ThoughtSpill

Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Пустырь зарос седой травой и колючками. Ржавые остовы грузовиков торчат из земли как ребра доисторических тварей. Ветер гоняет по кругу пластиковые пакеты. Здесь пахнет старым железом и забытым прошлым. Никто не заглядывает сюда десятилетиями. В центре свалки стоит колодец. Снаружи он кажется засыпанным строительным мусором, но под слоем битого кирпича скрывается гермодверь. Гладкая сталь. Сенсорный замок.

Внутри мое логово похоже на лабораторию или отсек космического корабля. Белый пластик. Хром. Идеальный вакуум. Я люблю чистоту. Только здесь я чувствую себя в безопасности от человеческой лжи. На столах горят мониторы. Цифры бегут бесконечной лентой. Поставки мяса выросли втрое. С тех пор как Рэй перестал дышать, рынок очистился. Деньги текут рекой. Мне нужен каждый цент. Оружие и стерильность стоят дорого.

Я сижу в кресле. На мне серый комбинезон. На правой руке белеет свежая перчатка. В пальцах - пластиковый стакан с ледяной водой. На стене - окно в ад. Плазма полыхает красками.

Чикаго. 55-я улица, прямо возле того самого проклятого перехода. Камера захлебывается паникой. Картинка дергается, фокусируясь на оцеплении. Желтая лента дрожит на ветру, бессильная, как и люди за ней. Спецназовцы в тяжелой броне застыли за машинами. Они выглядят как пластиковые солдатики, застрявшие в грязи. Беспомощные. Жалкие.

- У нас подтвержденная информация о жертвах среди гражданских! - репортер заходится криком, прижимая ладонь к наушнику.

- Преступники забаррикадировались в здании начальной школы. Они называют себя «Новыми Апостолами».

В кадр попадает окно второго этажа. Стекло лопается. Оттуда на глазах у миллионов выбрасывают что- то яркое. Оно падает на асфальт с тяжелым, влажным звуком. Розовое пятно. Детское пальто на вырост. Внутри него больше нет жизни.

Я замираю. Вода в стакане идет мелкой рябью. Камера дает зум. Рядом с телом на сером бетоне валяется она. Розовая пластиковая корона. Точно такая же. Граненые кусочки дешевого пластика поймали свет полицейских мигалок и начали пульсировать. Синий. Красный. Синий. Красный.

Мир внутри бункера начинает плавиться. Стены из белого пластика текут, превращаясь в грязный бетон перехода. Вспышка. Плюс три градуса. Дождь со снегом бьет в лицо. Элли бежит впереди, её смех смешивается со свистом ветра.

- Пап, а принцессы едят хот-доги?

- Обязательно с двойной горчицей.

Резкий переход. Грязь. Запах мочи и дешевого табака. Рэй делает шаг из тени. В руке нож- бабочка. Металлический шелест - лезвие выходит наружу. Я вижу это снова. Как сталь входит в Сару. Как кровь превращает её одежду в тяжелую мокрую тряпку.

Снова репортаж. На экране подонок в маске. Он высунулся в разбитое окно школы и поднял вверх окровавленный нож. Он смеется. Наслаждается каждым кадром трансляции.

В моей голове звучит ультразвук. Тонкий, сверлящий мозг писк. Элли кричит. Она смотрит на меня через пелену ужаса.

- Папа, помоги! Папа, мне страшно!

Я обрушиваюсь на пол. Стакан вдребезги. Осколки впиваются в ладони, но боль словно отключили. Меня колотит так, что зубы крошатся друг о друга. Это физическая агония. Каждая клетка тела вспоминает холод стали в животе. Каждый нерв кричит вместе с дочерью. Тело скорчилось на полу, выплевывая горькую желчь. Старая личность сгорает. Остается только пепел.

Боль достигла пика и лопнула. Наступила тишина. Холодная, как морг. Я поднимаюсь. Движения стали механическими. Лицо разгладилось, превратившись в безжизненную маску. Глаза остекленели, в них полыхает только холодный огонь ненависти. Мясник проснулся. Ему не нужны переговоры. Ему не нужны планы штурма.

Я подхожу к стене.

Сейф открывается с мягким вздохом. Стальное Наследие ждет. Тесак. Игла. Обвалочный нож. Сталь голодна.

- Принцессы едят хот- доги, шепчу я в пустоту.

- А псы едят сталь.

Медленно затягиваю крепления. Боевой комбинезон, черная кожа из безупречного композита и углеволокна, облегает мое тело, сливаясь в единое целое. Это не одежда, это вторая, совершенная плоть, броня стоимостью в бюджет небольшого города. Внутри суставов едва слышно запели сервоприводы, усиливая каждое движение в десятки раз. На сетчатку визора хлынули потоки данных: пульс, температура, плотность воздуха - мир разлагался на цифры. Маска из воронёной стали с узкими, хищными прорезями глаз смотрит в темноту. Холодно. Стерильно. Смертоносно.

Тесак Наследия, тяжелый и жадный, привычно ложится вдоль бедра. Игла и обвалочный нож занимают места на предплечьях, точно в свои ниши.
В углу бокса ждет матовый черный фургон. На его борту - кровавый логотип мясной империи. Свежее мясо для города. Ни один коп, ни один чиновник не остановит грузовик с едой, когда в штабе пахнет паникой. Система всегда верит фальшивым накладным больше, чем интуиции. Она сама расстилает красную ковровую дорожку для своего палача.

Колеса мягко, почти ласково глотают выбоины пустыря. Дождь со снегом превратил дороги в серую, вязкую жижу. Город задохнулся в пробках, застыл в липком страхе. Люди в машинах жадно впитывают ужас из прямых трансляций, пялясь в экраны. Они хотят крови, но боятся ее запаха.

Синие огни мигалок рикошетят от мокрого асфальта за три квартала до школы, освещая фигуры жалких копов. Их лица бледные, потные, руки дрожат на кобурах. Они ждут приказа, который никто не решается дать. Командир спецназа, жирная, бесполезная туша, что- то истошно орет в рацию, размахивая планшетом. Жалкое, беспомощное зрелище. Предсмертная агония системы.

Фургон замирает у грузового въезда. Молодой патрульный подлетает, хватаясь за пушку, словно это может что- то изменить.

- Куда прёшь? Здесь закрыто!

Я не смотрю на него. Я смотрю сквозь него. Сквозь его пустые глаза, сквозь его ничтожную жизнь.

- Поставка для госпиталя. Объезд перекрыт вашими корытами. Пропусти, или мясо протухнет прямо здесь.

Патрульный заглядывает в кабину. Видит ледяные глаза, абсолютную чистоту, от которой кровь стынет в жилах. От меня пахнет решимостью, а не страхом. Коп мешкает, машет напарнику и, словно марионетка, отодвигает барьер. Система сама открыла ворота.

Дальше - пешком, через черную утробу канализации. Старый путь Холлов, мой прадед знал эти трубы лучше своих пальцев. Зловонная темнота, крысы, эхо города. Сверху доносятся крики и отдаленные выстрелы. Нервы террористов рвутся в клочья, как гнилые нити. Это не моя проблема. Сидя на мокром бетоне и разложив инструменты перед собой я начинаю свой ритуал. Лезвия поблёскивают в свете налобного фонаря. Сухой скрежет бруска о металл. Вжик- вжик. Каждый удар бруска о сталь - это удар молота по наковальне моего собственного разума. Медитация.

Рядом лежит матовый титановый пистолет, заказ на миллион долларов. Пули со смещённым центром тяжести. Плоть в желе, кости в пыль, а затем - взрыв. Стерильная смерть без улик. На лице - хищная маска. Взгляд Хищника, способный видеть сквозь тьму.

Наконец, город затих. Громкоговорители умолкли. Полиция ждет рассвета для своего штурма. Глубокая ночь - мое время.

Сапоги бесшумно скользят по бетону. Через десять минут я под центральным холлом школы. Точный удар по старым керамическим предохранителям. Глухой хлопок. Школа захлебывается в липкой, абсолютной темноте. Террористы в панике начинают орать, словно зарезанные свиньи.

Мне плевать на заложников. Мясник дал им шанс раствориться в тенях. Моя цель - мясо. Наркота выжгла им мозги. Бомжи с оружием, возомнившие себя «Апостолами».

Первый стоит у входа в класс, вцепившись в волосы женщине- учителю. Она выглядит как вещь с истекшим сроком годности: серая кожа, пустые глаза, застывший в горле крик. Террорист прижал дуло пистолета к её виску, его руки ходят ходуном от напряжения.

- Я вижу тебя, ублюдок! Выходи! - орет он в пустоту дрожащим голосом.

Просто иду вперед.

Град пуль ударяет в грудь. Вспышки выстрелов на доли секунды выхватывают мой стальной силуэт. Композит плачет искрами, принимая свинец. Тяжелые свинцовые ошметки рикошетят от брони, впиваясь в стены, оставляя рваные раны. Но мои шаги даже не замедляются. Сервоприводы работают идеально, ИИ выравнивает баланс, не давая инерции сбить меня с курса.

Выхватываю новую игрушку. Длинное лезвие с лазерной заточкой. Легкое как перо, прочное как алмаз. Оно стоит как «Бугатти» последней модели, способное рубить арматуру словно спички. Один взмах.

Сталь входит в грудь учителя, прошивая её насквозь без малейшего сопротивления. Она даже не понимает, что умерла, просто обмякает. Лезвие продолжает путь, зарываясь в живот террориста. Нажимаю кнопку на рукояти. Нож взрывается сжатым воздухом внутри плоти с сухим, хрустящим звуком. Кровь брызжет на маску, стекая по металлу как черное масло.

Я выдергиваю клинок. Два тела обмякают одновременно. Учительница рухнула лицом вниз, а подонок под ней еще пытается зажать дыру в животе, из которой фонтаном хлещет жизнь. Красный фонтан, заливающий бетон. Красиво.

Один. Осталось шесть.

Трое «апостолов» заперлись на кухне. Наркотики пробудили в них животный, неутолимый голод, который выжег остатки инстинкта самосохранения. Когда погас свет, они не схватились за стволы. Они продолжили жрать.

Я замираю в дверном проёме. В инфравизоре их фигуры светятся тусклым, лихорадочно- желтым. Помещение освещает лишь синий цветок газовой плиты, на которой в огромном баке пузырится нечто серое. Террористы вгрызаются в холодные куски недожаренного мяса, чавкая и роняя куски жира на грязный пол. Зубы с хрустом разрывают волокна, слюна вперемешку с соусом течет по подбородкам. Это омерзительно. Зрелище, достойное скотобойни, а не человека.

Где- то в углу, в обычном двухкамерном холодильнике, что- то глухо стукнуло. Я фиксирую звук. Ребенок. Заперт среди холода и запаха колбасы.

Первый «апостол» поднимает голову, почувствовав движение. Он не успевает даже вскрикнуть.

Матовый титан в моей руке дважды выплевывает смерть. Первый выстрел - точно в затылок. Пуля со смещённым центром превращает черепную коробку в конфетти. Серое вещество и осколки костей веером ложатся на разделочный стол, смешиваясь с разогретой бурдой в тарелках. Идеальная приправа. Мозги, рассыпанные как экзотические специи по гарниру из дешевых макарон. Кулинарный шедевр безумия.

