Viaz0

Она повторяла фразу, как сломанный робот, и с каждым разом её голова наклонялась всё сильнее, пока не упёрлась подбородком в ключицу.

— Валим, — прохрипела Алиса, дёргая последний ремень на ноге.

Баранов выстрелил. Один раз. В пол перед ногами медсестры.

— Стоять! — рявкнул он по-уставному, но в голосе уже не было уверенности. Только рефлекс.

Ира не остановилась. Она шагнула вперёд, и её нога — босая, хотя Алиса точно помнила, что та была в кроссовках — переступила через гильзу. И потекла.

Это единственное слово, которое пришло в голову. Тело медсестры не шло. Оно текало вперёд, как жидкий воск, сохраняя форму человека, но двигаясь с неправильной, судорожной грацией марионетки, у которой перерубили три нити из четырёх.

— Твою мать, — выдохнул Баранов и выстрелил ещё раз. В плечо.

Ира даже не вздрогнула. Пуля вошла в плоть — и оттуда, из раны, полезли не кровь и не мясо, а чёрные, маслянистые нити. Они извивались, как черви, и тянулись вверх, к потолку.

Алиса подняла голову.

Потолок больничной палаты был пронизан нитями. Тысячи. Миллионы. Они проходили сквозь бетон, сквозь арматуру, сквозь лампы дневного света — материя, для которой не существовало преград. И каждая нить вела к кому-то. К Ире. К тени за дверью. К тем, кто лежал в соседних палатах.

К самой Алисе.

Она посмотрела на свои руки. Из порезов, из царапин, из каждой старой ранки торчали тончайшие, почти невидимые волокна. Они тянулись вверх и терялись где-то в перекрытиях — выше, выше, выше, до самого неба, до какой-то невообразимой высоты, где дёргал за нитки кукольник.

— Видишь? — прошептала она, поворачиваясь к Баранову. — Теперь видишь?

Он смотрел на потолок. Пистолет опустился.

— Это... это галлюцинации, — сказал он, но его зрачки расширились, как у человека, который только что увидел бога — или его отсутствие.

— Галлюцинации не проходят сквозь стены, мусор, — Алиса сползла с кровати, ноги подкосились, но она устояла. Схватила со стула его куртку — тяжелую, бронированную. — Одевайся. Мы уходим. Сейчас.

— Куда?

— Туда, где кончаются нити.

Коридор

Они выбежали в коридор отделения — и Алиса пожалела, что не осталась в палате.

Коридор был полон людей. Пациентов. Врачей. Санитарок. Все они стояли неподвижно, ровными рядами, как солдатики. У некоторых лица были нормальные — они смотрели с ужасом, с мольбой, с капельницами в руках и засохшей кровью на губах. У других лица съезжали. Буквально — кожа сползала с черепа, обнажая мышцы, сухожилия, и под ними — всё те же чёрные нити, пульсирующие в такт невидимому сердцу.

— Помогите, — прошептал мальчик лет двенадцати в пижаме с Чебурашкой. Его правая рука висела плетью, но пальцы шевелились сами по себе, выписывая в воздухе бессмысленные узоры. — Она в зеркалах. Она обещала, что не будет больно. Но больно. Очень больно.

Алиса подошла к нему. Осторожно взяла за подбородок, повернула голову. За ухом — маленький, аккуратный разрез. Из него торчала нить. Такая же, как у неё.

— Кто это сделал? — спросила она тихо. — Кто пообещал?

Мальчик улыбнулся. Улыбка была не его — чужая, взрослая, развратная улыбка на детском лице.

— Мамочка, — сказал он голосом, в котором не было ничего детского. — Наша общая мамочка.

И все стоящие в коридоре одновременно повернули головы. Сотня глаз — живых, мёртвых, пустых, горящих — уставилась на Алису.

— Бежим, — сказал Баранов. И больше не стал ждать.

