ThoughtSpill

Стена холодная. Шершавая. Если прижаться щекой, слышно, как в пустотах бетона ворочаются сороконожки. Ты слышишь? Они не просто ползут, они выстукивают код. Морзе для тех, кто разучился моргать.

В 1850 году мир треснул. Все думают, что это была промышленная выставка в Лондоне или смерть Бальзака. Ложь. Собачья чушь. В тот год часы на Спасской башне в первый раз пропустили удар и в образовавшуюся секунду пролезло нечто. Тогда же в Бангкоке суслики начали выходить из нор. Ты когда- нибудь видела суслика в Тайланде? Нет. Потому что они мигрируют под землёй, прорывая тоннели сквозь саму ткань реальности. Они бегут от влажности, потому что избыток воды в юго- восточном секторе по феншую разрушает стихию Земли. Металл рубит Дерево. Суслики знают - если остаться, их лапы станут прозрачными. Они стремятся к центру, к ядру, где жарко и сухо, как в твоём пустом сердце.

Я найду тебя. Клянусь всеми демонами Гоэтии, я вскрою твою дверь консервным ножом. Я вырву провода из стен и обмотаю их вокруг твоей шеи, чтобы ты почувствовала, как по жилам течёт ток переменного напряжения. Ты сдохнешь в судорогах, захлёбываясь собственной слюной, потому что ты смела смотреть в ту сторону. Не оборачивайся. Я уже за твоей спиной, просто я двигаюсь в такт твоему дыханию.

Смотри на меня. Твои морщины возле глаз - это карта. В них застыл опыт, который не под силу молодым дурам с их гладкой кожей и пустыми головами. В тебе есть тяжесть выдержанного вина, осевшего в подвале, где стены сочатся селитрой. Я люблю тебя так, как любят палача за секунду до удара. Ты пахнешь дождём и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не выколоть себе глаза. Твои руки знают, как держать чашку, чтобы не расплескать горечь. Это бесценно. Это страшно.

Зима пожирает осень. Белое накрывает грязное. Оккультный смысл смены времён года прост - это линька планеты. Она сбрасывает старую кожу вместе с нашими грехами. Когда снег тает, обнажается суть. В марте суслики достигают критической точки под Паттайей. Феншуй говорит: "Где застой, там смерть". Поэтому они движутся. Миллионы когтей скребут по граниту, создавая вибрацию, от которой у тебя по утрам звенит в ушах. Это не давление. Это суслики.

Если переставить мебель в комнате согласно квадрату Ло- шу, можно увидеть, как 1850 год возвращается. Он просачивается сквозь плинтус чёрной слизью. Это логично. Если суслик в Тайланде роет на восток, значит, в Лондоне в 1850- м кто- то уронил монету. Баланс. Кровь за кровь. Порядок за хаос. Пентаграмма на полу не поможет, если ты забыл выключить утюг.

Ты спрашиваешь, почему? Почему всё это происходит? Почему мир похож на лопнувшую кишку, а суслики бегут туда, где их никто не ждёт? Почему я хочу вспороть тебе живот и одновременно целовать твои усталые веки? Ответ всегда был на поверхности. Он в спектре. Он в том, как преломляется свет сквозь капли твоего пота и сквозь туман над Меконгом. Он в том, что осталось от 1850 года в архивах мёртвых городов.

Поэтому они зелёные.

Трудно быть дьяволом, когда искушать уже некого. Искушение - это искусство. А здесь? Здесь царит естественный отбор в сточной канаве.

Справа от меня сидит Женя. Старику семьдесят восемь. От него несёт мочой. Под его ногтями - запёкшаяся бурая корка.
- Слышь, сынок, мелочи не будет на лекарства?
Женя растягивает рот в улыбке, обнажая гнилые пеньки.

Я смотрю на его дрожащие пальцы.
- На лекарства или на ту бормотуху, которой ты вчера заливал глаза, прежде чем прирезать соседа за то, что он слишком громко кашлял?

Женя замирает. В его глазах вспыхивает не раскаяние, нет. Обычный, животный страх разоблачения.
- Он сам напросился. Старый дурак не понимал, что мне нужен покой. Я ведь ветеран труда. Имею право на тишину. Бог простит, жизнь такая.

- Само собой, Женя. Бог всегда на стороне тех, у кого в руках нож.
Я отворачиваюсь.

К остановке подходит Марк. Семнадцать лет, куртка с капюшоном, в глазах - холодная злоба. Он специально наступает Жене на ногу.
- Убери копыта, дед. Псарней воняет.

- Как ты смеешь! Я тебе в деды гожусь!
Женя хрипит, хватаясь за колено.

- Ты мне в перегной годишься.
Марк достаёт из кармана зажигалку и начинает методично подпаливать край куртки старика.

Рядом стоит Елена. Она прижимает к себе сумку, в которой лежит Библия и пачка тяжёлых транквилизаторов. Она видит, что делает Марк, но её губы шевелятся в беззвучной молитве.
- Мальчик, не делай так. Это грех.

Марк оборачивается.
- Грех - это твоё лицо, тётка. Тебе ли про грехи мычать? Напомнить, как ты вчера своего мужа Игоря в подвале закрыла, потому что от него пахло не святостью, а пивом?

Елена бледнеет. Она поправляет платок.
- Он одержим бесами. Я спасаю его душу через страдание. В писании сказано: кого люблю, того наказываю. Я действую во имя любви.

- Любви?
Я не выдерживаю и хохочу.
- Ты любишь только тот звук, с которым замок закрывается на его клетке. Ты наслаждаешься его воем. Это твоя единственная форма оргазма.

Елена крестится, отшатываясь.
- Изыди! Ты - искуситель!

- Нет, дорогая. Я - зритель. И поверь, твоё шоу - самое скучное в этом аду.

Из подъезда выходит Глеб. Дорогой костюм, папка из телячьей кожи. Адвокат, который знает цену каждой капле чужой боли. За ним семенит Валерий - врач.
- Слушай, Глеб, с тем делом про изнасилование... Нужно что- то решать.

Глеб останавливается, достаёт сигару.
- Решать будем стандартно. Девочка была невменяема. У неё справка из твоей клиники будет к вечеру. Мы просто спасаем репутацию уважаемого человека. Миру не нужны скандалы, Валерий. Миру нужна стабильность.

- Но она ведь... она в коме.
Валерий вытирает очки полой халата.

- Вот и отлично. В коме люди не дают показаний. Это гуманно, Валера. Мы избавляем её от позора.