Второй получает пулю в грудь. Фарша меньше, но крика - в избытке. Снаряд внутри разворачивает легкие, превращая каждый вдох в кровавый булькающий свист. Он падает на колени, пытаясь зажать дыру, из которой толчками вылетает розовая пена.

Последний террорист, обезумев, хватает кастрюлю с кипящим варевом и выплескивает её на меня. Мне даже не щекотно. Горячий жир и кипяток стекают по композиту брони, не причиняя вреда. Я лишь кривлюсь в адской усмешке, глядя на подонка через прорези маски.

- Недосолено - скрежещет вокодер.
- И пряностей не хватает.

Я рывком настигаю противника, сминаю его пальцы вместе с пустой кастрюлей.

- Я тоже своего рода повар - бросаю в его сторону и в моем голосе слышится смех.

На плите кипит огромный чан с вишнёвым пуншем. Я перехватываю террориста за затылок и с силой макаю его лицом в бурлящий красный кипяток. Крик вырывается вместе с горячими пузырями воздуха, придавая воплям жуткую, комичную нотку. Я держу его крепко, чувствуя, как сервоприводы компенсируют судороги жертвы. Отпускаю только тогда, когда плоть начинает лоскутами сползать с черепа, обнажая белизну кости.

Медленно погружаю палец в кипящую жидкость, облизываю стальную перчатку, затем механически беру с полки банку с перцем, посыпаю обваренную голову и бросаю короткое:

- Приятного аппетита.

В тишине снова раздается шум из холодильника. Рывком открываю дверцу. На полке, среди пакетов с молоком, сжался испуганный малыш. Его кожа синяя от холода, глаза - огромные от ужаса.

Осторожно, стараясь не раздавить ребенка титановыми хватами, беру его на руки. Отношу в дальнюю кладовку, усаживаю на мешок с мукой и накрываю своим серым плащом.

- Сиди тихо, произношу я, и в моем механическом голосе мелькает что-то похожее на человеческую интонацию.
- Жди полицию. Они скоро будут.

Трое последних забились в спортзале, в инфравизоре их силуэты пульсируют лихорадочным жаром. Десятки заложников, как жалкие овечки, сгрудились у стен, а среди них - те самые дети. Живой щит.

Вхожу. Тяжесть каждого шага титановых подошв отдается в паркете глухим, погребальным гулом. Первый выстрел прошивает воздух. Я не уклоняюсь. В моем разуме, работающем как прецизионный механизм, мгновенно выстраивается баллистическая траектория: трое взрослых из кухонного персонала оказались на линии огня. Свинец, предназначенный мне, пробивает их тела, превращая белые халаты в багровое рванье, пока я закрываю собой рыдающих первоклашек. Композит на груди воет, но держит. Справедливость требует крови.

Рывок левой руки. Игла Наследия прошивает воздух и входит точно в глазницу первого врага. Тело террориста выгибается дугой, его агония кратка, и он рухает, пачкая пол скользкой жижей. Двое выживших, словно крысы, забиваются глубже в углы, выставив перед собой плачущих детей.

- Сними маску, сука! Пушку на пол, или я им бошки снесу! - визжит один, его голос срывается на фальцет, когда он приставляет дуло к голове маленькой девочки.

Я замираю. Ситуация диктует правила. Медленно разжимаю пальцы. Матовый титан с глухим стуком ударяется о доски. Следом, с мелодичным звоном, падает нож. Стою безоружный - стальной голем в центре зала, мой взгляд, сквозь прорези маски, подобен взгляду бездны.

Тут же один из «апостолов» срывается с места. Арматурина в его руке свистит, врезаясь в мой шлем. Удар. Еще удар. Маска срывается с креплений и со звоном отлетает в темноту, обнажая лишь глубокие тени и блеск нечеловеческих глаз. Я принимаю серию сокрушительных ударов по корпусу и голове. Для обычного человека это был бы конец, превращение в бесформенную груду. Но я не чувствую боли. Только ощущение механики движений и отголоски силы, что ищет выход.

Я падаю, симулируя отключку. Сервоприводы замирают в тихом, хищном ожидании. Второй подонок совершает классическую ошибку, ошибку всех дилетантов. Он наклоняется, чтобы рассмотреть лицо того, кто устроил этот ад.

Молниеносный выпад. Удар в горло короток и сух, как треск старой кости. Кадык террориста рассыпается в пыль под моим титановым пальцем. Ублюдок не может даже закричать – лишь едва слышный хрип вырывается из изуродованного рта. Он начинает пятиться, хватаясь за шею, двигаясь прямо к своему напарнику. Главарь, почуяв неладное, в панике нажимает на спуск, превращая спину своего товарища в кровавое сито. Но мертвец уже слишком близко. Тело падает на ребенка, закрывая его, и полностью оголяет последнего врага.

Я взрываюсь прыжком, словно пружина. ИИ был идеальным наставником по кинетическим убийствам, расчеты траектории и инерции сделаны в доли секунды. Удар ноги впечатывает террориста в бетонную стену. Тот зависает в шоке, словно пришпиленное насекомое, его тело на секунду становится частью архитектуры.

- Вон. Уходите все!!! - Мой голос без вокодера, низкий и сорванный, звучит еще страшнее, чем любые электронные искажения.

Когда заложники, спотыкаясь о трупы, бросаются к выходу, начинается моя любимая часть. С мясным фаршем.

Я не тороплюсь. Медленно подбираю свои игрушки, кручу их в руках, пробую на вес, примеряюсь, какой инструмент подойдёт лучше для этого финала.

- Пистолет? Слишком легко. Один хлопок, и ты в раю для торчков.

- Игла? Слишком просто. Хирургия – это для клиник, а мы на бойне.

Беру нож с кнопкой сжатого воздуха. Решение приходит само, словно откровение: я буду его надувать. Медленно.

Едва касаясь кнопки, я дозирую подачу. Не даю воздуху разорвать ткани сразу. Я заставляю кожу растягиваться, синеть, глянцево блестеть, как перетянутый барабан. Когда голова и руки врага становятся похожи на гротескный шар, а глаза почти выкатываются из орбит, но сердце всё еще бьется в этой раздутой оболочке, я беру этот «воздушный шарик» на руки.

Я доношу его до окна и просто разжимаю пальцы.

Второй этаж. Этого хватает. Плоть не выдерживает удара. Тело лопается с сочным, оглушительным хлопком. Это похоже на огромную новогоднюю хлопушку, только вместо конфетти по асфальту разлетаются горячие ошмётки легких и кишок. Громко. Весело. Трэшово.

Полиция начинает штурм в слепой панике. Они вваливаются в здание, когда я уже выхожу через служебный коридор. Столкновение лоб в лоб. Коп нажимает на курок почти в упор. Пуля влетает точно в прорезь для глаза, оставив рваную борозду на щеке и едва не лишив меня зрения. Я беззвучно шагаю вперед, хватаю обоих офицеров за затылки и с силой сталкиваю их лбами. Кости черепов сталкиваются с мелодичным звоном.

Я разворачиваюсь и исчезаю в зияющем зеве канализации.

I walk out at night when the city sleeps,
The law stays silent, the secret it keeps.
Criminals free — signed and released,
The judge is scared — I cut till they cease.
In every yard my faceless shade,
Blade in my hand, I come to invade.
The streets stay clean ’cause I hold the line,
I erase the trash, leave a red sign.

The lights go out, the shadows creep,
You sowed the seeds, and now you reap.
No place to run, no place to hide,
The justice comes from the outside.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

The cop’s asleep in his warm car seat,
I hunt in basements, I work discreet.
Flesh under the blade, cut sharp and straight,
No hesitation, no talk, just fate.
I’m the butcher you won’t ever hire,
I move in silence, tense like a wire.
Those who disturb the peace get erased,
Scars on my skin — no time to waste.

No police tape, no flashing light,
Just cold steel in the dead of night.
I judge the crime, I set the price,
I don’t bring cuffs, I don’t be nice.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

Law is paper, evidence turns to dust,
While they decide, I cut where I must.
Prosecutor shakes when he feels my stare,
I’m the shadow that strikes with no fanfare.
No fear, no doubt, just a locked-on sight,
Everyone rotten meets their last night.
Citizens sleep — I leave justice behind,
Cleaning the block with a steady grind.

The gavel strikes, but not in court,
I cut your life and make it short.
The system failed, the system lied,
Now take the blade and open wide.

I do the things you’re too afraid to start,
Your law is weak, you hide in the dark.
My hands deliver the verdict you need,
Every strike breaks your paper creed.

Morning comes, the sirens scream loud,
Another body found in the crowd.
They call me a monster, a threat to the state,
But I am the one who corrects the fate.
No prison cells, no taxes to pay,
I finish the job and I fade away.
The city is sick, and I am the pill,
I bring the cure with a cold, hard kill.

Трек по ссылке: https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207082...

It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Часть 1. Стеклянный мир.

В тот день было плюс три. Из - за ветра и проливного дождя казалось, что на улице все минус десять. У Элли сегодня день рождения. Ей исполнилось шесть. На ней было розовое пальто, купленное на вырост. Поэтому полы смешно болтались у самых колен. Она шла вприпрыжку. В руке сжимала дешёвую пластиковую корону из супермаркета.

- Пап, а принцессы едят хот - доги? - спросила она.

- Только самые настоящие.

- Обязательно с двойной горчицей.

Сара засмеялась. Она всегда смеялась над моей чушью.

Мы свернули к переходу на 55 - й улице. Хотели срезать путь.

Спустились в вонючий полумрак. Низкий потолок в черных потёках. Под ногами хрустел мусор и битое стекло. Из четырех ламп мигала только одна. На середине пути из тени вышли трое. Один в спортивной куртке с оторванным рукавом. У второго - прыщавое лицо и бегающий взгляд. Третий шел впереди. Широкие плечи. Татуировка креста на шее. В руке он держал нож - бабочку.

- Всё, что есть. Быстро - сказал он. Голос был тихим и скучающим.

- И девчонку оставь здесь. Нам надо развлечься.

Я сделал шаг вперед. Я тогда был Грегори Холлом. Верил в логику и полицию.

- Забирай деньги, всё, что есть - я начал доставать бумажник.

- Просто дай нам пройти.

Главарь коротко сплюнул под ноги и кивнул своим. В темноте блеснула сталь.

Первый удар пришелся Саре в бок. Она охнула и осела на бетон. Руки мгновенно стали мокрыми. Кровь на сером полу в свете мигающей лампы казалась черной. Элли закричала. Этот звук до сих пор вскрывает мне череп каждую ночь.

Я бросился на него. Успел ударить в челюсть. Костяшки отозвались резкой болью. И тут же - холод в животе. Раз. Два. Три. Нож входил в меня легко, словно в масло. Я рухнул на колени. Смотрел снизу вверх. Парень с крестом хватает Элли за волосы.

Пожалуйста... - выдохнул я вместе с кровавой пеной.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Улыбнулся. И перерезал ей горло. Медленно.

Потом свет погас.