Он схватил её за руку и потащил к лестнице. Алиса, спотыкаясь, побежала следом, чувствуя, как нити в её руках натягиваются, как леска на удочке, когда рыба уже клюнула.

Позади раздался звук. Сотня голосов сказала хором, в унисон, с идеальной синхронизацией:

— Не убегай, Алиса. Мы только начали играть.

Лестница

Пять пролётов вниз. Три этажа. Баранов стрелял дважды — в кого, Алиса не видела, но слышала, как пули чавкают о мясо, и как из ран вместо криков вырывается шипение — змеиное, древнее, нечеловеческое.

Второй этаж. Первый. Входная дверь заперта электронным замком. Баранов выбил её плечом — дверь даже не скрипнула, просто вылетела из петель, будто её и не было.

Улица.

Ночь. Фонари горят неровным, больным светом — то ярко, то гаснут совсем. Асфальт мокрый, но дождя нет. Над больницей — небо. И в этом небе, вместо звёзд, тысячи огоньков. Каждый — конец нити.

— Где мы? — спросил Баранов, оглядываясь. — Это... это не наш город.

Он был прав. Вместо привычных пятиэтажек — серые, бесконечные здания без окон. Вместо машин на дорогах — чёрные силуэты, слишком высокие, слишком тонкие. И тишина. Абсолютная. Даже ветра не было.

— Мы там, где нити сходятся, — сказала Алиса. — Мы под куполом. Внутри его игрушки.

Она посмотрела на здание больницы. Из каждой щели, из каждой трещины в стенах торчали нити. Они уходили в небо — и там, наверху, в той точке, где сходились все линии, что-то двигалось. Что-то огромное. Что-то, у чего была примерная форма человека.

— Баранов, — сказала Алиса, доставая из его разгрузки запасную обойму и зажигалку. — У тебя есть спирт?

— В аптечке, — он не спрашивал зачем. Он уже понял.

— Обливай меня.

Он замер.

— Ты с ума сошла? Ты сгоришь.

— Посмотри на мои руки, — она подняла запястья. Нити горели в свете фонарей, тянулись кверху. — Он управляет мной через них. Если я сгорю — нити сгорят тоже. И ему станет больно. А боль — это единственное, что он чувствует.

— Откуда ты знаешь?

Алиса вспомнила подвал. Шесть тел. Веронику на видео. Свету под кроватью.

— Потому что я — его любимая кукла. А любимых всегда пытаются удержать. Но я предпочту пепел, чем этот театр.

Баранов молча открыл аптечку. Достал флягу со спиртом.

— Ты чокнутая, — сказал он. И плеснул ей на плечи.

Алиса щёлкнула зажигалкой.

Пламя лизнуло пальцы — и нити в её руках завизжали.

Тонко, высоко, как комары перед дождём. И где-то там, в небе, огромная фигура дёрнулась.

— Беги, — сказала Алиса, вся в огне. — Я задержу его.

— Но ты...

— Беги, блядь!

Баранов побежал. В серую пустоту, туда, где не было нитей.

А Алиса стояла посреди больничной парковки, объятая пламенем, и смотрела вверх.

На неё смотрела улыбка. Без лица. Без глаз. Без ничего, кроме голода.

— Ну что, сука, — прошептала Алиса, чувствуя, как плавятся нити в её венах. — Ты хотела поиграть? Я горю. А горит ли твой театр?

Фигура в небе начала опускаться.

Конец третьей главы.

Продолжать?

На тумбочке — пустая бутылка из-под воды и телефон. Её телефон. Разряженный в ноль.

— Эй, — голос хриплый, как у курящей десятилетиями старухи. — Есть тут кто, блядь?

Стул у двери скрипнул.

Она не заметила его раньше. Сидел в тени, сложив руки на груди. Крупный мужик лет под сорок, лицо уставшее, мятое, но глаза — цепкие, как у овчарки, которую натравили на след. Форменная куртка нараспашку, под ней — бронежилет. На поясе — табельное. Кобура расстёгнута.