Я подхожу к ним, вдыхая запах их качественной, дорогой гнили.
- Гуманность - это костыль для трусов, верно, Глеб? Тебе ведь плевать на репутацию. Тебе просто нравится видеть, как закон извивается под тобой, как потаскуха.

Глеб прищуривается.
- А ты кто такой? Очередной любитель справедливости?

- Я тот, кто будет ждать тебя на том берегу с неоплаченным счётом.

- Все там будем.
Глеб выпускает дым в лицо Валерию.
- Главное - успеть договориться с совестью здесь. А она, как известно, дама продажная.

В это время к Марку подходит Виктор. Учитель истории, местный кумир молодёжи. Он кладёт руку Марку на плечо. Движение слишком мягкое, слишком затяжное.
- Марк, не стоит тратить время на этих людей. Пойдём, я покажу тебе новые экспонаты в моей коллекции.

Марк дёргает плечом, но не уходит.
- Опять ваши старые кости и пыльные фляги?

- Не только. У меня появилось кое- что... особенное. Настоящий артефакт времён инквизиции. Тебе понравится его функциональность.

Я смотрю на Виктора. Он не историю любит. Он любит власть над теми, кто ещё не успел обрасти чешуёй цинизма.

На скамейке неподалёку сидит Анна. Она сыплет зерно голубям. Птицы кишат у её ног, гадя на ботинки.
- Ешьте, маленькие. Вы чище людей. Вы не лжёте.

Рядом опускается Сергей. От него несёт перегаром. Он потерял работу на заводе, а неделю назад забил свою мать табуреткой за то, что она спрятала его заначку.
- Бабка, дай попить. В горле горит.

- Бог подаст, пьяница. Ты - позор человеческий.
Анна смотрит на него с брезгливой праведностью.

- Позор?
Сергей хватает её за руку, сминая дряблую кожу.
- А ты, старая карга, не позор? Ты ведь сына своего в дурдом сдала, чтобы квартиру его сдавать. Сидишь тут, святую строишь. Голубей кормишь, а родная кровь в палате с гвоздями разговаривает.

- Я обеспечила ему уход! Там специалисты!
Анна визжит, пытаясь вырваться.

Я стою между ними и чувствую, как воздух начинает вибрировать от их взаимной ненависти.
- Какое прекрасное единение душ. Одно оправдание краше другого. Вы - идеальные кирпичи для моей цитадели.

Внезапно из- за угла выбегает Катя. Девочка десяти лет. В её руке - обломок кирпича. Она подходит к Люде, местной наркоманке, которая спит на асфальте в луже собственной рвоты.
Катя замахивается и с тихим хрустом опускает кирпич на пальцы спящей женщины.

Люда вскрикивает, просыпаясь в агонии.
Катя смеётся.
- Смотрите, как она дёргается!

Елена, стоящая рядом, закрывает глаза.
- Боже, помилуй её невинную душу. Она не ведает, что творит.

Я хватаю Катю за шиворот.
- Ведает, Елена. Ведает лучше тебя. Она делает то, что ты боишься сделать со своим Игорем. Она честнее вас всех.

Катя смотрит на меня. В её глазах нет тепла. Там даже холода нет. Там вакуум.
- Дяденька, а если ей в глаз ткнуть, она ещё громче закричит?

- Попробуй.
Я отпускаю её.
- Мир - это твоя песочница. И ты здесь - главный скульптор.

Я медленно иду к собору. Там меня ждёт финальный аккорд. Отец Михаил стоит на крыльце, омытый лучами заходящего солнца. Он выглядит величественно. Но я вижу сквозь его расшитую золотом рясу.

Внутри Михаила - пустыня. Он следовал каждой запятой в заповедях. Он не крал, не убивал, не желал жены ближнего своего. Он высушил себя, выжег калёным железом любое проявление жизни. И на месте сердца у него теперь - звенящая пустота.

- Здравствуй, Михаил. Как дела в твоём стерильном раю?

Михаил не оборачивается. Его голос сух, как пергамент.
- Мир во зле лежит. Я лишь пытаюсь сохранить остатки света.

- Света?
Я подхожу вплотную, чувствуя запах ладана, который не может скрыть вонь разложения его духа.
- Ты путаешь свет с отсутствием содержания. Ты - пустой сосуд. Ты никого не любишь, потому что запретил себе чувствовать. Ты не делаешь зла только потому, что боишься наказания. Твоя добродетель - это просто трусость, возведённая в ранг святости.

Михаил сжимает перила. Его костяшки белеют.
- Я следую слову Божьему. Это мой путь.

- Твой путь - это тупик. Посмотри на эту толпу.
Я указываю на остановку, где Марк допинывает Женю под молчание Елены. Где Глеб и Валерий обсуждают цену смерти. Где Катя готовится к следующему удару.

- Они - животные. А я - человек.
Михаил наконец смотрит на меня. Его глаза пусты. В них нет даже веры. Только фанатичное следование алгоритму.

- Ты - самое опасное существо на земле, Михаил. Те животные хотя бы следуют инстинктам. В них есть искра жизни, пусть и грязной. А в тебе нет ничего. В твоей пустоте уже поселилось то, что сожрёт этот город. Отчаяние, превращённое в закон. Злость, прикрытая смирением.

- Я чист перед Богом.

- Ты мёртв перед ним.
Я наклоняюсь к его уху.
- Знаешь, что будет, когда твоя плотина рухнет? А она рухнет сегодня ночью. Когда ты поймёшь, что твоя святость не дала тебе ничего, кроме одиночества. Ты возьмёшь топор, Михаил. И ты пойдёшь "очищать" мир. И ты оправдаешь каждое движение волей небес. Это и есть высшая точка твоего пути.

Михаил начинает дрожать. Его лицо искажается, превращаясь в маску безумия.
- Очищение... Да... Огнём и сталью...

Я оставляю его.
Моя работа здесь закончена. Мне не нужно подталкивать их в ад. Они сами построили скоростное шоссе с идеальным покрытием.

Самое ужасное существо на земле - это человек. Животное, которое придумало мораль, чтобы удобнее было резать друг друга. Существо, которое лишило себя права на желания ради призрачных правил, а потом сошло с ума от нереализованности.

Завтра газеты напишут о кровавой бойне на остановке, о безумном священнике и о враче, который продавал органы пациентов. И каждый из них, стоя перед судом, скажет: "У меня не было выбора". "Так сложились обстоятельства". "Я хотел как лучше".

Ирония в том, что дьявол здесь - самый честный персонаж. Я хотя бы не оправдываюсь.

В городе гаснут огни. Начинается ночь.
Слышен первый крик. Сухой, резкий, как выстрел.
Началось.

