печке лежу валетом.
Год за годом, (а кто там помнит?)
непростое житьё в деревне...
То мороз, то ржаные волны
по земле молчаливо-древней.
И колодец - с обмёрзшей кромкой -
нелегко поддаётся ворот...
Этот мир - нестерпимо ломкий
и местами до дна распорот.
Громыхает ведро о брёвна,
поскользнулся,
повис - не плачу,
да и в сердце стучится ровно,
в понарошках нельзя иначе -
пропадёшь, не дожив до лета...

Словно встарь - из Варяг во Греки,
наше детство струится где-то
и впадает обратно в реки.
Эта память - такая штука,
захлестнёт, а потом отпустит,
тычет носом, как рыбка в руку,
и щекочется тонкой грустью.

2009

Как-то раз, жуя ириски, захотелось рыбке сиськи.

Поплыла к врачу скорей. Врач - Карп Сомович, еврей -

хирургий пластичных дока, цену дал ей. - Скока, скока?! -

офигела рыбка враз. - Сиськи мне, а не алмаз!

Торговались в кухне, в спальне и вербально и орально.

В общем, рыбке скидку дал наш пластический вандал.

Дал наркоз ей, дал ирисок, был и ласков с ней и низок,

правил скальпелем, иглой и строительной пилой.

Стала донором русалка (снова вырастут - не жалко).

Волшебство, оно как лесть - вроде нет, а вроде есть.

Всё пришил ей, прифигачил номер пятый, не иначе!

И с его нетрезвых слов знал он крепко ремесло.

Оклемалась от наркоза, вся прекрасная как роза,

три жемчужины дала и до дома поплыла.

Только вот плывётся туго, сиськи вам - не буга-вуга,

вид их смыслами богат, их любой полапать рад,

и помацать и помять, и потом семь раз опять.

Необъятны рыбьи груди, путь тернист к ним, дорог, труден,

и уж если есть они, наслаждайся, не тяни!

Добралась до дому рыбка вся на нервах, словно скрипка.

Не сидят сисяндры, вот! То не тюнинг, а развод!

И пришиты-то неверно... Весь наркоз прошёл мгновенно.

Где-то в плоскости спины прифигачены они.

Сцена сделалась немая (мы по рыбьи понимаем) -

всем бассейном раки ржут - То не рыба, а верблюд!

Год прошёл, утихло горе, приловчилась рыбка вскоре,

поначалу чуть кося, но лишь выпьет грамм писят,

шею вывернет направо глазом зыркнув из оправы -

так и смотрит час поди на вторую часть груди.

Налюбуется и хватит, а потом стакан накатит...

Эволюция права - рост идёт через дрова.

Так вот, медленно но верно, плоской камбалы фанерной

происходит новый вид мемов лаврами увит.

И с тех пор у них глазищи на спине всё сиськи ищут.

Только тех в помине нет. Тут от Дарвина привет.

Коли сиськами тонка ты, коль не радуют закаты

и прогулки при луне - ты нормальная вполне.

И средь вобл бесячей стаи ты как рыбка золотая

на пути к своей любви, просто помни и плыви.

Верь в ту истину простую, что игнорят зачастую -

верь в любые чудеса... Только сиськи не кромсай!

2020

Посвящается трагической и необъяснимой гибели туристов на перевале Дятлова.

(Иллюстрация из интернета)

Предисловие к поэме.

1-2 февраля 1959 года, на восточном склоне горы Холатчахль, при загадочных обстоятельствах погибли девять туристов - т.н. группа Дятлова. Перевал южнее склона теперь так и называется - "Перевал Дятлова", а эта "головоломка" до сих пор будоражит воображение тех, кто прикасается к большой и неразгаданной тайне...

Палатка, найденная спасателями на склоне горы, оказалась пустой и была разрезана ножом изнутри в нескольких местах и обрушена с северной стороны. Вниз по склону, по направлению к лесу, по снегу вели цепочки следов практически босых ног. Внутри палатки лежали в спешке брошенные одежда, инструменты, припасы; вокруг было разбросано множество мелких предметов. Всё свидетельствовало о том, что люди ОЧЕНЬ спешили. У них не было ни одной лишней секунды.