— Очухалась, — сказал он без всякого выражения. Достал диктофон, положил на колено. — Я старший лейтенант Баранов. Ты в городской больнице, Алиса. Отдельная палата. Под охраной.

— От чего? — она перевела дыхание. В груди что-то хрустнуло. Ребра болели, даже когда она просто дышала.

Баранов посмотрел на неё так, будто решал: дать правду или ещё одну дозу успокоительного.

— Вчера в 3:47 утра поступил вызов. Соседи по твоей общаге. Орала ты, как резаная. Когда мы вломились, — он сделал паузу, почесал переносицу. — Ты сидела на полу в ванной. Осколки зеркала в кулаках. Кровищи — будто свинью резали. И ты... ты вырезала у себя на левом предплечье слово. Ножом для масла.

— Какое слово? — спросила Алиса. Голос не дрогнул.

— «НИТЬ», — Баранов наклонился ближе. — Ты сама себе это сделала. Глубоко. До фасции. Тебе повезло, что сухожилия не перерезала. Психиатр говорит — острый психоз. Но я, Алиса, в сказки не верю.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки пластиковый пакет. Внутри — её телефон. Но экран был разбит. Не просто треснут — размозжён, будто по нему били чем-то тяжёлым и явно не один раз.

— Это ты тоже сама, — сказал Баранов. — Разбила об угол раковины. Прямо перед тем, как приехали. А потом сказала одну фразу. Дословно: «Вы не вовремя. Я почти узнала его имя. Он в зеркалах. И он хочет не меня. Он хочет мой голос».

Повисла тишина. За окном завывала сирена — скорая или пожарка, не разобрать.

— Слушай, мент, — Алиса сглотнула вязкую слюну. — Я не псих. То, что я нашла в подвале на улице... вы проверили особняк? Дом с заколоченными окнами на выезде?

Баранов молчал три секунды. Потом выдохнул носом и ответил тихо, с какой-то странной, почти усталой злостью:

— Какой особняк, Алиса? Ты три дня лежала в отключке. Мы проверили все твои маршруты по GPS. Ты никуда не выезжала за пределы города. Последний заказ по клинингу был неделю назад. В квартире наркомана. Больше ты никуда не ходила.

— Нет, — она дёрнулась на кровати, ремни впились в кожу. — Это пиздёж. Я была там. Я видела тела. Шесть тел. И Веронику. Мою сестру.

— Твоя сестра, — Баранов полез в планшет, развернул экран. — Вероника Сергеевна Логинова. Два дня назад зашла к тебе в палату. Сидела тут, на этом стуле. Плакала. Говорила, что ты её пугаешь. Вот, видишь?

На экране — запись с камеры наблюдения. Палата. Кровать. Она, Алиса, без сознания, с перемотанными руками. И рядом сидит Вероника. Живая. Целая. В синем свитере, который Алиса подарила ей на прошлый день рождения.

Свежая. Не гнилая. Не та, с пустыми глазами из видео.

У Алисы остановилось сердце ровно на удар.

— Это не она, — прошептала Алиса, и впервые за всю ночь в её голосе прорезалось что-то, похожее на панику. — Это не Вероника. Смотри. Смотри на её тень.

Баранов перевел взгляд на экран. Замер.

Тень Вероники на полу палаты падала в другую сторону, чем положено по свету. И она была длиннее. Гораздо длиннее. Тень заканчивалась там, где кончалась стена — и уходила внутрь неё.

— Что за херня... — начал было Баранов.

В этот момент погас свет.

Не во всей палате. Только над койкой Алисы. Лампы дневного света моргнули раз, второй — и погасли с мокрым, влажным звуком, будто кто-то перерезал шнур языком.

В темноте зашипела рация на поясе Баранова. Голос диспетчера был искажён помехами, но слова пробивались чётко:

— ...всех постов... срочное... у психиатрического отделения... высокий мужчина в длинном пальто, лица нет, прошёл через закрытую дверь...