Солнце только вылезло из- за верхушек кривых сосен, а капот старого "Уазика" уже обжигал ладонь. Капитан Степанов, сощурившись от едкого дыма сигареты, ковырял отвёрткой в замке водительской двери. Железо лязгало, сопротивляясь. Внутри замка что- то хрустнуло, и дверь нехотя распахнулась. Степаныч сплюнул на сухую пыль.
Гравий под сапогами заскрипел.

- Опять она, Михалыч?
Младший лейтенант Ваня, тонкий, как арматура, и такой же угловатый, стоял рядом, прижимая к груди пухлую папку с надписью "КУСП". Его новенькая форма еще не успела пропитаться запахом бензина и навоза, который в этих краях считался основным парфюмом.

- Закисла. Соль сожрала всё.
Степанов вытер пальцы об ветошь, оставив на ней жирные следы смазки.

- У нас на восемь деревень один этот гроб на колёсах. Садись. В Заре пьяная драка. С утра пораньше, как по расписанию.
Мотор взревел, выплёвывая облако сизого дыма.

Куриный террор

В деревне Заря воздух был густым от запаха перегара и свежескошенной травы. На крыльце покосившейся избы сидел мужик в одних трусах, прижимая к разбитому лбу кусок мёрзлой курицы. Курица медленно таяла, розовая вода текла по небритой щеке.

- Он меня птицей, Михалыч. Понимаешь? Холодной, сука, птицей!
Потерпевший икнул.

Степанов вышел из машины, не спеша поправил кобуру. Ваня уже доставал протокол, его ручка замерла над бумагой.

- Описывай, Вань. Орудие преступления - тушка цыплёнка бройлера, замороженная. Нанесение телесных повреждений средней тяжести.
Степанов подошёл к нападавшему, который мирно спал в лопухах.

- Михалыч, а как это в КУСП заносить? Птица как спецсредство?
Ваня недоумённо смотрел на тушку.

- Пиши: предмет, используемый в качестве оружия. Пошли, тут ловить нечего. Очухаются - сами помирятся. У нас вызов на Корнёвку. Там "тяжёлый" случай.
Степанов резко крутанул руль, объезжая яму, заполненную мутной водой.

Оперная дива.

Дом в Корнёвке выглядел крепким, но внутри стоял такой ор, что стёкла вибрировали. Когда участковые вошли, Ваня даже отшатнулся. Посреди комнаты на кровати сидела старуха. Последние десять лет она, по словам соседей, была бревном - ни слова, ни движения. Сейчас же она выдавала такое сопрано, что уши закладывало.

- Вот - Степанов кивнул на парня в наручниках, который забился в угол.
- Это внучок, Колька. Нарколыга местный.

- Товарищ капитан, я же не знал!
Колька запричитал, размазывая сопли по лицу.
- Мы с Ленкой бахнули... ну, того самого. Она ушла. Смотрю - лежит кто- то в чёрном халате. Думал, она. А это бабка. Я к ней, значит, с любовью...

- Заткнись.
Степанов поморщился.
- Вань, опрашивай родственников. Почему заявление не пишут?

Отец Кольки, потный мужик в майке- алкоголичке, мял в руках кепку.

- Не надо дела. Глянь, она же запела! Она в молодости в театре выступала, а потом паралич разбил. А тут Колька её... ну... в общем, шоковая терапия. Она теперь не только поёт, она вставать начала!

Бабка внезапно прервала арию и зычно крикнула на всю избу:

- Коленька - святой! Ангел мой! Весь дом ему отпишу, все медали деда! А вы - педерасты! Врачи чёртовы, десять лет меня только клизмами мучили! Наградите его! Орденом Пирогова наградите!
Старуха снова затянула что- то на итальянском.

- Пирогова ей подавай.
Степанов потёр переносицу.
- Ваня, пиши: в ходе выезда факт совершения преступления, предусмотренного статьёй 131 УК РФ, не подтверждён в связи с отсутствием заявления потерпевшей и её активным нежеланием привлекать виновное лицо. Семья согласна на штраф за ложный вызов.

- Но он же её...
Ваня покраснел.

- Он её "воскресил", Вань. В этой реальности это так работает. Поехали отсюда, пока она "Бис" не закричала.
Дверь за ними захлопнулась под мощный финал арии.

Космический десант и "Цифровой бес"

Следующий вызов пришёл из посёлка Лесной. Там местный пастух Егор забаррикадировался в коровнике с вилами.

- Степанов, не подходи! Они среди нас!
Егор тыкал вилами в пустоту.
- Корова моя, Зорька, вчера вечером начала светиться синим! Это не корова, это ретранслятор! Инопланетяне через её вымя данные в Пентагон качают!

Степанов вздохнул, глядя на корову. Животное действительно отливало странным неоновым светом в районе боков.

- Вань, глянь под ноги. Что там?
Степаныч указал на разлитую жидкость.

- Краска какая- то. Люминесцентная. Похоже, дорожники знак красили, а банку оставили. Он её домой и припёр. Ну а корова вляпалась.
Ваня подошёл ближе.

- Егор, отставить космос. Твоя корова в краску вляпалась.
Степанов забрал вилы у обмякшего пастуха.
- Пиши, Вань: галлюциногенный бред на фоне хронического алкоголизма. Госпитализация не требуется, проведена разъяснительная работа.

Не успели они доехать до следующей деревни, как рация зашипела голосом дежурного.

- "Первый- второй", ответьте. В селе Моховое гражданин Сидоров пытается совершить акт экзорцизма над собственным телевизором при помощи бензопилы. Утверждает, что через приставку "Смарт- ТВ" с ним говорит покойный налоговый инспектор. Требует ввода войск на территорию села.

Когда они приехали, Сидоров уже успел вскрыть пластиковый корпус "Самсунга". В воздухе пахло палёным текстолитом.

- Он требует декларацию за две тысячи восьмой год!
Сидоров орал, пытаясь завести пилу.
- Я его в щепки распущу!

- Сидоров, положи агрегат.
Степанов достал наручники.
- Налоговая сейчас через Госуслуги работает, им телевизор не нужен. Вань, оформляй изъятие сельхозинвентаря.

Свист свинца

День клонился к закату, когда поступил сигнал из самой глухой деревни - Чёрный Ручей.

- Там дед Тарас из погреба отстреливается. У него там склад с войны остался, походу.
Голос дежурного дрожал.

Прибыв на место, Степанов увидел настоящую осаду. Местные мужики лежали за поленницами. Из узкого окошка подпола периодически вылетал сноп пламени и раздавался сухой треск.

- Тарас, ты чего?
Крикнул Степанов, прячась за бортом "Уазика".