Сначала нашли пятерых. Двое из них замёрзли у потухшего костра в полутора километрах от палатки. Они лежали на снегу раздетыми до трусов и маек. Троих (одетых более-менее хорошо) нашли на склоне с различными травмами черепа (перелом основания, трещина, и т.д.), с иссечёнными, покалеченными и побитыми руками и лицами, застывшими в динамичных позах. Остальных четверых нашли только весной и в другом месте, далеко от остальных - под четырёхметровым слоем снега. У кого-то из них были переломаны рёбра, у кого-то проломлен или раздавлен череп. У одной из туристок отсутствовал язык. Несмотря на многочисленные расследования, однозначного ответа на главный вопрос - что их убило? так и не найдено.

У мансийского народа те места считаются очень плохими. Холатчахль (Холат Сяхыл) с мансийского переводится как "Гора Мертвецов" - на ней в древности погибли девять манси. Гора на которую шли туристы - Отортен, переводится как "Не ходи туда". Плохие места, очень плохие. В Холатчахль живёт страшное божество - Сорни Най - "мансийская жуть". Она очень, очень голодна! Её жертвами могут стать только девять охотников, девять птиц или девять рыб. Девять душ, ни больше ни меньше.

Десятая симфония пустоты

- Как вы там? - девять со странным взглядом. Впрочем, посыл смешной...

Годы бегут, а всё так же рядом время звенит мошной -

люди играют в семью, работу, копят нехитрый скарб,

верят, живут и всё ждут кого-то... Всех переждёт тоска.

Тайна всегда остаётся тайной, сколько с собой не спорь -

вечный анамнез, исход летальный, лучшая в мире хворь.

- Как там лежится? Не жмут ли плиты? Плесень не очень зла?

- Быть посему, если с жизнью квиты - прочит печать числа,

смотрит овалами фотографий молча, мол - кто такой?

Трудно помыслить о большем штрафе. Девять. Заупокой.

Там где нас нет - хорошо. Не так ли? С нами - всегда беда.

Горные духи пекут пентакли в мраморной толще льда.

Иглы снежинок звенят по фирну, жалит осиный рой -

алчет добычи во мгле кефирной - Эй! Отзовись, Герой!

Горы диктуют особый почерк, тычут сквозь тучи взгляд,

небо изранив до белых точек, звёздами землю злят.

Холод пронзает анабиозом, крик обращает в лёд,

бьют каменелые мысли оземь, сердце по рёбрам бьёт.

В мёрзлой палатке народ не робкий, горы - почти как дом.

Ужас любого швырнёт за скобки, взгляд нашпигует льдом,

потусторонним умоет ядом, в разум зальёт свинец -

вдевятером здесь нельзя быть рядом - сны здесь в один конец.

Мечется тенью вокруг палатки призрак пустых глазниц,

ужасом слепит мертвенно-сладким, тянет рассудок ниц,

сгустками света скользит по склону, множа тревоги жар -

в сон прорастает цветком паслёна жертвенный клык ножа.

- Сколько вас, сколько? - упрямит ветер, вьюжа тугую плеть.

Спят мертвецы, не спешат ответить, силятся уцелеть.

Тонкий брезент - ненадёжный способ. Жалость слезой кровит...

Сон - это тоже живая особь. Самый опасный вид.

- Знаешь, мой друг, что такое ужас? - Три умножай на три.

Снег - не карман, сбережёт не тужась всех, кто лежит внутри.

Там, глубоко, у закрытой двери сонных проёмов глаз

сами в себя неохотно верят, падая в тёмный лаз.

Тусклая лампочка в коммуналке, в ванной журчит вода.

Щётки, шампуни, кирпич мочалки - прочая ерунда.

Струйки скользят по размякшей коже - шумный дремотный звук.