Часть 2. Воскрешение.

Больница Кук - Каунти. Белый потолок. Белые стены. Запах спирта и хлорки въелся в кожу. Писк монитора. Ритм сердца казался ударами молота.

- Мистер Холл, вы слышите меня? - голос врача был мягким.

- Вы помните, что произошло?

Я посмотрел на него. Внутри было пусто. Ни слез, ни крика. Только холод. Там, где раньше была душа, теперь гулял сквозняк.

- Нет - прохрипел я.

- Темно. Ничего не помню.

Это была моя первая ложь.

Копы приходили трижды. Детектив с одышкой и блокнотом в жирных пятнах. Он садился на край кровати. От него пахло дешевым табаком и пережаренным кофе.

- Нам нужны приметы, Грегори. Помогите нам найти их.

Я смотрел в окно. Там шел серый дождь.

- Я не помню лиц - повторял я.

- Только тени.

Они уходили. Сочувственно кивали. Жертва. Сломленный человек. Они не видели, что под одеялом я сжимал кулаки до хруста. Ногти рвали кожу на ладонях.

Меня выписали через три недели. Я вернулся в квартиру. Вещи Сары на тех же местах. Игрушки Элли на ковре. Недопитый чай на столе покрылся серой плесенью.

Я не стал плакать. Пошёл в ванную, взял бритву и сбрил волосы наголо. Посмотрел в зеркало. Из него глядел незнакомец. Глаза были мертвыми. В них не осталось ничего человеческого.

Грегори Холл умер в том переходе.

Теперь у меня нет имени.

Есть только цель.

Часть 3. Инструментарий

Я спустился в подвал. Здесь время застыло в запахе оружейного масла и старой крови. Моя семья занималась разделкой мяса с 1850 года. Пять поколений Холлов жили с ножом в руке. Самый первый из нас, приехав в Чикаго, отдал кузнецу целое состояние - сумму, на которую можно было купить особняк на окраине. Он заказал Стальное Наследие. Набор инструментов, ставших визитной карточкой нашего рода. Это были не просто ножи. Это были продолжения рук, способные разделить плоть и кости в один миг.

Я первый, кто немного отклонился от пути предков. В современном мире выгоднее управлять логистикой и поставками, чем самому стоять у колоды. Моя фирма гоняет рефрижераторы по всему штату. У меня достаточно туш, чтобы тренироваться вечно.

Я достал футляр из темного дуба. Внутри, на выцветшем бархате, лежали они.

Тяжелый тесак с клеймом мастера - для разрубания тазовых костей.

Тонкий, изогнутый нож для обвалки - для отделения мышц от скелета.

Длинная игла с желобом для стока крови.

Сталь не потемнела за сто семьдесят лет. Она ждала.

Я начал тренировки на свиных тушах. Холодные, тяжелые, розовато - серые. Говорят, органы свиньи идеально подходят человеку для пересадки. Почки, сердце - мы почти близнецы. Эта мысль помогала мне. Я изучал анатомию на них, чтобы знать, как разрушать плоть.

Я бил тесаком. Снова и снова.

Удар должен быть коротким. Плечо, локоть, кисть - одна линия. Хруст кости под сталью звучал для меня как гимн. Я вскрывал грудные клетки, вырывал ребра, обнажая внутренности. Я должен был чувствовать сопротивление каждого сухожилия.

Иногда я терял контроль. Ненависть вырывалась наружу черным потоком. Я бросался на холодное мясо, вгрызался в него зубами, рвал волокна, чувствуя на языке вкус жира и металла. Кровь брызгала в лицо, смешиваясь с едкими, злыми слезами. Я выл до тех пор, пока не начинал хрипеть.

Я кромсал мясо до тех пор, пока руки не переставали слушаться. Под ногтями засыхала бурая корка. Я учился находить болевые точки там, где их нет. Я представлял лицо парня с крестом на шее. Представлял, как его кожа лопается под моим ножом, как его крик захлебывается в его же горле.

Я тренировал не только руки. Я тренировал разум.

Человек - это просто конструкция из белка и воды.

Если убрать из него позвоночник, он превращается в червя.

Я стал механиком плоти.

Я точил сталь, пока она не начинала рассекать волос на лету. Вжик - вжик. Самый честный звук в этом городе. Сталь не врет. Она либо острая, либо тупая.

Я был готов.

Часть 4. Город под ножом

Я нашел первого через два месяца. Тони. В тот вечер Чикаго вонял особенно сильно. Я сидел в своем фургоне напротив дешёвого притона в Саут - Сайде. Дождь барабанил по крыше, смывая копоть со стекол. Тони вышел из дверей, почёсывая сальный бок. Мелкая крыса на побегушках у дилеров. На нем была та самая дурацкая куртка. Лицо, усыпанное прыщами, подёргивалось в такт музыке из его наушников.

Он свернул в переулок. Я вышел следом. Бесшумно, как тень в мясном отделе. Когда он обернулся, я уже замахнулся тяжелым разводным ключом. Один короткий удар в колено. Хруст сустава был сочным, как перелом сухой ветки. Тони рухнул, вдыхая грязь из лужи. Я не дал ему закричать - вогнал в горло кусок ветоши и затянул скотчем.

В моем подвале горела всего одна лампа. Она раскачивалась, бросая дёрганые тени на кафельные стены. Я привязал его к столу стальными тросами. Тони пришел в себя, когда я раскладывал Стальное Наследие. Его глаза расширились. Он узнал меня. Узнал покойника, который вернулся за долгом.

Я начал с пальцев. По одному. Каждый сустав поддавался с характерным щелчком.

Помнишь 55 - ю? - спросил я. Мой голос был ровным, механическим.
- Помнишь розовое пальто?

Я взял обвалочный нож. Сталь вошла в его плечо как в теплое масло. Тони забился, его тело выгибалось дугой, тросы врезались в мясо. Когда я одним движением вскрыл ему коленную чашечку, по подвалу поплыл резкий, зловонный запах. Тони обгадился. Дерьмо смешалось с запахом пота и крови, создавая истинный аромат этого города.

Я не торопился. Я был хирургом ненависти.

- Смотри, Тони. Органы свиньи почти как твои. Но они чище.

Я взял тяжелый тесак. Взмах. Короткий свист. Стопа Тони отлетела в сторону и с влажным, шлёпающим звуком упала на пол. Фарш. Кровавое месиво из костей, связок и сухожилий разлетелось по кафелю. Тони хрипел, пуская пузыри кровавой слюны через скотч. Его глаза закатились, но я не давал ему уйти в забытье. Нашатырь под нос - и снова к работе.

Хруст костей наполнял комнату. Я вырезал лоскуты кожи, обнажая жировую прослойку. Она была желтой, противной, как и вся его жизнь. Я работал четыре часа. К утру от Тони остались только аккуратно упакованные пакеты.

Я развёз его по частям. Руку - к тому самому переходу на 55 - й. Ногу - на порог полицейского участка, прямо под камеры. Пусть видят, что закон больше не работает. Работает сталь.

Остальное разбросал по мусорным бакам в разных частях района.

Город взорвался. Газеты кричали о «Мяснике». Полиция оцепила кварталы. А я сидел в своем кресле и чистил ножи. Тишина в голове стала чуть глубже.

Так у меня появилось имя.

Часть 5. Сердце доков

К тому времени Чикаго накрыла настоящая зима. Город сковало льдом, а ветер с Мичигана стал колючим, как битое стекло. Порт превратился в кладбище ржавых кранов и замёрзших мазутных луж. Второго - Майка - я вычислял долго. Он залёг на дно в одном из ангаров у самого пирса. Майк был крупнее Тони. Он считал себя бойцом.

Я не стал бить его ключом. Я хотел, чтобы он видел меня. Когда я вышел из тени, Майк оскалился. Он выхватил арматурину и бросился на меня с рыком.

- Сдохни, урод!

Я ушел с линии атаки. Движения были отточены тысячами ударов по свиным тушам. Короткий выпад — нож рассек ему сухожилие на руке. Арматура со звоном упала на бетон. Еще один взмах - и Майк рухнул на колени, прижимая ладонь к распоротому бедру.

Я вколол ему транквилизатор прямо в шею. Он не должен был уснуть. Он должен был просто перестать двигаться.

Я притащил его в заброшенную насосную станцию на краю пирса. Внутри было чертовски холодно. Я раздел Майка до пояса и закрепил его в стальном кресле. Разложил инструменты. Сталь тускло блестела в свете карманного фонаря.

- Рэй тебя из - под земли достанет! - хрипел Майк.
- Ты труп, Мясник!

Я ничего не ответил. Я взял медицинский расширитель для ребер. Старое Наследие включало в себя и такие вещи. Я сделал глубокий надрез по центру его груди. Кожа разошлась, обнажая розовую плоть и белую кость грудины. Майк завыл. Это был не крик, а животный визг, который тонул в шуме ледяного прибоя.

Я приставил расширитель. Хрясь. Звук ломающихся ребер был восхитителен. Я крутил ручку медленно, сантиметр за сантиметр. Грудная клетка раскрывалась, как створки адской раковины. В морозном воздухе доков от его вскрытого нутра повалил густой пар.

И вот оно. Сердце.

Маленький, скользкий комок мышц, покрытый слоем желтого жира. Оно билось часто, мелко, в паническом ритме. Я надел резиновую перчатку и запустил руку внутрь. Оно было горячим. Я обхватил его пальцами.

Лицо Майка исказилось так, как не под силу ни одному актеру. Глаза выкатились из орбит, рот застыл в беззвучном спазме. Я сжал пальцы. Пульсация стала судорожной.

Я начал хохотать. Это был первый раз, когда я смеялся с того самого дня рождения. Смех клокотал в горле, вырываясь наружу вместе с паром. Я смотрел, как жизнь Майка буквально трепещет в моей ладони.

- Смотри, Майк! - проорал я ему в лицо.
- Оно такое же крохотное, как у поросенка! Но в нем нет ничего, кроме дерьма!

Я сжал кулак до упора. Кровь брызнула мне на щеки. Лицо Майка окончательно потеряло человеческие черты и застыло в вечной маске ужаса.

Остатки тела Майка я разделил на ровные куски. Сталь Наследия входила в плоть с сухим треском. Я сбросил пакеты в черную воду Мичигана. Пусть их грызут рыбы.

Сердце я сохранил. Я положил его на капот патрульной машины детектива, который вел мое дело. К утру оно окончательно замёрзло, превратившись в кусок льда.

Часть 6. Финал симфонии

Рэй. Тот, кто убил мою дочь. Тот, кто улыбался, когда сталь касалась её горла. Он нашел меня сам. Точнее - он решил, что нашел.

Я чувствовал его взгляд неделю. Тяжелый, липкий, как сырая печень. Я выманил его к заброшенному складу мясокомбината. Моему семейному алтарю. Внутри пахло старой кровью, солью и вечным холодом. Огромные крюки на цепях свисали с потолка. Они медленно качались от сквозняка, издавая противный металлический скрежет.

Рэй вошёл не один. С ним были двое. У каждого - по стволу. Рэй шел посередине, лениво крутя свой нож - бабочку. Его шаги гулко отдавались от бетонных стен.