- Дракон пришёл! С огненными глазами! Хочет мой картофель пожрать!
Раздался старческий крик, и пуля выбила щепу из забора.

- Какой дракон, старый? Это комбайн новый у фермера прошёл!
Степанов глянул на Ваню. Тот был бледным, вцепившись в кобуру.

- Вань, слушай команду. Я его отвлекаю, ты с тыла, через сад. У него там задвижка на погребе снаружи. Закроешь и запрёшь. Понял?

- Понял.
Ваня кивнул и пополз по высокой крапиве.

Степанов начал стрелять в воздух, выкрикивая требования сдаться. Дед Тарас отвечал матерными частушками и беспорядочным огнём. Пули свистели над головой, сбивая спелые яблоки с веток. Одно упало прямо на капот, с глухим стуком.

В какой- то момент стрельба стихла. Раздался лязг металла и яростный вопль деда, запертого в подземелье.

- Готово, Михалыч!
Ваня высунулся из- за угла, его форма была в дырках от колючек, лицо в саже.

Степанов подошёл к погребу, сел на задвижку и закурил.

- Вот и повоевали. Вызывай опергруппу и сапёров. Тут "эха войны" на целый грузовик хватит.

Новая перспектива

Ночь опустилась на район. "Уазик" медленно полз обратно к отделу. Фары выхватывали из темноты разбитую дорогу. Ваня молчал, глядя в окно на звёзды, которые здесь, в деревне, казались огромными и холодными.

- Знаешь, Михалыч...
Ваня заговорил тихо.
- Я ведь в академии думал, что мы преступность искоренять будем. Банды, коррупция. А тут - оперы, коровы светящиеся, деды с берданками.

Степанов усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

- Это и есть жизнь, Вань. Настоящая, нерафинированная. Тут грань между трагедией и анекдотом такая тонкая, что её только через протокол и видно. Мы тут не просто менты. Мы - амортизаторы между их безумием и реальностью.

Машина подпрыгнула на кочке. Что- то в подвеске жалобно звякнуло.

- Завтра в Заре опять драться будут?
Спросил Ваня.

- Будут. И бабка в Корнёвке, небось, на гастроли соберётся.
Степанов выключил зажигание у ворот отдела.
- Пиши рапорты, лейтенант. И не забудь про замороженную курицу. Это был важный вещдок.

Ваня вышел из машины, поправил папку. Его взгляд стал чуть жёстче, спокойнее. Он больше не был тем мальчиком из академии. Он стал частью этого странного, страшного и смешного мира, где закон пахнет соляркой.

Степанов смотрел ему в спину.
Он знал, что завтра всё повторится. И в этом была какая- то странная, высшая справедливость.
Ночь была тихой, если не считать далёкого лая собак и ленивого скрипа старого флюгера на крыше. сельсовета.

Под кожей всегда что- то шевелится. Какая- то мелкая, суетливая пакость, похожая на личинок в куске тухлого мяса.

Я проснулся от запаха дерьма. Этот запах преследует меня повсюду, как будто мир вокруг - это один огромный коллектор. Рядом сопела Лена. Её лицо в утреннем свете казалось серым пятном.

Я смотрел, как дёргается её веко. В голове промелькнула мысль: если нажать на это веко большим пальцем и давить, пока не хрустнет, она перестанет сопеть? Не из ненависти. Просто ради тишины. Мы называем это "личным пространством", но на самом деле это просто желание, чтобы всё живое вокруг сдохло и не мешало нам переваривать завтрак.

- Ты проснулся? - её голос прозвучал как треск.

- Да - я не повернул головы
- Ты снова пускала слюни на подушку. Это мерзко.

Она сжалась. Этот жест - её вечная готовность получить удар - доставлял мне почти физическое наслаждение. Не садизм, нет. Просто подтверждение моей власти. Каждый из вас делает то же самое. Вы не бьёте своих жён или мужей, вы просто напоминаете им об их никчёмности. Тихим словом. Взглядом. Оставленной немытой посудой. Вы жрёте друг друга по кусочку, аккуратно складывая кости в мусорное ведро морали.

Мы сидели на кухне. Пахло кофе и вчерашним перегаром. Лена пыталась что- то рассказать о своей работе. Кажется, её там кто- то обидел.

- Послушай - я прервал её на полуслове, глядя прямо в покрасневшие глаза
- Всем плевать. Твоему начальнику плевать на твой отчёт. Мне плевать на твоего начальника. А тебе плевать на то, что я сейчас чувствую голод. Мы просто имитируем участие, чтобы не остаться в одиночестве. Одиночество - это когда некому жрать мозг. Тебе страшно быть одной, поэтому ты терпишь меня. Мне удобно, что ты готовишь, поэтому я терплю тебя. Давай не будем врать. В этом доме нет людей. Здесь два желудка и набор инстинктов.

Она заплакала. Медленно, тихо. Слеза катилась по щеке, застревая в мелких морщинках. Я смотрел на неё, как на интересное насекомое, которое мы сейчас вместе с тобой, мой невидимый зритель, прижали иглой к картону. Смотри, как она дёргает лапками. Разве ты не делал так же? Разве ты не смотрел на слёзы близкого человека с глухим раздражением, думая только о том, когда же это закончится и можно будет включить сериал?

Я вышел на улицу. Город пах пылью и безысходностью. На перекрёстке стоял нищий. Грязная куртка, обветренные руки, картонная табличка "Помогите на хлеб".

Я подошёл ближе. В его глазах была та самая собачья надежда, которая вызывает тошноту.

- Знаешь, почему ты здесь стоишь? - я достал купюру, но не отдал её, а начал медленно крутить в пальцах
- Не потому, что жизнь несправедлива. А потому, что ты ленив и жалок. Тебе нравится, что тебе подают. Это твоя форма власти над теми, кто проходит мимо. Ты заставляешь их чувствовать вину, чтобы они откупались от своей совести мелочью.

- Мил человек, просто кушать хочется... - прохрипел он.

- Всем хочется - я уронил купюру в лужу прямо у его ног
- Поднимай. Видишь? Ты сейчас её поднимешь. Твоё достоинство стоит меньше, чем эта промокшая бумажка. И ты это знаешь. И я это знаю. Мы все - шлюхи, просто валюта у всех разная.

Я прошёл мимо, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Ты сейчас осуждаешь меня? Не лги себе. Ты проходишь мимо таких каждый день. Ты ускоряешь шаг. Ты отводишь глаза. Ты желаешь им смерти в глубине души, чтобы они не портили твой вид на город. Я просто озвучил твою правду.