Баранов вскочил. Вытащил пистолет. Щёлкнул фонариком.

Луч метнулся по палате: стены, капельница, тумбочка, зеркало на двери шкафа.

В зеркале стояла не Алиса.

Там стояла женщина в чёрном. Сшитая. Без лица. Но на груди у неё, выжженное на коже, горело слово: «ВЕРОНИКА».

И эта женщина медленно, не отрываясь от зеркальной глади, поднесла палец к губам.

— Тссс, — сказала она голосом мёртвой Светы. — Детектив спит. А кукольник уже в коридоре.

Алиса забилась на кровати. Ремни затрещали. Она смотрела не на зеркало. Она смотрела на дверь палаты.

Под дверью стояла тень. Высокая. В шляпе.

И дверная ручка медленно, с масляным скрипом, начала поворачиваться.

— Сними ремни, — прорычала Алиса Баранову. — Быстро. Или мы оба тут сдохнем.

— Ты в бреду, — сказал он, но пистолет его дрожал.

— Нет, мусор. Я — единственный свидетель. А то, что за дверью, — оно не оставляет свидетелей. Только кукол. Сними блядь ремни!

Ручка повернулась до конца.

Дверь начала открываться.

Конец второй главы.

Часть 1. Находка

Всё началось с обычного заказа. Алиса подрабатывала клинингом после того, как вылетела с юрфака. Люди — свиньи, но мёртвые свиньи — хуже. Особенно этот дом. Особняк на отшибе, который не брался никто из профи: слишком дешёво предлагал хозяин. Чёртов скупердяй.

Когда она вошла внутрь, то сразу поняла: тут кто-то сдох. Не от старости. Запах стоял такой, что в горле вставал комок от одной мысли «формальдегид».

В подвале, за фальш-стеной из гипсокартона, она нашла коллекцию.

Шесть тел. Женских. В разной стадии распада. Некоторые были уже просто кости в лохмотьях платьев, а одно… одно выглядело так, будто уснуло вчера. У неё были такие же чёрные волосы, как у Алисы. И такие же родинки над губой.

Алиса не вызвала копов. Не потому, что тупая. А потому что в руке у последней куклы — той, свежей — была зажата мятная визитка. На ней стоял номер её младшей сестры. Вероники.

Вероника пропала два месяца назад. Все думали — сбежала с каким-то козлом.

— Сука, — выдохнула Алиса тогда. И достала из рюкзака не телефон, а резак для линолеума.

Часть 2. Гость

Вернувшись в квартиру, она не стала мыть руки. Кровь ссохлась коркой. Она сидела на кровати, сжимая в ладони маленький флеш-накопитель, который отковыряла от позвоночника той, последней.

— Воспроизвести? — спросил ноутбук.

На экране появилась комната. Серая. Обои в цветочек. Знакомые до боли — такие же в доме её бабки.

В кадре стояла Вероника. Живая. Но глаза — пустые, как у рыбы на прилавке. Она улыбалась. Слишком широко.

— Алиска, привет, — голос сестры звучал механически, будто запись прокручивали на замедленной скорости, а потом ускоряли. — Ты ведь придёшь. Ты ведь всегда была умной дебилкой.

— Заткнись, — прошептала Алиса в пустоту.

— Он сказал передать... — Вероника наклонила голову под углом, невозможным для живого человека. Хрустнули позвонки. — Что ты следующая. Не кукла. Нет. Ты — нить.

Экран погас.

Алиса очнулась на полу. Она не помнила, как билась в истерике. Не помнила, как разбила ноутбук об стену. Помнила только одно: в углу комнаты, там, где минуту назад никого не было, стояла тень. Высокая. В длинном пальто. Лица не разглядеть, но улыбку — да. Улыбка была, как порез на горле.

— Слышь, мразь, — голос Алисы сел от крика, но звучал твёрже стали. — Я нашла твой подвал. Я видела твой почерк. Ты не дух. Ты — мясник. У тебя есть имя.