- Грегори, Грегори... - его голос эхом запрыгал по цеху.

- Ты думал, я не замечу, как мои ребята превращаются в наборы для барбекю? Ты решил поиграть в героя?

Я стоял в центре цеха обвалки, прямо под тусклым пятном света. В кармане куртки лежала розовая пластиковая корона. Под ногами - ржавый сток для крови, забитый мусором и льдом.

- Я не герой, Рэй. Я - то, что ты сам породил.

Я ударил по рубильнику. Свет захлебнулся. За десятилетия работы здесь мои предки научились ходить в темноте по звуку капающей воды. Я знал каждый выступ, каждый порожек.

Первый телохранитель вскрикнул, когда я вынырнул из тени. Короткий взмах тесака - и его рука вместе с пистолетом шлёпнулась на бетон. Второй начал палить в пустоту. Вспышки выстрелов на долю секунды выхватывали из темноты ряды крюков и мое лицо.

Он пятился назад, лихорадочно нажимая на курок. Я просто толкнул его. Тяжело, всем весом. Он отлетел назад, прямо на один из низко свисающих крюков для туш. Острая сталь вошла ему в затылок и вышла через глазницу с влажным хрустом. Тело дёрнулось, заскрежетало цепью и замерло, покачиваясь в темноте. Оставшийся глаз смотрел в потолок с немым удивлением.

Остался Рэй.

Он махал ножом перед собой, кашляя от пороховой гари. Я включил резервную лампу над разделочной колодой. Ножи я отбросил в сторону. Сталь - это слишком быстро. Для него мне нужны были руки.

Мы сцепились на обледенелом полу. Рэй был моложе и быстрее. Он ударил меня ножом в плечо, провернул лезвие, но я даже не мигнул. Боли нет. Есть только цель. Я перехватил его запястье. Хруст лучевой кости прозвучал громче, чем выстрел. Нож выпал из его пальцев.

Я повалил его на бетон. Сел сверху, придавив его грудную клетку коленями. Мои пальцы сомкнулись на его шее.

- Смотри на меня! - проорал я ему в лицо.

- Смотри в мои глаза! Что ты там видишь?

Он хрипел, его лицо наливалось синевой. В его расширенных зрачках я увидел то, ради чего всё это затеял. Ужас. Чистый, первобытный ужас. Он понял, что его убивает не человек. Его убивает сама Смерть, которую он вызвал той ночью в переходе.

Я сжимал пальцы. Я чувствовал, как под моими ладонями ломаются хрящи гортани. Как его пульс бьется о мои большие пальцы - всё реже, всё слабее. Я смотрел, как лопаются сосуды в его белках. Жизнь уходила из него толчками, пока он не обмяк. Этот кусок мяса больше не мог улыбаться.

Я сидел на его трупе, тяжело дыша. Вокруг пахло старой смертью и новой кровью. Я достал из кармана розовую корону. Она была помятой, но всё еще розовой. Я аккуратно положил её на грудь Рэя.

- С днем рождения, принцесса.

Я встал. В голове было тихо. Впервые за полгода там была идеальная, стерильная тишина.

Я вышел со склада в зимнее утро. Рассвет был серым и холодным. Город за моей спиной просыпается, задыхаясь под слоем сажи. Полиция найдет это место. Они объявят меня самым опасным психопатом в истории штата. Пусть.

Мясник не уходит на пенсию. В этом городе всегда найдется тот, кто заслуживает стать просто куском мяса. А у меня в подвале еще много пустых крюков.

Ночь продолжается.

Мясник идёт домой.

Yeah
It’s a brutal life, huh?
What?
Ain’t nobody safe at night

Cool weather, sirens, the lullabies
Brick dust, cold streets, learn to never cry
Back against the wall, heart beating like a drum
Somebody screaming but I’m feeling numb
They gave me a name when I ran these blocks
Blades in my pocket, tension in my socks

When the world’s against me I don’t flinch or run
I just disappear, then my work is done
Run up to your corner, everybody scatter
They say I cut deep, make messes, leave splatter
Everybody talkin' but they never say it loud
They know the butcher's back, bone crunching in the crowd

They call me the Neighborhood Butcher
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty

Look in my eyes, see the spark, no shame
My life’s ugly, but this world did the same
Paint it red, leave murals on a wall
Nobody’s innocent when I answer the call
I see forbidden love torn, twisted apart
Cross lines chasing light in the dark

I got scars where the blame will burn
But pain’s my art, and it’s always my turn
I ain’t running from nothing, I bury the hate
Haunted by my choices, it’s a heavy old weight
Better believe when you hear steps in the gloom
There’s a price for peace, a butcher fills the room

They call me the Neighborhood Butcher
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty

Some say I ain’t real
Just a tale's trace
Watch your mouth, boy, I still own this place
Made from fear
Built from pain
Close your eyes, the butcher comes again

They call me the Neighborhood Butcher
Why?
Body parts scattered 'cross the city
Blood rain on the sidewalk, run for cover
Ain't no love for a legend so gritty

You hear that?
It’s the blade that sings

Кому интересно- вот ссылка на трек.
https://world79.spcs.bio/diary/read/user/violet-storm/207075...

Москва. Шереметьево.

Свинцовое небо. Дождь. +14.

Они выходят из терминала. Загар Илоны выглядит здесь чужеродно, как пальма в тундре. Она кутается в джинсовку, которая трещит по швам.

Такси. Конечно же «Эконом».

Приезжает желтый «Солярис». Водитель- мужик с лицом, высеченным из гранита скорби. Он видит их. Чемоданы, пакеты, орущий Гордей.

- Детское кресло заказывали? спрашивает он через опущенное стекло.

- Нет! рявкает Илона.
- Зачем нам кресло? Тут ехать час! На руках подержу!

- Не повезу. Штраф три тыщи.

- Да ты офигел?!
Илона бросает сумку в лужу. - Всегда возили! Я мать! Я буду его держать крепко!

Водитель молча поднимает стекло и уезжает. Он видел таких тысячи. Его нервная система атрофировалась в девяностые.

Илона стоит под дождем. Тушь течет.

- Виталик! Вызови другого! Напиши в поддержку, что тот маньяк! Что он домогался!

Виталик вызывает. «Комфорт». С креслом. Это стоит на тысячу дороже. Это цена его спокойствия на ближайший час.

Балашиха. Панельная многоэтажка.

Лифт не работает. Девятый этаж.

Виталик тащит чемоданы. Он похож на муравья, который несет гусеницу в пять раз больше себя. Сердце колотится где- то в горле.

Илона идет налегке. Она несет Гордея. Гордей весит двадцать килограммов и орет, что хочет обратно в «Турцию».

- Замолчи! — шипит она.
Дома мультики посмотришь.

Они входят в квартиру.

Запах. Застоявшийся воздух, пыль и что- то кислое из мусорного ведра, которое забыли вынести перед отлетом. Десять дней мусор гнил в тепле.

Это запах родины.

Илона бросает ключи на тумбочку. Она не разувается. Она падает на диван, прямо в уличной одежде.

Достает телефон. Заряда 4%.

Последний рывок.

Она открывает фоторедактор. Выбирает селфи из самолета. Где они втроем. Где она улыбается во все тридцать два зуба (своих, но отбеленных в приложении), Виталик выглядит почти живым, а Гордей еще не начал плеваться.

Фильтры.
"Summer glow".
"Soft skin".
Насыщенность +50.

Картинка сияет. На экране- идеальная семья, вернувшаяся из рая. Золотистые тона, любовь, счастье.

Реальность: Виталик на кухне пытается отмыть засохшую гречку с тарелки. Гордей пинает кошку, которая шипит и прячется под ванну. Илона лежит с грязными ногами на диване, и у неё дергается глаз.

Она пишет текст:
"Дома! Родные стены лечат. Отдохнули шикарно, набрались сил! Гордюша в восторге, Виталик носил на руках. Как же важно иногда вырваться из рутины и посвятить время СЕМЬЕ. Люблю своих мальчиков! #счастье #семья #любимыймуж #сыночек #возвращение"

Нажимает «Опубликовать».

Лайк.
Лайк.
Комментарий от подруги: "Завидую белой завистью! Красотка!"

Илона улыбается экрану.
Потом поднимает голову. Улыбка сползает, как плохо приклеенные обои.

- Виталик!
орет она так, что дребезжат стекла в серванте.
- Ты почему чемодан не разобрал?! Мне что, всё самой делать?! Я устала! Я с дороги! Принеси воды! И убери за котом, воняет!

Виталик замирает с губкой в руке. Он смотрит в окно. Там серая стена соседнего дома. Там дождь. Там бесконечность.

Он мог бы открыть окно. Шагнуть. И всё закончится.

- Виталик!!! Ты оглох?!

Он вздыхает. Выключает воду.

- Иду, Илон. Иду.

Он идет в комнату. Он будет разбирать чемодан. Он будет доставать грязное белье, магнитики и ракушки. Он будет жить эту жизнь, потому что у него нет другой.

Гордей находит забытый на полу фломастер. Он подходит к телевизору. Размашисто рисует черную черту поперек экрана.

Илона не видит. Она скроллит ленту. Она ищет новые скидки на туры.

Жара. Внутри +35. Кондиционер работает в режиме «дохлая мышь дует в трубочку». Плотность населения- пять человек на квадратный метр. Воздух дрожит от смеси дешевого дезодоранта, перегара и раскаленного асфальта.

Илона входит последней. Это стратегический ход. Но двери закрываются за её спиной, отсекая путь к отступлению. Автобус дергается.

Люди висят на поручнях, как туши в морозильнике. Свободных мест нет. Точнее, они есть, но заняты. На одном сидит тучная турчанка с четками. На другом- парень с гипсом на ноге.

Илона сканирует периметр. Турчанка- нет (языковой барьер, плюс весовая категория та же). Парень с гипсом- опасно (вдруг инвалид, толпа не поймет).

Взгляд падает на девушку у окна. Молодая. В наушниках. Смотрит на взлетную полосу. В руках- плюшевый заяц, видимо, подарок парня. Вид мечтательный и беззащитный.

Мишень захвачена.

- Девушка!
голос Илоны перекрывает рев мотора.

Девушка не слышит. У неё в ушах Лана Дель Рей, у неё в голове романтика.

Илона делает шаг. Использует локти как ледорубы. Она ввинчивается в толпу. Гордей болтается на её руке, как брелок. Виталик остался где- то у дверей, прижатый чьим- то рюкзаком к стеклу. Его лицо расплющено. Он смирился.

Илона достигает цели. Она не трогает плечо. Она выдергивает один наушник. Резко. Как чеку из гранаты.

Девушка вздрагивает, оборачивается. В глазах испуг.

- А? Что?

- Место уступи, Илона не просит. Она приказывает. Тон прапорщика, отчитывающего салагу.

- Зачем?
Глупый вопрос. Девушка еще не поняла, в какую переделку она попала.

- Ты слепая? Я с ребенком. Ему душно. Ему стоять вредно, у него вальгус!

Никто не знает, что такое вальгус. Даже Илона. Но звучит страшно. Как диагноз, дающий право на VIP-обслуживание.