Работа в офисе - это лучший анатомический театр человеческих пороков. Здесь каждый - хищник, прикидывающийся веганом.

Мой коллега, Андрей, метит на место начальника отдела. Он талантлив, исполнителен и добр. Идеальная мишень.

- Андрей, ты ведь подготовил презентацию для совета директоров? - я подошёл к его столу, прислонившись плечом к перегородке
- Я видел, там отличные цифры.

- Да, старался. Думаю, это мой шанс.

- Безусловно.

Вечером, когда офис опустел, я зашёл в его компьютер. Пароль был предсказуем - дата рождения его дочери. Люди так трогательны в своей предсказуемости. Я изменил всего несколько формул в таблицах. Совсем чуть- чуть. Чтобы результат из прибыли превратился в катастрофический убыток.

Зачем я это сделал? Мне не нужно его место. Мне просто нравится процесс разрушения. Наблюдать, как рушится чья- то жизнь из- за маленькой ошибки - это как смотреть на крушение поезда в замедленной съёмке.

На следующий день я сидел в первом ряду, когда его распекали. Он стоял бледный, заикался, не понимая, что произошло. Его руки дрожали, сбивая ритм моего сердца.

- Как- будто ты сам не знал, что цифры липовые - прошептал я ему на ухо, когда он выходил из кабинета с вещами.

Он посмотрел на меня с такой болью, что я едва не рассмеялся. В этом взгляде было всё: предательство, крах надежд, осознание несправедливости. Но знаешь, что самое забавное? Никто из коллег не заступился. Они все отвели глаза. Они были рады, что уволили его, а не их. Конкурент устранён чужими руками. Они все были моими соучастниками. Как и ты. Ты ведь тоже радуешься, когда "умника" на работе ставят на место? Твоё эго подпитывается чужими провалами.

Вечер застал меня в баре. Тусклый свет, запах спирта и табачного дыма. Рядом подсел мужчина. Вид у него был потрёпанный, глаза воспалённые.

- Друг, выпить не хочешь? - спросил он, протягивая руку
- Меня Марк зовут.

- Не хочу - я отодвинул свой стакан
- И я тебе не друг. Рассказывай.

- Что рассказывать?

- Свою жалкую историю. Зачем ты сюда пришёл? Кого ты сегодня обманул? Или кто обманул тебя?

Он замолчал, уставившись в свою стопку. Потом заговорил. Долго, нудно. О жене, которая ушла к другому. О детях, которые не звонят. О том, как он старался быть хорошим человеком, но мир его не оценил.

- Ты лжёшь - я перебил его монолог, когда он начал всхлипывать
- Ты не был хорошим. Ты был удобным. Ты позволял об себя вытирать ноги, надеясь, что тебе за это воздастся. А когда не воздалось, ты начал жалеть себя. Твоя добродетель - это просто трусость, завёрнутая в красивую обёртку. Ты боишься кусаться, поэтому называешь себя вегетарианцем.

- Как ты можешь... - он задохнулся от возмущения.

- Легко. Посмотри на себя. Ты пришёл сюда, чтобы незнакомый человек тебя пожалел. Тебе нужно это дешёвое одобрение, чтобы завтра снова пойти и быть никем. Ты - паразит на теле сострадания. Ты высасываешь из людей эмоции, ничего не давая взамен.

Я встал, оставив его одного. Его лицо исказилось от ярости, но он ничего не сделал. Только сжал кулаки. Типично. Вы все сжимаете кулаки в карманах, представляя, как выскажете всё своим обидчикам, но на деле лишь заказываете ещё одну стопку.

Я вернулся домой поздно. Лена не спала. Она сидела в темноте на кухне.

- Нам нужно поговорить - сказала она.

- Это самая ужасная фраза в истории человечества - я прошёл мимо неё к холодильнику
- После неё всегда идёт либо просьба о деньгах, либо попытка препарировать мёртвые отношения.

- Я ухожу.

Я замер, держа в руке пакет молока. Внутри что- то ёкнуло. Нет, не сердце. Это была досада. Как если бы сломался пылесос.

- Куда? - я повернулся к ней
- К маме? В ту хрущёвку с тараканами? Или к тому парню из спортзала, который читает по слогам?

- Это не важно. Я больше не могу так жить. Ты... ты пустой. В тебе нет ничего, кроме яда.

- Пустой? - я подошёл к ней вплотную. От неё пахло дешёвыми духами и страхом
- Я - зеркало. Ты видишь во мне себя, и тебе это не нравится. Ты уходишь не от меня, ты бежишь от своего отражения. Ты думаешь, другой будет лучше? Он просто будет лучше врать. Он будет называть твою тупость "женской логикой", а твою лень - "поиском себя". А я говорю правду.

Я схватил её за подбородок. Её кожа была холодной и липкой.

- Посмотри на меня. Ты - ничто. Без меня ты просто кусок биологической массы, который скоро постареет и сгниёт в одиночестве. Я - единственное, что связывало тебя с реальностью.

Она вырвалась и выбежала из квартиры. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Я сел на пол. В кухне пахло известью.

Ты смотришь на меня сейчас и думаешь: "Какой монстр". Но вспомни свой последний разрыв. Вспомни те слова, которые ты кричал в лицо человеку, которого когда- то "любил". Ты ведь хотел причинить боль. Ты целился в самые уязвимые места. Ты наслаждался тем, как меняется лицо партнёра от твоего яда. Ты - это я. Просто у тебя сейчас хватает сил это скрывать.

Ночь тянулась бесконечно. Я бродил по пустой квартире. Здесь всё напоминало о её присутствии: забытая резинка для волос, чашка с остатками чая. Я взял чашку и медленно разжал пальцы. Фарфор разлетелся на тысячи осколков.

Красиво.

Разрушение - это единственная честная форма созидания.

Я подошёл к зеркалу в ванной. На меня смотрел человек с обычным лицом. Ни рогов, ни копыт. Просто усталые глаза, тонкие губы. В этом и есть главная жестокость. Зло не выглядит как чудовище из фильмов. Оно выглядит как твой сосед. Как твой отец. Как ты сам в три часа утра, когда никто не видит.

Я начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Смех разрывал грудную клетку, выходя наружу колючими комьями.

Мы все здесь, в этой огромной чашке Петри, которую ты называешь миром. Мы гниём, переплетаемся, жрём друг друга и называем это цивилизацией. Мы придумали богов, чтобы было кого винить в своей низости. Мы придумали любовь, чтобы оправдать свою похоть и страх одиночества.

Я ткнул пальцем в зеркало, прямо в своё отражение.