Тень молчала.

— Я узнаю, кто ты. И тогда я не вызову копов. Я приду к тебе домой, — Алиса медленно поднялась, пошатываясь, и вытерла разбитую губу. — И я буду резать тебя так долго, чтобы ты успел познакомиться с каждой секундой своего говённого существования.

В комнате стало темно. Абсолютно. Даже свет из окна погас, будто кто-то выключил луну.

А потом раздался звук. Мокрый, чавкающий. Звук того, как что-то очень длинное и острое скребётся изнутри её шкафа.

— Играем, — прошептал голос. Не её. Тени. — Ты — детектив. Я — загадка. Найди меня до рассвета, Алиса. Или я дострою свою куклу. У меня как раз не хватает пальцев. А у тебя их десять.

Часть 3. Правила игры

Алиса не бегала. Бег — это для жертв. Она рванула к шкафу и с размаху всадила в дверцу кухонный нож, который всё это время держала за поясом джинсов.

Нож прошёл насквозь. Без сопротивления. Будто там не было ни фанеры, ни одежды, ни… тела.

Дверца распахнулась.

Внутри висели её куртки. И больше ничего.

Но на полу, на ворохе её грязного белья, лежал новый предмет. Маленькая, старая фотография. На ней — она сама, Вероника и третья девушка. Света. Их подруга детства, которая повесилась пять лет назад. Официальная версия — депрессия. Неофициальная — она начала рассказывать, что за ней ходит «человек без лица».

На обороте фото было выведено красным маркером, пахнущим не чернилами, а железом:

«Ты пропустила одну. Подвал — для шести. А седьмая — та, которая у тебя под кроватью.»

Алиса медленно, очень медленно опустила взгляд.

Под кроватью, в полуметре от её босых ног, лежало тело. Свёрнутое, как эмбрион. В истлевшем розовом платье. Кожа серая, в плесени. Волосы — длинные, русые, вырваны клоками. И лицо... лица не было. Вместо него — гладкий, восковой череп с двумя дырами, где должны быть глаза.

Алису вырвало. Но она не закричала. Вместо этого она села на корточки, заглянула в эти пустые глазницы и прошептала то, что знала наверняка:

— Ты — Света. Ты никогда не вешалась. Ты стала первой.

И тогда тело под кроватью дёрнулось.

Финал первого акта

Рука без трёх пальцев, холодная как лёд, обхватила лодыжку Алисы. Не сильно. Почти нежно.

Голос, которого не могло быть — гнилой, сквозь могильную землю и пять лет молчания — прохрипел:

— Он смотрит. Из зеркал. Не верь отражениям... Алиса. И не мой руки. Кровь — единственное, что он не видит.

Свет в ванной зажёгся сам.

Алиса медленно повернула голову к открытой двери.

В зеркале над раковиной стояла не она.

Там стояла женщина в чёрном. Вся в швах. Сшитая из кусков чужой кожи. И улыбалась ртом, которого у неё не было.

— Детектив, — сказала женщина голосом, похожим на скрежет ногтей по стеклу. — Твой первый вопрос: кого ты убьёшь первой — меня или ту, что осталась в тебе?

Алиса посмотрела на свою руку. Ту, что держала нож.

Рана, которую она порезала в прологе, не кровоточила. Вместо крови оттуда торчала тонкая, блестящая леска. Она уходила под кожу, вверх по вене, прямо к сердцу.

— Вот так, — усмехнулось отражение. — Ты уже моя кукла, Алиса. Ты просто ещё не поняла, кто дёргает за ниточки.

За окном, на пустынной улице Вязов, часы на старой колокольне пробили полночь.

И Алиса улыбнулась в ответ. Волчьей, бешеной улыбкой человека, которому уже нечего терять.

— Значит, будем вырезать кукловода, — сказала она, перерезала леску на руке ножом и шагнула прямо в зеркало.

Конец первой главы.