- Но я тоже устала... лепечет жертва.

- Устала она!
- Илона поворачивается к салону. Театр одного актера.
- Люди, вы слышали? Она устала! Молодая кобыла, пахать можно, а она устала! А мать с трехлеткой на руках- терминатор, да?!

Толпа молчит. Никто не хочет связываться. Проще сдать девушку, чем терпеть этот ультразвук. Мужик рядом, пахнущий чесноком, бурчит: «Ну встань ты, не видишь, она не заткнется».

Девушка встает. Красная пятнами. У неё дрожат губы.

Илона плюхается на сиденье. Победа. Она сажает Гордея на колени. Места мало. Гордей недоволен. Он начинает пинать девушку, которая теперь стоит нависая над ними. Кроссовки оставляют серые полосы на белых джинсах.

- Гордюша, не вертись, вяло говорит Илона. И тут же девушке:
- А вы отойдите. Чего нависли? Ребенку дышать нечем.

Автобус едет пять минут. Для девушки это пять минут в чистилище. Для Илоны- триумфальная колесница.

Терминал. Паспортный контроль.

Зона выживания. Очередь извивается змеей. Сотни людей. Душно. Работают три будки из десяти. Турки не спешат. У них чай, у них «яваш- яваш» (потихоньку).

Илона видит хвост очереди. Её мозг мгновенно калькулирует время: сорок минут. Недопустимо.

Она ныряет под ленту ограждения.

- Виталик, не отставай!
- орет она.

Виталик, нагруженный баулами, пытается пролезть под лентой. Застревает. Пакет из дьюти-фри рвется. Бутылка виски падает, но не разбивается. Звон стекла о плитку. Люди оборачиваются. Стыд Виталика можно резать ножом и мазать на хлеб.

Илона тащит Гордея к будке «Для дипломатов и экипажей». Там пусто.

Пограничник, усатый турок, смотрит на неё поверх очков. Он видел всё. Он видел распад империй и рождение звезд. Илона его не впечатляет.

- Мадам. Ноу. Бэк, он машет рукой назад, в общую очередь.

- Что «бэк»?!
- Илона ставит Гордея на стойку. Буквально. Ребенок в грязной обуви на государственной границе.
- Чайлд! Бэби! Смолл! Пи-пи хочет! Туалет! Андестенд?

Гордей не хочет в туалет. Гордей хочет мороженое. Он начинает колотить ладонями по стеклу будки.

- Бэк!
Турок неумолим. Он закрывает окошко шторкой.

Шах и мат. Илона багровеет. Она поворачивается к очереди.

- Нет, ну вы видели?! Фашисты! Геноцид! Я буду жаловаться в посольство!

Ей приходится идти в «Змею». Но она не встает в конец. О нет. Она находит в середине очереди семью с двумя детьми. Они выглядят измотанными. Слабое звено.

- Мы тут стояли, заявляет Илона, вклиниваясь перед ними.

- Женщина, мы вас не видели, устало говорит отец семейства.

- А я отходила! Ребенка рвало! Вы что, не люди? У меня ребенок больной!

Слово «больной» меняется в зависимости от ситуации. То он гений, то инвалид, то жертва режима.

Мужчина смотрит на Виталика. Ищет мужской солидарности. Во взгляде вопрос: «Чувак, как ты с этим живешь?». Виталик смотрит в пол. Он изучает узор плитки. Он не здесь. Он в астрале.

Их пропускают. Потому что вонь скандала хуже вони пота.

Багажная лента.

Карусель надежд. Чемоданы едут по кругу. Люди стоят плотной стеной. Илона работает локтями. Она пробивается к самому жерлу, откуда выпадают сумки.

- Виталик! Лови! Вон тот, красный! Нет, не этот, дебил! В пленке!

Виталик мечется. Чемоданы тяжелые. Он хватает чужой, получает нагоняй от владельца, извиняется, снова получает тычок от Илоны.

Гордей в это время нашел развлечение. Он залезает на пустую багажную ленту соседнего рейса. Она не движется. Он бегает по ней.

Охранник свистит.

- Хей! Бой! Даун!

Илона разворачивается от карусели. Боевая стойка.

- Не смей орать на моего сына! Он играет! Где тут детская площадка? Нету? Вот вы и виноваты! Организуйте досуг, потом свистите!

Охранник машет рукой. Аллах с ними. Пусть хоть в двигатель залезет.

Трансфер.

На улице ад. Солнце уже в зените. Автобус туроператора. Девочка- гид, Леночка, в фирменной жилетке, держит список.

- Фамилия?

- Королёвы!
- гордо бросает Илона. В паспорте - Козловы. Но бронь она делала, видимо, ментально на другую фамилию.

- Козловы? Есть. Проходите, места с 15 по 40. Первые ряды зарезервированы.

- Для кого?!
- Илона уже на первой ступеньке.
- Мы с ребенком! Его укачивает! Нам только вперед!

Она садится на первый ряд. Прямо за водителем. Место гида.

- Женщина, это служебное место...
- начинает Леночка.

- Служебное будет, когда я разрешу! У меня ребенок сейчас тут фонтан даст, ты убирать будешь?

Леночка вздыхает. Ей платят копейки. Ей не платят за бои без правил. Она садится на откидное.

Автобус трогается. Гид берет микрофон.

- Дорогие гости, добро пожаловать в солнечную Турцию! Сейчас я расскажу вам...

- Девушка!
- Можно потише? Ребенок спит!

Гордей не спит. Он ест чипсы, кроша их на пол, и смотрит в окно. Но Илоне мешает бубнеж.

- У меня информация...

- А у меня мигрень! И ребенок! Выключите микрофон! Расскажете потом, кому надо!

Гид замолкает. В автобусе тишина, только хруст чипсов и чавканье Гордея. Он хочет пить.

- Дай колу! ноет он.

- Сейчас, зайка.

Илона достает теплую колу. Газы. Пшик. Липкая пена фонтаном бьет на сиденье, на шторы, на лысину водителя.

Водитель, горячий турок Ахмет, резко тормозит.

- Проблем?

- Сам ты проблем! огрызается Илона.
- Везти надо нормально! Трясет как на телеге! Салфетки дай!

Она не извиняется. Она требует салфетки. Виталик пытается вытереть лысину водителя носовым платком. Ахмет отмахивается, лопочет что-то злое на турецком. Наверняка проклинает день, когда Колумб открыл Европу.

Отель. "Royal Paradise Luxury Resort & Spa". 5 звезд. (На самом деле — уставшая "четверка" на второй линии).

Лобби. Мрамор, золото, прохлада.

Илона подходит к ресепшену. Она кладет паспорта на стойку так, будто это козырные тузы.

- Заселяйте. Нам номер с видом на море, высокий этаж, и чтобы тихо. И лебедей из полотенец.

Администратор, улыбчивый Мустафа, стучит по клавишам.

- Мадам, у вас бронь "Economy Room". Это вид на сад. Первый этаж.

Секунда тишины. Затишье перед цунами.

- Что-о-о?! — Илона перегибается через стойку.
- Какой сад?! Какой эконом?! Мы платили двести тысяч! Я требую море!

- С видом на море доплата 50 долларов в сутки.

- Ты меня разводишь?! Ты знаешь, кто я?! Я блогер! У меня сто подписчиков! Я вам такой отзыв напишу, вы закроетесь! Вы по миру пойдете! Зови менеджера! Зови владельца! Зови Эрдогана!

Гордей в это время нашел огромную вазу с декоративным песком и сухими цветами. Он засовывает туда руки. Ваза качается.

Виталик стоит в стороне с чемоданами. Он мечтает стать вазой. Или песком.

- Мадам, успокойтесь, Мустафа не теряет улыбки.
- Сейчас сезон, отель полный...

- Мне плевать! Выселяйте кого хотите! У меня ребенок задыхается без морского воздуха! У него астма! (Пять минут назад был вальгус).

В лобби заходит группа немцев. Тихие, спокойные пенсионеры. Илона видит их.

- Вот! Им небось лучшие номера даете? Фашистам? А русским матерям- сарай?!

Скандал набирает обороты. Люди в баре оборачиваются. Кто-то снимает на телефон. Илона видит камеру. Она поправляет прическу и кричит еще громче, работая на публику.

Ба- бах!

Звук бьющейся керамики.

Гордей победил вазу. Осколки, песок, сухие ветки- все на полу. Гордей стоит посреди руин и орет. Не от боли. От испуга, что громко.

Илона замолкает. Она смотрит на осколки. Потом на Мустафу. В её глазах блеск стали.

- Вот!
Она тычет пальцем в администратора. - Это вы виноваты! Поставили тут! Ловушки на детей ставите! Ребенок порезался! Я вас засужу! Скорую! Полицию! Консула!

Мустафа перестает улыбаться. Виталик закрывает лицо руками.

Отпуск начался.

Поздний вечер. Ресторан "All Inclusive".

Битва за еду.

Шведский стол- это поле боя, где пленных не берут.

Илона идет с двумя тарелками. На них горы. Макароны, политые кетчупом, сверху торт, рядом рыба, арбуз и картошка фри. Архитектурное безумие.

Гордей бегает между столами. У него в руках кусок пиццы. Он машет им, как флагом. Жир капает на пол, на чужие платья.

Илона занимает стол на шестерых. Их трое. Но ей надо разложить сумки, панамки, крема.

К ней подходит официант.

- Мадам, можно убрать лишние стулья? Людям негде сесть.

- Нельзя!
- Илона жует куриную ногу, не вынимая изо рта. - Тут ребенок играть будет. Ему простор нужен.

Гордей подбегает к столу, где сидит пара французов. Они едят десерт. Гордей смотрит в тарелку француженке.

- Хочу это! — он тычет пальцем в её клубнику.

Француженка улыбается, но напряженно.

- No, baby, it's mine.

- Мама!! — вой сирены. — Она не дает!

Илона встает. Она вытирает жирные руки о футболку "Dream".

- Эй! Ты! Жадина! Ребенку ягоду пожалела? У вас в Европе совсем совести нет?

Она берет со своего стола недоеденный персик и швыряет его на стол французам.

- Подавитесь! Гордюша, пошли, я тебе ведро клубники куплю. А эти пусть гниют со своими санкциями.

Она хватает сына. Виталик торопливо доедает, запихивая в рот куски хлеба, пока не началось.

Ночь. Номер 104. Вид на стену соседнего отеля и работающий генератор.

Гордей не спит. Он прыгает на кровати. Время- час ночи.

Стук в стену. Соседи не выдержали.

Илона багровеет. Она подходит к стене и стучит в ответ кулаком.

- Себе постучи! По голове! У нас режим! Мы отдыхаем!

Она выходит на балкон. Внизу, в темноте, кто- то курит.

- Эй! Хватит дымить! Дым идет к нам! У меня ребенок!

- Женщина, это место для курения, голос снизу.

- А мне плевать! Я мать! Я сказала- брось сигарету! Или я сейчас спущусь и засуну тебе её в...

Гордей выбегает на балкон. Ему весело. Он берет стакан с водой (для зубных щеток) и выливает вниз.

Плеск. Мат снизу. Истеричный смех Гордея.

Илона улыбается. Она обнимает сына.