Мыслесплетения рвут до дрожи, валится всё из рук,

тянется прошлого паутина в тайну на Холатчахль -

так безнадёжно, неотвратимо... Выскоблит воск свеча,

выпьют тентакли мансийской жути лакомство нежных душ -

с вами, ребята, никто не шутит. Зомби, на выход! Туш!"

Дальше сюжет до предела ясен - к лесу, по склону вниз.

Жуть разбирается в свежем мясе - девять глотков на бис.

Бешеным рёвом гремит по венам жгучий адреналин,

страх не бывает обыкновенным. Ужас неодолим.

Лютой улыбкой квадратной пасти скалится Сорни-Най,

каждый по своему верит в счастье. Девять. Запоминай.

Брошены в спешке ботинки, шапки. Ноги в одних носках...

Ветер качает бредущих шатко, в бельмах глазниц тоска,

некогда падать и звать на помощь, голос не голос - хрип,

мёртвый турист, инфернальный овощ. Блюдо на вынос! R.I.P.

Ванна остыла, осела пена - трудно открыть глаза.

Страх убивает нас постепенно, в разум скользит шиза,

мечутся тени за тонкой ширмой полузастывших склер -

ад воплощений, инфаркт обширный, вкусной души эклер.

Нет больше тёплой воды из крана - в колкой метельной мгле

холод и боль, лучевая рана. Зрение, пульс в нуле.

Каждый по своему встретит утро кратким привет-прощай.

Небо окрасится перламутром, звонких ветров праща

солнце забросит над перевалом. Лампочки вздрогнет нить...

Сон - ненадёжное покрывало, сложно в нём жизнь хранить.

Там, где нас нет - неплохое место, просто туда нельзя.

Жизнь суматошит от ларго к престо, музыкой слов скользя,

сгладит углы, окантует грани, водки нальёт в стакан -

нечего думать о всякой дряни плюшевым простакам.

Там, где нас нет - не фигура речи бродит из уст в уста,

время, увы, бессердечно лечит фразой, что жизнь проста.

Сводит с ума ледяной каёмкой фото далёких дней.

"Там, где нас нет"... Запредельно ёмко. Издалека видней.

Всё происходит в едином ритме, в прошлом - и там, и тут,

словно безумие говорит мне чем этот снег метут.

Рвётся звонком полуночной трели в трубке истошный вой -

мёртвые просят, чтоб отогрели тех, кто ещё живой,

в почту дублируя мутным фото дьявольский репортаж -

от перевала до эшафота словно рукой подашь.

В аську стучится настырный дятел - хаос, обрывки слов,

смысл утопает в холодной вате, словно в воде весло,

в сонную пропасть летят фонемы, древний гортанный ряд...

В эти секунды живые немы - мёртвые говорят.

Громче и глубже саднящий кашель бритвой скользит на дно.

Вены запутались в красной каше, в ванну пролив вино.

Воды туннеля уносят льдины к свету иных планет...

Вдесятером мы непобедимы - там, где нас точно нет.

2010

Не перечь дуракам, соглашайся во всём!

пусть несут они вздор и полнейшую чушь...

Мы и сами порой что попало несём

на подошвах промозглых октябрьских луж.

С дураками не спорь, если вам по пути

коротать этот хрупкий купейный мирок,

ведь и жизнь ровно вдвое быстрее летит

по ухабам двух бед дураков и дорог.

И куда б ни вели боевые дела,

эскалаторы грёз и житейский паркур -

на трёхногом макете земного стола

не ужиться тебе и тебе-дураку.

Старый Вахмурка плачет, обнявши стакан -

не Кржемелика жалко, а так... развезло...

Целый мир покорён не тебе - дуракам,

где остаться собой можно только назло,

и когда из бум-боксов с глумливой попсой

загремит марсельеза, а может, набат -

побегут дураки, кто хромой, кто босой,

хоть и крыльями каждый с рожденья горбат.

Полетит тонкий пух тополиных седин

караванами зебр из песков Каракум,

и я вновь в этом мире останусь один

с дураком, кто вздохнёт: - "Повезло дураку..."

2012