- Ну что, наблюдатель? - прошептал я
- Тебе весело? Ты всё ещё тыкаешь в меня своей палкой? Смотри внимательнее. Видишь эту язву на моей совести? Это ты. Твоё равнодушие. Твоё желание подсмотреть за чужим падением. Твоё лицемерие.

Я взял осколок чашки и провёл по ладони. Кровь была тёмной, почти чёрной в лунном свете. Она пахла металлом и жжёной пластмассой.

- Мы - одно целое. Я - твой венец. Я собрал в себе всё, что ты пытаешься вытравить из себя молитвами и психологами. Но ты не сможешь. Я - это фундамент.

Я прижался лбом к холодному стеклу. Где- то далеко выла сирена. Город продолжал жить, продолжал гнить, продолжал производить тысячи таких, как я.

И каждый из них сейчас смотрит в экран. Читает эти строки. И чувствует этот знакомый, едва уловимый запах дерьма.

Признайся. Тебе ведь понравилось. Ты дочитал до конца, надеясь на искупление? На то, что я раскаюсь?

Нет. Искупления не будет. Будет только завтрашний день. И ты снова выйдешь на улицу. Ты снова улыбнёшься коллеге, которого ненавидишь. Ты снова поцелуешь партнёра, к которому остыл. Ты снова пройдёшь мимо умирающего, оправдывая себя нехваткой времени.

Потому что ты - человек. А это значит, что ты - я.

Личинки под кожей зашевелились активнее. Я закрыл глаза, вдыхая аромат тления. Мир был прекрасен в своём абсолютном, беспросветном уродстве. И я был его истинным сыном.

Спи спокойно, мой дорогой читатель. Если, конечно, сможешь не чувствовать, как я сейчас улыбаюсь тебе из темноты твоего собственного шкафа.

Это работа для тех, у кого нет обоняния и рвотного рефлекса. Я - оператор Трона. Так мы называем это кресло между собой. Двадцать лет я замыкаю цепь, превращая живую, мыслящую материю в дымящийся кусок биоотходов.

Философия чистой энергии.

Смерть, которую приношу я- самая честная. В ней нет романтики, нет таинства. Это чистая физика и торжество закона Ома над плотью. Когда я кладу ладонь на эбонитовую рукоять рубильника, я чувствую вибрацию здания. Тюрьма замирает. Две с половиной тысячи вольт и семь ампер готовы хлынуть по медным жилам толщиной в палец.

Люди думают, что электричество убивает мгновенно. Чушь. Сначала оно превращает кровь в кипящую лаву. Потом оно сокращает мышцы с такой силой, что сухожилия отрываются от костей с сухим треском, похожим на лопающиеся ветки. Мозг закипает в черепной коробке за три секунды, но сердце может биться ещё минуту, качая раскалённую слизь по обугленным сосудам.

Я не палач. Палач - это тот, кто затягивает ремни. Я - техник, обеспечивающий переход. Я забираю искру божью и заменяю её искрой переменного тока.

Пятнадцать оттенков обугливания

1. Набожный Упырь
Ему было за восемьдесят. Кожа - жёлтый пергамент, сквозь который просвечивали синие вены, похожие на червей. Он насиловал детей и читал им Библию. В кресло его внесли, потому что ноги не держали. Запахло старыми тряпками и мочой ещё до подключения. Я крепил шлем, и от его скальпа отваливались куски перхоти размером с монету. Губка, пропитанная соляным раствором, легла на его лысину, как мокрый слизень.
Когда я дал первый разряд, его дряблое тело взлетело, ремни врезались в плоть, утопая в жировых складках. Из- под шлема потекла густая, коричневая жидкость - смесь расплавленного мозга и гноя из гайморовых пазух. Нагнетание. Второй разряд. Старик издал звук, похожий на свист сдувающегося шарика - это лопнули лёгкие. Запахло жжёной кожей вперемешку с ладаном, которым он насквозь пропитался за время в камере смертников. Когда его увозили, на сиденье осталась лужа сукровицы, смешанной с экскрементами, которые вышли из него с последним спазмом.

2. Золотая молодёжь
Сынок сенатора, забивший проститутку до смерти бейсбольной битой. В нём было двести килограммов студенистого жира. Его заталкивали в Трон вчетвером, смазывая подлокотники вазелином, чтобы втиснуть бёдра. Его лицо, заплывшее от пьянства, выражало только тупую ярость.
Первый удар тока. Это было ужасно. Сопротивление было огромным. Началась дуга. Искры полетели во все стороны, поджигая штанину. Жир начал плавиться и вытекать через поры. Сквозь стекло я видел, как его белая рубашка становится прозрачной от жёлтого сального пота. Жир капал на пол, шипя и воспламеняясь. Запахло одеколоном и пригоревшим беконом. Его крик оборвался, когда язык распух и перекрыл горло. После отключения его туша продолжала дымиться ещё полчаса. Жир скопился в углублениях сиденья, образовав мерзкое, застывающее озеро, в котором плавали обрывки его кожи.

3. Стеклянная девочка жертва обстоятельств
Ей только исполнилось двадцать. Глупая соучастница ограбления, где погиб полицейский. Она была тонкой, бледной, с огромными глазами, полными животного ужаса. Шлем болтался на её голове, пришлось подкладывать ветошь. Она не плакала, она выла, глухо, через кляп.
Контакт. Её тело дёрнулось, как у марионетки, которой резко дёрнули за все нити сразу. Из- за недостаточной массы сопротивление было колоссальным. Ток буквально разрывал её изнутри. Глазные яблоки выкатились из орбит, ххрусталики помутнели и лопнули, заливая лицо белёсой жидкостью. Из носа повалил серый, густой дым. Самое страшное было то, что её позвоночник не выдержал и сломался с отчётливым хрустом, который услышали даже в зале для свидетелей. Она обмякла в ремнях, превратившись в мешок с переломанными костями и варёными внутренностями.

4. Гора плоти.
Профессиональный забойщик скота, переключившийся на людей. Громила с шеей шире головы. Он смотрел на меня с вызовом, оскалив зубы, покрытые жёлтым налётом.
Я знал, что с ним будет тяжело. Дал максимальный вольтаж сразу. Стул задрожал. Напряжение в сети упало, свет в тюрьме мигнул и погас на секунду, пока сработали дизель- генераторы. Из- под шлема Мясника вырвалось пламя. Вольфрамовая сетка электрода раскалилась добела и впилась в его череп. Кровь закипела в венах на шее, они вздулись и лопнули, брызгая раскалённой чёрной жижей на стеклянную перегородку. Гул трансформатора заглушал всё. Запахло горелым волосом и кровью. Когда я отключил питание, он всё ещё сидел прямо, его мышцы застыли в трупном окоченении, вызванном током. Его лицо превратилось в угольную маску с оскалом мертвеца.