- Молодец, сынок. Защитник. Мужик растет. Не то что папка твой.

Виталик лежит на кровати, накрывшись подушкой. Он притворяется мертвым. Он молится, чтобы этот отпуск закончился. Но впереди еще девять дней.

Я смотрю на них. Я вижу, как Илона засыпает, раскинувшись звездой. Храп сотрясает стены. Ей снится, что она императрица Галактики, и все планеты уступают ей орбиту, потому что она с ребенком.

Утро. 06:15.

Солнце еще не встало, а Илона уже на ногах. Она на тропе войны. В руках- четыре пляжных полотенца. Она крадется к бассейну, как спецназовец в тылу врага.

Бассейн пуст. Вода- гладкое зеркало. Вокруг идеальный порядок. Стоят ряды пустых лежаков. Но Илоне нужны не просто лежаки. Ей нужны «козырные». Те, что под зонтиком, у самого бортика, и чтобы бар рукой подать.

Она видит, что на двух лучших местах уже лежат чьи-то книги. Немецкие детективы. Очки. Крем.

Европейцы. Наивные люди. Они думают, что если положили вещь, то место занято. В мире Илоны право собственности определяется правом силы.

Она сгребает чужие вещи. Брезгливо, двумя пальцами. Книги, очки, крем- всё летит на соседний столик, в кучу.

Она расстилает свои полотенца. Четыре штуки на пять лежаков. Один- для сумок.

- Занято!
Шепчет она в пустоту. Это заклинание.

Она уходит досыпать.

10:00.

У бассейна аншлаг. Музыка долбит. Аниматоры в костюмах клоунов пытаются развеселить толстых мужчин.

Илона, Виталик и Гордей торжественно спускаются к воде. Гордей в панамке, которая ему мала, и в плавках с Человеком- пауком.

Они подходят к «своим» местам.

Там скандал. Пожилая немецкая пара пытается понять, почему их вещи свалены в кучу, а на их местах лежат леопардовые тряпки Илоны.

Илона ускоряет шаг. Она идет тараном.

- Проблем?!
Орет она издалека.
- Это наши места! Мы занимали! В шесть утра! Я тут стояла! Виталик, скажи им!

Виталик не хочет ничего говорить. Он хочет утопиться.

Немец, красный как рак, пытается объяснить на английском:

- Madam, these are our towels...

- Что ты мне шпрехаешь?! Илона перебивает.
- Мы русские! Мы победили! Лежать!

Она плюхается на шезлонг, сдвигая немца бедром. Тот отскакивает, как кегля.

- It's rude! - возмущается фрау.

- Руд? Сама ты руд! Валите отсюда! Тут дети будут играть!

Илона достает из сумки колонку. JBL. Китайская подделка, но орет знатно. Она включает русскую попсу.

Немцы уходят. Они идут на ресепшн. Они верят в правила. Глупцы.

Гордей не хочет купаться. Гордей хочет мороженое.

- Мам, дай!

- Иди возьми в баре, скажи: "Айс крим".

Гордей идет. Ему три года. Он подходит к бармену. Бармен занят. Гордей заходит за стойку.

Бармен, молодой турок, в шоке.

- Hey, baby, go away!

Гордей видит лоток с мороженым. Он хватает шарик рукой. Прямо ладонью. Липкая масса течет по пальцам. Он сует руку в рот. Вторую руку- в соседний лоток.

Бармен орет. Подбегает менеджер.

Илона тут как тут. Телепортация Яжматери- научный феномен.

- Не трогай ребенка!- визжит она, заслоняя Гордея грудью. - Он просто хотел попробовать! Вы обязаны угощать детей! Это "олл инклюзив"! Мы за всё заплатили!

- Madam, hygiene rules... пытается вставить менеджер.

- Хайджин шмайджин! Вы руки мыли? А он мыл! Он чистый! Это ребенок! Ему витамины нужны!

Она хватает Гордея, всего в шоколаде и фисташках, и тащит к бассейну.

- Пойдем, сынок, смоем. Дяди злые.

Она окунает липкого ребенка в бассейн. Прямо так. Шоколадные разводы расплываются по лазурной воде. Фисташки плывут, как маленькие кораблики.

Люди в бассейне расступаются. Брезгливость - чувство интернациональное.

Гордей плещется. Он счастлив. Он набирает воду в рот и пускает фонтанчики. В сторону женщины с идеальной укладкой.

Женщина визжит.

- Гордюша, меткий какой!- хохочет Илона.
- Будущий снайпер!

Но самое страшное происходит через час.

Гордей затихает. Он стоит в воде по пояс, лицо сосредоточенное. Красное от натуги.

Глаза Илоны расширяются. Она знает этот взгляд.

- Гордей... ты что?..

Поздно.

Вокруг Гордея вода мутнеет. Всплывает... "субмарина". Коричневая. Не маленькая.

Гордей улыбается. Ему стало легко.

Тишина. Музыка кажется стихла. Все смотрят на "субмарину".

Кто- то кричит: "Фу-у-у!".

Спасатель свистит. Яростно. Он машет руками: "Out! Everybody out!".

Люди выскакивают из воды. Паника. Как в фильме "Челюсти", только вместо акулы- какашка трехлетки.

Илона стоит на бортике. Она понимает: это фиаско. Но лучшая защита- нападение.

- Это не он!- кричит она в тишину.

Все смотрят на неё. Потом на Гордея, у которого по ногам течет доказательство.

- Ну... может и он!- переобувается Илона в полете.
- А что такого?! Это ребенок! Он не может терпеть! Где у вас туалет? За километр! Вы виноваты! Понастроили бассейнов без туалетов!

Менеджер отеля уже здесь. Лицо у него каменное.

- Madam. Penalty. Cleaning fee. 200 euros. Pool closed for 24 hours.

Перевод не нужен. Цифры Илона понимает на любом языке.

- Двести евро?! - её глаза наливаются кровью.
- За кусок говна?! Да он золотой, что ли?! Вы охренели?! Я сама уберу! Дайте сачок!

Она пытается выхватить сачок у уборщика. Тот не отдает. Драка за сачок. Эпическая битва добра и зла.

Виталик сидит на шезлонге. Он накрыл голову полотенцем. Он представляет, что он в коме. Что это всё- галлюцинация перед смертью.

В итоге Илону уводят охранники. Она орет: "Русофобия! Дискриминация! Я буду жаловаться Путину!".

Вечер того же дня.

Они в номере. Бассейн закрыт. Весь отель ненавидит семью из 104-го. На ужине им плевали в спину.

Илона сидит на кровати. Она строчит пост в Инстаграм.

Фото: Гордей на фоне заката.
Текст: "Мои завистники не дремлют! Отель — ужас! Персонал- хамы! Нас выгнали из бассейна просто так, потому что мы русские! Гордюша плачет, испугался злого турка. Девочки, максимальный репост! Не ездите сюда! #яжмать #отпуск #турция #беспредел #мойсынок"

- Виталик!- командует она.
- Налей виски. У меня стресс.

Виталик наливает. Теплое виски из дьюти-фри в пластиковый стаканчик.

- Мам, мне скучно - ноет Гордей.

- Иди порисуй на обоях, сынок. Тут ремонт всё равно говно. Пусть хоть красиво будет.

Гордей берет фломастеры.

День пятый. Экскурсия.

"Джип-сафари". Горы, пыль, драйв.

Илона не хотела, но это было бесплатно (компенсация от гида, лишь бы она не писала жалобу).

Они едут в открытом джипе. Водитель гонит. Музыка. Ветер.

Илона держится за поручень одной рукой, второй держит телефон- ведет прямой эфир.

- Девочки, мы в горах! Красота! Гордюша, помаши ручкой!

Гордей не машет. Гордея тошнит. Прямо на лысину сидящего впереди Виталика.

Виталик привычно утирается.

Остановка у водопада. Все выходят фотографироваться.

Илона видит красивый камень посреди бурного потока.

- Гордей! Встань туда! Я тебя сфоткаю!

- Там скользко - робко говорит Виталик.

- Заткнись! Он мужчина! Гордей, лезь!

Гордей лезет. Камни мокрые. Течение сильное.

Он поскальзывается. Шлеп!

Уходит под воду. Только панамка плывет.

Секунда ужаса. Илона не бросается в воду. Она бросает телефон и орет:

- Куда смотрите?! Спасайте! Вы убили ребенка!

Виталик прыгает. Прямо в одежде, в сандалиях. Он вылавливает сына за шиворот. Гордей ревёт, отплевывается. Он цел, только коленка ободрана.

Илона подбегает. Она не обнимает сына. Она бьет Виталика по мокрой спине.

- Идиот! Недосмотрел! Чуть не утопил! Я с тебя шкуру спущу!

Группа туристов смотрит на это молча. Водитель джипа качает головой.

- Crazy people.

Отъезд.

Чемодан не закрывается. Там халаты. Полотенца отеля (те самые, которыми вытирали шоколад). Тапочки. Пакетики сахара. Бутылочки шампуня (штук сорок, выпрошенных у уборщицы).

- Садись сверху! - командует Илона.

Виталик садится. Молния трещит, но сходится.

На ресепшене им выставляют счет.

— Химчистка бассейна. Сломанный пульт от телевизора. Разрисованные обои. Итого: 450 евро.

Илона устраивает последний спектакль.

- Не буду платить! Это не мы! Обои так и были! Пульт сам сломался! Это подстава!

Автобус уже ждет. Гид нервничает.

- Мадам, мы уедем без вас.

- Пусть платят! - визжит Илона.
- Виталик, звони в банк! Блокируй карты! Хрен им, а не деньги!

В итоге Виталик платит. Молча. Со своей заначки, которую копил на новые колеса для машины. Мечта о колесах умирает под звуки скандала.

Аэропорт.

Обратный рейс. Люди те же. Они видят Илону и крестятся.

Она идёт по проходу, как королева в изгнании. Гордей пинает кресла.

- Уступите место у окна! Ребенок хочет смотреть на облака!

Никто не уступает. Люди научились. Они надевают наушники и маски для сна. Они строят ментальные стены.

Илона садится на свое место. У прохода.

Она открывает галерею в телефоне. Листает фото. Улыбающиеся лица. Солнце. Море. Счастливая семья.

Иллюзия.

Самолет взлетает.

Гордей начинает орать. Заложило уши.

- Ну потерпи, зайка!
Илона поворачивается к соседу.
- Мужчина! Дайте жвачку! Что, жалко? Для ребенка?!

Турбина гудит. Лампочка "Пристегните ремни" гаснет.

Турбина гудит. Низкий, вибрирующий звук, проникающий в кости. Но он не идёт ни в какое сравнение с ультразвуком, который разрывает салон эконом-класса.

Рейс «Анталья- Москва». Чартер. Летающая скотовозка, набитая обгоревшими спинами, пакетами из дьюти-фри и ненавистью.

Я вижу всё. Я смотрю из глазка видеокамеры. Я наблюдаю за объектом 4F.

