Шестая глава⁠⁠

Глава 6. Бабушкины сказки

Подъезд на Ленинградке пах кошками, перегаром и той особой безнадегой, которую в Москве выдают только общаги и старые хрущевки. Алиса толкнула дверь подъезда плечом — домофон сдох еще при Ельцине.

Третий этаж. Квартира 47.

Она постучала не в дверь — в стену рядом. Три коротких, два длинных. Старый код, который не менялся лет десять.

— Кого там черти принесли? — донеслось из-за двери хриплое, прокуренное.

— Демонов, дядя Лёня. Открывай.

Замок щелкнул. Дверь приоткрылась ровно на ширину цепочки — в щели показался глаз, мутноватый, но внимательный. Глаз осмотрел Алису с головы до ног, задержался на бинтах, хмыкнул.

— Опа. Алиска-наркоманска. Влетай, пока соседи не увидели.

Цепочка слетела. Алиса шагнула внутрь.

Квартира дяди Лёни была музеем оружейного промысла. Стены увешаны карабинами — половина бутафория, но половина вполне себе боевая. На столе — разобранный «Макаров», рядом банка с патронами и старая лампа без абажура. В углу — клетка с попугаем, который при виде Алисы выдал матерную тираду.

— Заткнись, Кеша, — бросил дядя Лёня, проходя на кухню. — Чего пришла? От матери новости? Или опять тот мент тебя достал?

— Дядя Лёнь, — Алиса присела на табурет, потерла бинты. — Мне нужно ствол. Без бумажек. И патроны. Много.

Старик замер у чайника. Повернулся — и в его глазах промелькнуло что-то, чего Алиса раньше не видела. Обычно дядя Лёня был веселый, как глушитель на «Жигулях» — шумный и бесполезный. Сейчас он смотрел так, будто видел ее насквозь.

— У тебя кровь на лице, — сказал он. — Не твоя. Вернее, и твоя, и не твоя. Ты во что вляпалась, девочка?

— В семейное.

— Хуже. — Он достал из-под мойки засаленный рюкзак, вытряхнул на стол его содержимое. Бинты, фляга, старый наган. — Держи. Револьвер системы Нагана, 1895 года. Семизарядный. Не клинит, не шумит, если чистить вовремя. На раз-два не разбирается. Дальше тридцати метров не бей — мимо.

Алиса взяла наган. Холодный, тяжелый, правильный. Взвела курок — щелчок сухой, как перелом кости.

— И это всё, чем ты меня можешь вооружить против того, кто умеет ходить сквозь зеркала? — спросила она.

Дядя Лёня замер. Попугай заткнулся.

— Откуда ты знаешь про зеркала? — спросил он тихо.

— Потому что он пришел за мной. В больнице. Я видела нити. И его лицо.

Старик медленно сел напротив. Достал из кармана жилета помятую пачку «Беломора», закурил, не предлагая.

— Значит, пришло время, — сказал он. — Я знал, что ты рано или поздно придешь. Твоя мать... она не рассказывала. Но я был там. Той ночью.

— В какую ночь?

— Когда твой отец ушел. Не в закат, Алиса. Он не ушел. Он вышел. Через зеркало в прихожей. На твоих глазах. Ты была маленькая, думала — приснилось. Не приснилось.

Алиса сжала наган так, что побелели костяшки.

— Рассказывай, — сказала она. — Всё.

— Твой отец, Сашка, был не первым. И не последним. Он нашел ту книгу — в старой библиотеке, на работе. Про кукольников. Про нити. Про то, как стать бессмертным, если найти достаточно жертв. Он думал, что сможет остановиться. Не смог. В ту ночь он убил твою бабку. Мою сестру. Она была его первой куклой. Только потом он понял, что родная кровь — самая сладкая.

— Ты врешь, — прошептала Алиса. — Бабушка умерла от инфаркта.

— Инфаркт — это когда сердце останавливается от ужаса, Алиса. Она увидела его в зеркале. Без лица. С улыбкой. И сердце не выдержало. Так он убивает до сих пор. Без ножа. Без пули. Просто — смотрит. И ждет, пока страх не сделает всю работу.

Дядя Лёня затушил сигарету о край стола, посмотрел на наган в руках Алисы.

— Серебряные пули не помогут, — сказал он. — И заговоренные тоже. Его тело далеко. Он спит в своем особняке — в том, что между. Но если ты ранишь его там, он умрет везде. Вопрос — как туда попасть.

— Через зеркало, — ответила Алиса. — Я знаю.

— Через то, которое его помнит. Которое видело его рождение. — Старик встал, прошел в спальню, вернулся с ключом на ржавой цепочке. — Это от квартиры твоей бабки. Там, в прихожей, висит то самое зеркало. Твой отец не смог его уничтожить — оно стало его вратами. И его тюрьмой.

— Почему ты не сказал раньше?

— А что я должен был сказать пятилетней девчонке? Что ее папа — монстр? Что он ушел в зазеркалье и теперь собирает кукол? Твоя мать запретила. Она надеялась, что он умрет сам. Не умер.

Алиса взяла ключ. Наган сунула за пояс джинсов — под кофту, чтобы не видно было.

— Спасибо, дядя Лёня, — сказала она. — За ствол. И за правду.

— Ты не справишься одна, — он схватил ее за руку. — Возьми меня. Я старый, но я еще...

— Ты нужен здесь, — оборвала Алиса. — Если я не вернусь — расскажешь всё Баранову. Старший лейтенант, из отдела убийств. Он знает про нити. Он поверит.

— А если вернешься?

— Тогда устроим поминки. С твоим самогоном. — Она улыбнулась — криво, страшно, по-волчьи. — И печеньками.

Она вышла в подъезд. За спиной попугай заорал: «Удачи, дура!»

Алиса спустилась к машине — старой «Логановской» развалюхе, которую Баранов оставил у больницы. Села за руль. Посмотрела в зеркало заднего вида.

В зеркале отражалась она. Одна. Но под левым глазом, там, где утром была царапина, теперь темнела маленькая, аккуратная родинка. Которой раньше не было.

Родинка, как у Вероники.

Как у тех, в подвале.

— Я иду к тебе, папа, — сказала Алиса, заводя двигатель. — Встречай свою любимую куклу.

Она нажала на газ.

Машина вылетела на Ленинградку и растворилась в сером московском потоке.

Конец шестой главы.