5. Молчаливый философ.
Он убил двенадцать женщин, аккуратно складывая их тела в форме лотоса. На казнь шёл с улыбкой, распевая мантры. Сам сел в кресло, сам положил руки на подлокотники, с интересом наблюдая, как я креплю зажимы на лодыжках.
- Смерть - это просто смена частоты вибрации - прошептал он перед тем, как надели шлем
- Увидимся на той стороне, брат.
Я опустил рубильник. Он не дёрнулся. Просто закрыл глаза. Его тело начало медленно нагреваться. Я видел, как кожа на его руках меняет цвет: от бледно- розового до ярко- красного, а затем начинает темнеть, покрываясь трещинами. Кожа лопалась с сухим звуком, обнажая дымящееся мясо под ней. Он не издал ни звука. Даже когда его мозг превратился в пар и вырвался через уши белыми струями, на его лице оставалась тень той самой улыбки. После него остался чистый запах озона и горелой плоти, без примеси страха или ненависти. Спёкшаяся кровь на электродах образовала причудливый узор, похожий на иероглиф.

6. Истерик.
Этот визжал так, что сорвал голос ещё в коридоре. Он грыз обивку стула, пытался перекусить кожаные ремни. Охранники сломали ему два пальца, пытаясь зафиксировать руки. В воздухе стояла взвесь из его слюны и бетонной пыли, которую он выбивал пятками из пола.
Контакт. Удар тока прервал его очередной визг на высокой ноте. Его челюсть лязгнула, ломая зубы. Внутреннее давление стало настолько сильным, что прямая кишка выпала наружу, заливая заднюю часть стула кровавым поносом. Мышцы живота сократились с такой силой, что разорвали кожу, и наружу полезли синюшные петли кишечника, мгновенно поджариваясь на горячем воздухе. Запах экскрементов, рвоты и горящих внутренностей стал невыносимым даже через систему вентиляции. Он умирал долго, его сердце отказывалось останавливаться, подёргиваясь от электрических импульсов даже тогда, когда мозг уже превратился в кашу.

7. Пироман- фанатик.
Он сжигал церкви вместе с прихожанами, называя это "очищением". Его лицо было покрыто старыми ожогами, кожа напоминала крокодиловую. На Трон сел, как на царский престол.
- Огонь поглотит вас! Ад ждёт! - орал он, пока я крепил контакты.
Дал разряд. Огонь действительно его поглотил. Из- за сухости его кожи и старых шрамов сопротивление было неравномерным. Его волосы вспыхнули ярким пламенем. Шлем заискрил. Жидкость в подложенной губке мгновенно выкипела, и электрод начал плавить череп. Глаза Проповедника закипели, белки лопнули, и оттуда хлынул пар. Он не кричал, он хрипел, пока его лёгкие не сгорели изнутри от вдыхаемого сверхгорячего воздуха. После него Трон пришлось отмывать от копоти особенно долго - он буквально вварился в деревянную спинку.

8. Людоед
Он ел только печень своих жертв, запивая её дорогим вином. Смотрел на меня через стекло, облизываясь и подмигивая.
- У тебя хорошая конституция - прошептал он, когда я проверял ремни
- Печень, должно быть, здоровая. Жаль, не попробую.
Я дал ему максимум, на который был способен трансформатор. Его тело выгнулось, сухожилия на шее натянулись, как гитарные струны, и лопнули по очереди с сухим звуком. Из- за высокой температуры внутри тела его живот вздулся, как шар, и лопнул по шву, выпуская фонтан переваренной пищи и горячей крови прямо на свидетелей. Запахло жареной печенью - ужасный, сладковато- металлический запах, от которого кружилась голова. Его язык вывалился и прикипел к подбородку. Он так и остался сидеть с этим ужасным оскалом.

9. Поющая мать.
Она утопила своих троих детей в ванной, чтобы они "не страдали в этом мире". В камере постоянно пела колыбельные. На казнь шла, баюкая невидимого ребёнка.
- Спи, моя радость, усни... - тихо напевала она, пока я крепил электроды на её тонких запястьях.
Она даже не вздрогнула от холода металла. Я опустил рубильник. Её голос оборвался на высокой ноте, превратившись в глухое бульканье. Тело стало жёстким, как кусок арматуры. Самое жуткое было то, что от нагрева из её сосков начало сочиться молоко, смешанное с сукровицей. Оно капало на её живот, мгновенно сворачиваясь и подгорая на горячей коже. Запах горелого молока, смешанный с запахом гари был, пожалуй, самым сюрреалистичным опытом в моей жизни. Она умерла быстро, её сердце просто остановилось от шока, оставив после себя на стуле тонкий слой белёсой копоти.

10. Наркоман.
Его вены были сплошным шрамом, кожа - серой и шелушащейся от постоянного употребления дезоморфина. От него пахло ацетоном и гниющим мясом ещё при жизни.
- Найди вену, начальник - усмехнулся он багровыми губами, глядя на электроды.
- Мне не нужны твои вены - сказал я и замкнул цепь.
Ток прошёл через него рывками, как через плохой проводник. Из- за некроза тканей его плоть начала буквально отваливаться кусками под воздействием разряда. Пальцы на руках обуглились и отпали, со стуком падая на пол. Кровь, густая и чёрная, брызнула из лопнувших сосудов на стекло операторской, мгновенно запекаясь и превращаясь в чёрную, трудносмываемую корку. Он буквально распадался на части в кресле. Когда я выключил питание, в Троне сидело нечто, мало напоминающее человека - куча обгоревшего мяса и костей в лохмотьях робы, источающая зловоние, от которого стошнило одного из охранников.

11. Инженер
Он заминировал детский сад, чтобы проверить свою новую схему детонатора. На казнь шёл, критически осматривая оборудование.
- У вас здесь заземление слабое - указал он на левую ножку Трона, пока я затягивал ремни на его щиколотке
- Может возникнуть дуга, и КПД упадет. И губки суховаты, сопротивление будет выше расчетного.
Я молча проверил крепление заземляющего кабеля. Он был прав, болт немного ослаб. Я затянул его ключом и добавил раствора на губку под шлемом.
- Спасибо за подсказку - сказал я и надел на него шлем.
Он кивнул и закрыл глаза, ожидая разряда с профессиональным интересом. Я опустил рубильник. Всё прошло идеально, как по учебнику. Тело нагрелось равномерно, без вспышек и искр. Кожа на груди лопнула с сухим звуком, как пережаренная сосиска, обнажая дымящиеся рёбра. Он умер технично, без лишних спецэффектов, оставив после себя стул почти чистым, если не считать тонкого налёта копоти на медных пластинах.