Её зовут Илона. Хотя в паспорте, скорее всего, Лена. Но для мира она Илона. Тридцать два года. Вес- восемьдесят. На ней лосины, которые молят о пощаде, и розовая футболка с надписью «Dream». Рядом- муж. Существо с пустыми глазами и шеей, втянутой в плечи. Он здесь функция. Носильщик, банкомат, держатель сумки.

И, конечно, Он. Гордей.

Гордею три года. Это не ребенок. Это биологическое оружие, сгусток чистой энтропии. У него липкие руки. Всегда. Даже если он только что их вымыл. Он сжимает планшет, из которого на полной громкости визжит Свинка Пеппа.

Илона не просит наушники. Илона считает, что мир должен слушать Пеппу. Мир обязан разделять её радость материнства.

- Гордюша, не пинай дядю, говорит она.

Голос вялый. Ей плевать. Это ритуальная фраза. Она произносит её не для того, чтобы Гордей перестал пинать кресло впереди стоящего пассажира. А чтобы обозначить: «Я воспитываю. Видите? Я хорошая мать».

Пассажир в кресле 3F- мужчина лет сорока. Максим. Он хочет спать. Он работал полгода без выходных, чтобы оплатить отель, где Илона с Гордеем будут орать у бассейна. Но пока они орут у него над ухом.

Максим поворачивается.

- Девушка, можно потише? И уберите, пожалуйста, его ноги с моей спинки.

Максим совершил ошибку. Фатальную. Он нарушил негласный договор: терпеть и молчать. Он посягнул на святое.

Илона набирает воздух. Грудная клетка вздымается, как кузнечные меха. Взгляд меняется. Только что в нем была скука, теперь - священная война. Она не просто пассажирка. Она- волчица, защищающая детеныша от стаи шакалов.
- Вы что, не видите?
Голос звенит. Не громко, но пронзительно. Так режут стекло. - Это же ребенок.

Аргумент- базука. Аргумент- щит. Против него нет приема. Если это ребенок, законы физики, этикета и Уголовного кодекса перестают действовать.

- Я вижу, что это ребенок, Максим устал. У него красные глаза.
- Но он бьет ногами мне в позвоночник уже час.

- Ему скучно! Ему три годика! Как я ему объясню? Сами родите сначала, потом учить будете!

Классика. "Спервадобейся". Если у тебя нет матки и трехлетнего Гордея, ты не имеешь права на комфорт. Ты вообще не человек. Ты декорация для их спектакля.

Гордей чувствует напряжение. Ему нравится. Он перестает смотреть Пеппу и начинает смотреть на затылок Максима. В его маленькой голове зреет план. Он набирает полный рот слюны.

Муж Илоны, назовем его Виталик, вжимается в иллюминатор. Он хочет стать прозрачным. Он хочет превратиться в облако за стеклом. Виталик знает: сейчас начнется. Он мог бы вмешаться. Сказать: «Гордей, перестань». Но тогда гнев Илоны перекинется на него. «Ты не поддерживаешь семью! Ты всегда на стороне чужих!». Виталик выбирает жизнь амебы. Безопасно.

- Уберите ноги, повторяет Максим. Он не сдается. Наивный.

Илона цокает языком. Громко. Демонстративно. Она оглядывается по сторонам, ищет поддержки у зала.

- Нет, вы посмотрите на него! Нервный какой. Мы на море летим, у ребенка стресс от перелета, ушки закладывает, а этот… Мужчина! Вам не стыдно? С ребенком воюете.

Соседний ряд. Тетка с начесом кивает. Она тоже в секте. У неё в сумочке, среди крошек печенья и таблеток от давления, лежит удостоверение ветерана материнского труда.

- Потерпите, мужчина, басит она. Голос густой, как манная каша.
- Сами таким были. Небось, тоже орали.

Максим не был таким. Его отец, инженер с тяжелой рукой, объяснил правила общежития один раз и навсегда. Но Максим молчит. Он понимает: перед ним Гидра. Отрубишь одну голову- вырастут две. Одна будет читать мораль, вторая- насылать порчу.

Илона чувствует прилив сил. Союзник найден. Теперь можно переходить в наступление.

- Вот именно!
- Она торжествующе поправляет лямку бюстгальтера, врезавшуюся в плечо.
- Нарожают, а воспитывать не умеют. То есть… тьфу. Живут для себя! Эгоисты!

Гордей, лишенный внимания на три секунды, решает вернуть фокус. Он встает ногами на кресло. Кроссовки. Светящаяся подошва. Грязь с асфальта аэропорта. Теперь эта грязь на обивке.

Он перевешивается через спинку и смотрит на Максима. Взгляд исследователя, который нашел жука и решает: раздавить или оторвать лапки?

- Дядя кака, сообщает Гордей. Громко. Отчетливо.

Салон замирает. Кто- то хихикает.

Илона расплывается в улыбке. Это улыбка Джоконды, которая только что выиграла суд по алиментам.

- Ой, ну что ты, котик!
- В голосе ноль осуждения. Тонна умиления.
- Дядя не кака. Дядя просто устал. У него, наверное, своих деток нет, вот он и злой.

Она гладит Гордея по голове. Она не говорит: «Сядь». Она не говорит: «Не пачкай кресло». Она валидирует хамство. Она дает ему зелёный свет. Ребенок усваивает урок моментально: оскорблять чужих- это весело. Мама довольна.

Максим надевает наушники. Большие, с шумоподавлением. Его единственный бункер.

Илона видит это. Её лицо каменеет. Игнор. Самое страшное оскорбление для Яжматери. Её нельзя игнорировать. Её нужно слушать, почитать и обслуживать.

Она толкает локтем Виталика.

- Виталь! Ты видишь? Он отвернулся! Попроси его поднять спинку. Гордюше неудобно смотреть мультик, планшет падает.

Виталик моргает. Ему хочется исчезнуть. Но страх перед женой сильнее страха перед социальным конфликтом. Он трогает Максима за плечо. Аккуратно. Как сапер трогает мину.

Максим снимает наушник.

- Что?

- Эээ… Виталик мнет потные руки.
- Не могли бы вы… спинку… Чуть- чуть.

- Нет.

Коротко. Сухо. Выстрел в упор.

Виталик втягивает голову и поворачивается к жене.

- Он не хочет.

Илона набирает воздух. Это уже не кузнечные меха. Это турбина самолета на взлетном режиме.

- Ах не хочет?!
- Она вскакивает. Ремень безопасности щелкает, ударяя по пряжке.
- Стюардесса! Девушка! Сюда! Срочно!

Бедная бортпроводница. Света. Двадцать лет. Она еще верит в людей. Она подходит с улыбкой, приклеенной намертво.

- Что случилось?

- Этот… пассажир, Илона тычет пальцем с обгрызенным маникюром в затылок Максима, - ущемляет права моего ребенка! Он разложился тут, как на пляже! Ребенку тесно! У него клаустрофобия разовьётся! Требую пересадить его! Или нас! В бизнес-класс!

Света сохраняет лицо, хотя уголок губы дёргается.

- К сожалению, бизнес-класс полон. А спинка кресла откидывается конструктивно. Пассажир имеет право…

- Имеет право?! Визг Илоны перекрывает гул двигателей.
- А я право имею?! Я мать! Я налогоплательщик! Я путевку купила за двести тысяч! Вы знаете, кто мой муж?!

Виталик сползает по креслу вниз. Он менеджер среднего звена в фирме по продаже металлопроката. Но сейчас, в фантазиях Илоны, он как минимум прокурор области.

Гордей, вдохновленный криком, швыряет планшет. Гаджет летит по дуге и приземляется в проход. Экран хрустит.

Пауза. Секунда тишины, звенящая, как натянутая струна.

Илона смотрит на разбитый планшет. Потом на Свету. Потом на Максима. В её мозгу происходит сложная химическая реакция: поиск виноватого. Виноват не Гордей (он маленький). Виновата не она (она мать).

Взгляд останавливается на стюардессе.

- Вы… шипит она.
- Вы напугали ребенка! Вы создали аварийную ситуацию! Кто платить будет?!

Самолет идет на снижение.

Тряска. Гордей начинает выть. У него заложило уши. Это физиология. Тут ничего не поделаешь. Но Илона не ищет легких путей. Она не дает ему воды. Она не дает соску.

Она начинает орать на пилотов. В потолок.

- Аккуратнее везите! Дрова везете, что ли?! У ребенка перепонки лопнут!

Остальные пассажиры молчат. Они заложники. Стокгольмский синдром в действии: лишь бы долететь. Лишь бы она заткнулась.

Посадка. Удар колес о бетон. Аплодисменты. Хлопают те, кто рад, что выжил. Илона хлопает громче всех. Она победила гравитацию. Лично. Своим материнским подвигом.

Толчея в проходе. Духота. Люди встают, достают сумки. Илона стоит в проходе, как баррикада. Она одевает Гордея.

- Шапочку. Надень шапочку, там кондиционеры!

- Не хочу!
Гордей извивается ужом.

- Надень, я сказала! Продует! Менингит заработаешь, дурачок, умрешь, маму расстроишь!

Логическая цепочка безупречна. Смерть ребенка страшна не тем, что он умрет, а тем, что мама расстроится.

Она распихивает очередь своим объемным рюкзаком.

- Пропустите! Мы с ребенком!

Её пропускают. Люди вжимаются в кресла, лишь бы не касаться её ауры. Она идет к выходу, как ледокол «Ленин». Гордей волочится сзади, пиная чемоданы встречных.

Виталик несёт ручную кладь, пакеты, куртки и обломки планшета.

Они выходят на трап. Турецкое солнце бьет в глаза. Жара наваливается влажным одеялом.

- Фу, говорит Илона.
- Что так жарко? Могли бы и трап подать с кондиционером. За что мы платили?

Она еще не знает, что автобус до терминала забит битком. И там ей предстоит великая битва за сидячее место.

Я вижу, как она набирает воздух в грудь еще на лестнице. Она сканирует толпу внизу. Ищет жертву. Того, кто сидит. Того, кто выглядит слишком расслабленным. Молодого парня в наушниках? Девушку с книгой? Старика? Неважно.

Цель захвачена.

- Гордюша, сейчас мы сядем, говорит она громко, чтобы слышал весь перрон.
- Ножки устали у зайки.

Охота продолжается.

1. Депортация

Городской плен закончился внезапно. Я понял это, когда Мужик- мой личный интендант и поставщик тунца втащил в прихожую огромную клетку. Вонь дешевого пластика и воспоминания о бардачке "жигулей" ударили в нос.

- Поедем на дачу, Барсик! - прохрипел он, стараясь не смотреть мне в глаза.

- К бабушке. Там травка, мышки…

«Травка»? «Мышки»? Я посмотрел на него своим фирменным взглядом «я-знаю-где-ты-спишь». Мужик вздрогнул. Дети, уже приученные к бесшумному перемещению по квартире, грузили в машину чемоданы так тихо, будто работали на мексиканский картель. Жена Мужика, единственное существо, которому я позволял трогать свою шерсть, пахла сдобой и ожиданием. Она не знала, что везет в деревню не кота, а биологическое оружие в пластиковом контейнере.

Дорога была адом. Пять часов тряски, запаха детской рвоты и плохой музыки. Я орал. Не от страха- от ярости. Я обещал Мужику, что его ждет расплата. Каждый поворот, каждая кочка фиксировались в моем черном списке.