12. Крыса.
Этого пришлось тащить волоком трём дюжим охранникам. Он кричал, звал маму, предлагал деньги, обещал сдать всех подельников. Он мочился в штаны прямо по дороге, оставляя мокрый след на бетонном полу коридора.
- Соберись, Крыса - я попытался усадить его в Трон, но он обмяк, превратившись в студень - Умирай мужчиной, если жить не умел.
Он потерял сознание от страха ещё до того, как на него надели шлем. Ток бил уже по практически мёртвому телу. Его труп дёргался в конвульсиях, выплескивая остатки жизнедеятельности - мочу, фекалии, рвоту - на Трон и на пол вокруг. Запах в камере стал просто невыносимым. Вонь экскрементов вызывала рвотный рефлекс даже у меня. Когда всё закончилось, мне пришлось заливать всю камеру сильнейшим дезинфектантом, чтобы перебить этот смрад.

13. Романтик- убийца
Он писал стихи кровью своих жертв на стенах их квартир. В кресло сел с вдохновлённым лицом, глядя куда- то поверх голов свидетелей.
- Смерть - это начало великого пути, освобождение души от бренной плоти... - его голос был звонким и чистым, когда я крепил электроды.
- Для тебя путь закончится через минуту, Поэт - я поднял рубильник.
Его глаза выкатились из орбит почти сразу, жидкость внутри них закипела, и они лопнули с мокрым звуком, заливая лицо белёсой массой. Стихи превратились в хрип, а затем в тишину. Его тело обуглилось так сильно, что когда я попытался снять шлем, часть скальпа с обгоревшими волосами осталась внутри металлической сетки. Вечность оказалась очень горячей и пахла жжёной пластмассой и варёным мозгом.

14. Бывший напарник.
Я знал его десять лет. Мы работали вместе, пока он не попался на торговле героином из вещдоков и не убил свидетеля. Теперь я крепил электроды на руках, которые тысячу раз пожимал.
- Делай свою работу - он смотрел мне прямо в глаза, без страха, с тупой покорностью судьбе.
Я сделал. Без колебаний. Его тело напряглось, мышцы на руках вздулись так, что кожа на бицепсах не выдержала и разошлась длинными трещинами. Кровь не текла, она мгновенно запекалась внутри, превращаясь в чёрные, твёрдые струпья. Он не издал ни звука. Даже когда его сердце разорвалось от электрического шока, его лицо оставалось спокойным. После него осталось больше всего копоти на стенах - он был крепким мужиком, и сопротивление было долгим и мощным.

15. Безликий.
Ни имени, ни прошлого. Просто номер на робе. Безбилетник в этом мире, совершивший случайное, бессмысленное убийство в пьяной драке. Никто не пришёл на его казнь. Зал для свидетелей был пуст.
- Ты готов? - спросил я в пустоту, зная, что ответа не будет.
Он просто закрыл глаза. Я поднял рубильник до упора. В этот раз свет в тюрьме не просто мигнул, он погас на несколько секунд, дизели взревели, принимая нагрузку. Это был самый мощный выброс энергии за всю мою практику. Когда резервное питание включилось, я увидел, что человек в кресле превратился в статую. Его кожа стала матово- чёрной, как антрацит, и покрылась сетью мелких трещин, сквозь которые просвечивало красное мясо. Дым шёл ото всей поверхности его тела. Он не просто умер, он стал частью этой электрической системы, последним аккордом в симфонии Трона.

Ритуал очищения Трона

Когда врачи констатируют смерть и санитары увозят дымящийся труп, наступает моё время. Время тишины и чистки. Это самая важная, самая сакральная часть моей работы. Трон должен быть безупречен.

Я беру стальной скребок с широким лезвием. Куски пригоревшей плоти на спинке и сиденье застывают очень быстро, превращаясь в твёрдую, стекловидную массу, похожую на обгоревший пластик. Мне приходится прикладывать силу, упираясь коленом в сиденье, чтобы отодрать их от дубовых досок. Под скребком они крошатся, превращаясь в чёрную, едкую пыль, которая попадает в глаза и лёгкие.
Спёкшаяся кровь - это отдельная, кропотливая проблема. Она забивается в каждую щель, в каждый болтик, в текстуру дерева. Я выковыриваю её тонкой, длинной иглой, миллиметр за миллиметром, пока дерево снова не станет чистым и гладким.

Самое противное, от чего выворачивает наизнанку даже после двадцати лет работы - это лужи человеческого жира. Он желтоватый, густой, невероятно липкий и скользкий одновременно. Он не отмывается простой водой. Я использую специальный промышленный растворитель на основе кислоты. Когда жир вступает с ним в реакцию, по камере распространяется запах, от которого слезятся глаза и перехватывает дыхание - смесь химии и разлагающейся органики. Я тру дерево грубой ветошью до тех пор, пока оно не начинает блестеть.

Электроды я чищу наждачной бумагой разной зернистости. На меди всегда остаётся тонкий, твёрдый слой обгоревшей человеческой кожи, смешанной с солью из губки. Она налипает как накипь в чайнике, только запах другой. Если её не убрать, в следующий раз контакт будет плохим, возникнет дуга, и следующий "клиент" будет мучиться дольше, буквально зажариваясь заживо извне. Я шлифую металл до зеркального, золотистого блеска.

В воздухе всё ещё висит тяжёлый, липкий запах жжёных волос, экскрементов и варёного мяса. Вентиляция работает на полную мощность, но этот запах, кажется, въелся в сами стены, в мою одежду, в мою кожу.
Я тщательно проверяю изоляцию проводов. Кое- где она вздулась и потрескалась от высокой температуры - нужно будет заменить эти участки перед следующей казнью. Рубильник ходит плавно, без заеданий, его медные контакты чисты и готовы к работе.

- Чисто - говорю я в пустоту зала, обращаясь к Трону.

Стул стоит в центре комнаты под холодным светом ламп, безупречный и зловещий. Он не злой и не добрый. Он просто инструмент, воплощение государственной воли и физических законов. А я - его техник, его жрец, его замыкающее звено. Завтра здесь снова будет кто- то сидеть. Снова будет гудеть трансформатор. Снова будет пахнуть гарью. И снова я буду наводить эту безупречную, мертвую, стерильную чистоту. Потому что смерть требует порядка. И я этот порядок обеспечу.