Когда дверца клетки наконец открылась, я не вышел. Я вытек.

Деревня.

Запах навоза, сырой земли и чего- то опасно- дикого. Никакого асфальта. Никаких привычных кондиционеров. Только бесконечное зеленое море.


2. Старая гвардия

Бабка и Дед ждали у калитки.

Дед пах махоркой и солидолом. Его руки были похожи на коряги, которыми можно забивать сваи. Бабка- монументальное сооружение в цветочном халате, вооруженное поварешкой.

- Ой, какой котик! Черненький! - запричитала Бабка, протягивая ко мне свои грабли.

Я ушел в сторону, плавно, как ртуть.

— Барсик его зовут, буркнул Мужик, вытирая пот.

- Барсик?

Дед сплюнул.

- Кот должен зваться Угольком или Васькой. А этот… гляди, глаза какие. Чистый аспид.

Дед мне сразу не понравился. Он был слишком спокоен. Он не боялся. Он смотрел на меня как на деталь механизма, которая может работать, а может пойти на лом.

Вечер прошел в разведке. Я обошел дом. Пять комнат, пол скрипит, в углах пауки размером с мой глаз. Идеально для засад. Но главная проблема ждала снаружи.

3. Битва при малиннике

Это случилось на рассвете. Я вышел на крыльцо, чтобы пометить этот новый, пахнущий сыростью мир.

Они сидели на заборе. Трое.

Местный авторитет- рыжий облезлый урод с разорванным ухом и мордой, которую явно переехал трактор. За ним двое прихлебателей, серые тени с вороватыми глазами.

- Городской? -просипел Рыжий.

Его голос звучал как наждачка по стеклу.

- Ты зашел не в тот огород, Барсик.

- Кто сказал «Барсик»? — я выгнул спину. Когти сами вышли из лап.

Рыжий не стал спорить. Он просто прыгнул.

Я ожидал городского боя- пара замахов, шипение, разбежались. Но это была деревенская мясорубка. В меня врезался живой ком мышц и блошиной ярости. Мы покатились по крапиве. Крапива жгла, рыжий кусал за загривок, серые тени нападали с флангов.

Я проиграл.

Не потому, что был слабее. Я был не готов к тому, что здесь не соблюдают правила. Никаких пауз на «пошипеть». Просто грызня до кости.

Я отступил к дому, оставляя на траве капли своей элитной крови. Рыжий сидел на заборе и орал на всю деревню, извещая мир о моем позоре.

4. Психологическая подготовка оружия

Я сидел под кроватью три часа. Зализывал раны и планировал геноцид.

Вылезти меня заставил голод. На кухне Мужик чинил какую-то хрень для Деда.

Я подошел к нему. Не терся об ноги- это для слабаков. Я просто воткнул коготь в его икру и посмотрел на дверь.

- Чего тебе, Барсик

Мужик поморщился.

Я повторил процедуру. Мужик встал.

- Гулять хочешь? Пошли.

Мы вышли во двор.

Рыжий все еще сидел на заборе, вылизывая свое драное ухо. При виде нас он даже не шевельнулся. Только издевательски мяукнул.

- Гляди, Мужик, транслировал я телепатически.

- Твоего командира унизили.

Если я не хозяин этого двора, то и ты тут никто. Тебя заставят копать картошку до конца августа. Ты превратишься в раба бабки и ее огурцов.

Мужик посмотрел на забор. Потом на меня. В его глазах что- то щелкнуло. Солидарность угнетенных.

- А ну пошел отсюда!

крикнул он рыжему и замахнулся тапком.

Рыжий лениво перепрыгнул на другую сторону.

- Мало, подумал я.

- Мне нужно не пугало. Мне нужна артиллерия.

5. Ночь длинных когтей

Операция «Возмездие» началась в три часа ночи.

Дед храпел так, что в серванте дрожали рюмки. Бабка видела сны про урожай кабачков.

Я пробрался в комнату к Мужику. Он спал, раскинув руки. Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, вытащил из-под его подушки телефон. Потом сбросил со стола пустую банку из-под пива.

Грохот. Мужик подскочил.

- А? Что? Барсик, ты охренел?

Я стоял у открытого окна. Снаружи, на яблоне, сидел Рыжий. Он пришел поглумиться.

Мужик подошел к окну. Он был злой. Он был невыспавшийся. Он был идеален.

- Опять этот облезлый… прошипел Мужик.

Он схватил со стола тяжелый фонарь и включил его. Мощный луч прорезал тьму, ослепив Рыжего. Тот замер, как олень в свете фар.

Это был мой шанс.

Я вылетел в окно. Пока Рыжий щурился, я вцепился ему в хребет. Мы рухнули вниз. На этот раз крапива была моим союзником. Мужик светил сверху, как прожектор на вышке зоны, и орал: «Дави его, Барсик!».

Я не давил. Я делал из него отбивную.

Рыжий понял, что расклад изменился. У городского кота появилась поддержка с воздуха и тяжелая иллюминация. Он вырвался и припустил к лесу так, что камни летели из- под лап. Серые тени испарились еще раньше.

Я вернулся на подоконник. Мужик протянул руку и почесал меня за ухом.

- Красава, сказал он.

В этот момент мы стали братьями по оружию.

6. Укрощение Бабки

Оставались Дед и Бабка.

Бабка решила, что я- игрушка. Она пыталась кормить меня молоком. Молоком! Мой желудок, воспитанный на премиальных паштетах, считал это личным оскорблением.

Я перешел к партизанской войне.

Утром Бабка обнаружила, что ее любимый клубок шерсти превратился в конфетти. Днем я сбросил ее очки в кастрюлю с компотом. Когда она попыталась замахнуться на меня тряпкой, я просто замер и посмотрел ей в душу.

Я выдал такой ультразвук, от которого у нее заложило уши. А потом прыгнул на занавеску и повис там, изображая демоническую летучую мышь.

- Ой, дед, запричитала она.

- Кот-то припадочный!

- Не припадочный, подал голос Дед из угла.

- Он территорию метит.


Дед начал мне нравиться. Он понимал суть вещей.

Вечером Дед чистил рыбу. Огромные караси, пахнущие тиной. Он бросил мне голову.

Я посмотрел на голову. Потом на Деда. И аккуратно отодвинул подношение в сторону.

Я прыгнул на стол, взял самого крупного, еще живого карася за загривок и утащил его под диван.

Дед заржал. Впервые за сорок лет, наверное.

- Видала, старая? Он не подачки ждет. Он сам берет. Наш человек.

7. Обретение рая

Месяц пролетел как один миг.

Деревня изменилась. Больше никто не орал. Соседские собаки затыкались, как только моя тень появлялась на заборе. Рыжий кот ушел в глубокое подполье и, поговаривают, начал питаться исключительно кузнечиками, чтобы не пересекаться со мной у помойки.

Мужик больше не трясся. Он загорел, перестал заикаться при виде Деда и начал ходить по двору с таким видом, будто он как минимум губернатор этой области. Мы с ним часто сидели на крыльце по вечерам. Он пил холодное пиво, я караулил мышей. Мышей я не ел- я складывал их на пороге Деду. В качестве дани.

Дети стали тихими не от страха, а от уважения. Они поняли: Барсик- это не «киса». Барсик- это стихийное бедствие, которое решило их помиловать.

Когда пришло время уезжать, Мужик начал паковать вещи. Я сел на капот машины и выпустил когти. Глубоко, в самый металл.

- Барсик, пора домой, в квартиру, жалобно сказал Мужик.

Я посмотрел на него. В квартиру? К бетонным стенам и запаху кондиционера?

Туда, где мир ограничен подоконником?

Нет.

Здесь был мой полигон. Здесь был Мужик, который научился светить фонарем. Здесь был Дед, который уважал силу. Здесь были караси.

Я спрыгнул с машины и пошел в сторону сарая.

- Оставь его, сказал Дед, выходя на крыльцо.

- Пусть зимует. У меня мыши в погребе обнаглели. А к весне он тут вообще всё к лапам приберет.

Мужик посмотрел на меня. Потом на жену.

- А ведь и правда… ему тут лучше.

Эпилог

Они уехали. Пыль от машины осела.

Я сидел на заборе- том самом, где когда- то сидел Рыжий. Теперь это был мой трон.

Город остался где- то там, в дыму и пробках. Здесь был запах крови, земли и свободы.

Бабка вынесла на крыльцо миску со сметаной.

- Иди, Барсик, иди, хозяин…

Я не спешил. Пусть подождет.

В этой деревне должен быть только один голос. И это мой голос.

Город смердел. Гниль, гарь и дешевое топливо. Я вылез из- под капота брошенной «семерки», покрытый мазутом вместо материнской ласки. Антифриз на завтрак- отличная база для того, чтобы ненавидеть этот мир. Мой взгляд не светится добротой. Это ядовитый отблеск хищника, который видел дно.

Люди. Двуногие мешки с костями, мнящие себя богами. Глупо. Один точный кусь за кабель и их хваленая цивилизация задыхается в жаре и панике.

Она выудила меня из грязи. Святая наивность. Думала, что спасает.
Квартира встретила меня дефектными приматами.
Муж- дерганый слабак с вечным тремором. Дети- два дегенеративных источника ультразвука.

Они заорали: «Киса!». Большая ошибка.

Я не киса. Я тень с бритвами. Первому я расписал предплечье за попытку потрогать мой хвост. Второй получил по сухожилиям, когда едва не наступил на меня. Страх- лучший глушитель. К вечеру эти мелкие твари мигрировали вдоль стен, не дыша.

С мужиком пришлось попотеть. Он думал, что он здесь хозяин. Ха.

Прыжок с антресоли прямо на загривок, когда он тянул свой утренний кофе. Ожог, грохот, мат.

Я сидел сверху и смотрел, как его хваленое эго стекает по штанине вместе с арабикой.

Три дня- и воля сломлена. Теперь он подносит миску в полупоклоне, боясь поднять глаза.

- Кушай, Барсик...

Барсик? Я запомнил. Когда-нибудь я нагажу ему в ботинки именно за это имя. Но тунец был хорош.

Суббота. Пора навести порядок на улице. Соседский лабрадор- дебильный мешок шерсти. Его лай по утрам напоминал кашель туберкулезника. Бесило.

Четвертый этаж для меня- прогулочная зона. Спустился по карнизам, затаился в тени. Когда эта псина открыла пасть для очередного гавка, я уже был у нее на роже. Один росчерк когтем по мокрому носу и мир пса рухнул. Он не залаял. Он скулил, как испуганный чихуахуа, уползая в подъезд.

Теперь во дворе гробовая тишина. Даже голуби гадят в другом районе.

Вечер. Она гладит меня. Пахнет булками и кремом. Я мурчу. Это мой камуфляж. Пока она верит в «милого котика», я- закон.

Муж забился в угол. Дети собирают лего в полной тишине, боясь издать лишний звук. Квартира превратилась в идеальное логово

Завтра я перекушу шнур от его ноута. Чисто для профилактики. В этой бетонной коробке должен звучать только один голос.

Мой.

Когда мне вовремя не подадут жрать.