SoloShaman

SoloShaman

пикабушник
поставил 38633 плюса и 32196 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
17К рейтинг 63 подписчика 870 комментариев 21 пост 6 в горячем
1 награда
5 лет на Пикабу
9

Новая жизнь (2/2)

Света поняла все сразу. Приехала через полчаса с бутылкой коньяка и какими-то фруктами. Раздеваясь в прихожей, она бросила в сторону Юли взгляд, то ли встревоженный, то ли оценивающий.


- Минус шесть килограмм, - сказала Юля, чтоб сделать ей приятно, - И боли уже постоянные.


Света взяла ее за руку и попыталась сказать что-то утешающее, но особенно ничего не вышло – глаза скользили куда-то в сторону. Как у нее самой в кабинете врача. Пили на кухне, как-то неуклюже, наспех, не умея, потому коньяк рождал в голове не опьянение, а бесполезную тяжесть.


- Школьные подруги в сети пишут, - Юля со злостью вмяла пальцами в рот кусок бледного банана, - Поздравляют. Желают легких… легкой…


Не смогла закончить – зубы свело.


Света осторожно взяла ее за рукав.

- Ну ты полегче, что ты… Ты проще как-то к этому… Ты ведь…

- Что я? – Юля подняла от столешницы тяжелый и покачивающийся от коньяка взгляд, - Начало новой жизни, да? Мать тысячи жизней? Ты знаешь, как мне от этого тошно? Меня будто тысячи крыс грызут. Вылезли из-под палубы – и грызут! Какая я им мать? Я им еда. Корм!

- Какие крысы? – бормотала испуганно Света, - Господи, Юль, да что ж ты такое…

- Мать дачу себе возьмет. В Ключищах, восемь соток. С насосом. Дима пока еще не решил. У меня совета спрашивает.


Под ребрами трепетал, впитывая ее злость наравне с углеводами, теплый комочек. Еще не рожденная жизнь, набирающаяся сил. Эта сила уже заявляла о себе – громко, требовательно. Теребила ее вечерами из-под ребер, то ли ластясь, то ли покусывая. Ворчала, не упокоенная, среди ночи, заставляя рыдать на кухне, давясь ибупрофеном.


- Потерпи немного, Юль… - Света судорожно стиснула ее ладонь, - Потерпи ты, ну. Сколько там осталось, месяца четыре?


Юля ощутила на глазах злые коньячные слезы.


- Телефон дай, - приказала она.

- Что? – Светины глаза стали похожи на две лужицы на скатерти, - Какой еще телефон?

- Номер. Можешь тут, на салфетке. Я знаю, у тебя есть.

- Ты чего?

- Я не хочу. Буду прерывать. Врач нужен.

- Это… Это же незаконно на твоей стадии! Это преступление, Юль. Тебя…

Юля обнажила зубы – то ли улыбка, то ли оскал.

- Преступление? Ну и что они мне сделают? Убьют?

- Нет, но…

- Или я сама! – она схватила кухонный нож, тупой, с пластиковой ручкой, - Слышишь? Сама вырежу! Не хочу… не хочу новую жизнь! Пусть сдохнет эта жизнь внутри меня! Сдохнет! Не хочу…

Она выронила нож и зарыдала, колотя ладонью по влажной банановой кожуре.

- Не хочу!


Света смотрела на нее какое-то время, потом резко выдохнула и достала из сумочки ручку.


- Салфетку дай.


Эти цифры были другими. Они капали на бумагу медленно, одна за другой, будто Свете приходилось силой выжимать их из себя. Наверно, поэтому они казались такими по-детски угловатыми. Но Юля смотрела на них, затаив дыхание.


- Не говори, что от меня. Просто свяжись. Он скажет, что дальше.

- А… надежный?

Света мрачно усмехнулась.

- Говорят, что да. Ну, пока. Домой надо – в магазин еще…

Она молча оделась и вышла, аккуратно притворив за собой дверь. Юля этого даже не заметила – сидела, впившись глазами в испещренную чернилами салфетку.



- Снимки у вас?

- Да.

Он принял плотный конверт, так осторожно, точно там могла быть взведенная бомба. Ощупал зачем-то узловатыми тонкими пальцами. Тоже не похож на врача, подумала Юля, бессмысленно мешая в чашке остывший кофе. Уставший, с фиолетовыми жилками на веках, какой-то дряблый, неловкий…


В кафе было прилично людей, но ей все равно казалось, что окружающие неотрывно смотрят на них. Что взгляды их подобны рентгеновским лучам, которые безжалостно высвечивают сквозь серые пятна ее души маленький, уже обросший кровеносными сосудами, комок плоти в ее печени.


Он посмотрел снимки, быстро перебирая их пальцами. Серые пятна на хрустящем целлулоиде, должно быть, не казались ему абстрактной живописью, как для Юли. Он понимал их, эти пятна. Знал, чего они хотят от нее.


- Так… Ясно, - он сложил снимки в конверт, конверт опустил в чемодан.

- Что-то можно сделать?

Хотела спросить спокойно, но хладнокровия не хватило – зубы звякнули друг о друга, как ложечка в кофейной чашке.

Он нахмурился. Потер пальцами свои веки с фиолетовыми жилками. Устал, поняла она. Устал уничтожать жизнь. Эту прущую наружу, прорастающую внутри человеческих тел, наглую, хищную, злобную и мучительную жизнь. А ведь не похож на убийцу, как она представляла…


- Не знаю. Судя по всему, у вас четвертая-А. Метастазы в регионарных лимфатических узлах, выраженная печеночная недостаточность, сформировавшийся узел…

- Но у меня третья… - растерянно пробормотала она, - Третья!

- Четвертая, - произнес он спокойно, - Именно поэтому нельзя терять времени. Операционное вмешательство мы, конечно, не рассматриваем. Но есть другие пути. Опустите руки под стол. Вот так, да. Не волнуйтесь, на нас не смотрят. Ропивокаин, экстимия, лейкостим, карбоплатин… Все нелегальное, понятно, достаем из Швеции. Просто спрячьте. Инструкция там есть.


Она скомкала пальцами хрустящие бумажные блистеры с твердыми вкраплениями таблеток.


- Это поможет?

Он покачал головой – спокойно и медленно, как бронзовый китайский болванчик, давно познавший жизнь с высоты каминной полки.


- Это не лекарство. Настоящее лечение начнется позже. Вам нужна химиотерапия. Первый этап – восемнадцать курсов. Будете приходить по адресу, что я вам дам, три раза в неделю. Каждый курс – восемьдесят тысяч. Вас устраивает?


Она вспомнила Диму, нежно гладящего ее по животу. Маму, проводящую рукой по волосам. Желтоватые вафли из бухгалтерии.

Подавитесь вы этой жизнью! – мысленно рыкнула она, ощущая как судорожно бьется в груди сердце, тоже комок плоти, но горячий, стонущий, слабый, отчаянно желающий жить наперекор всему. Сожрите эту жизнь или пусть она сожрет вас! А я… нет. Нет у меня никакого инстинкта и дарить вам жизнь я тоже не хочу.


- Все устраивает... доктор. Тут в конверте шестьдесят, я…


Она не успела передать ему конверт. Потому что за ее спиной вдруг что-то лопнуло, и сквозь оглушительное дребезжание стекла по кафельному полу вдруг разбежались тысячи сороконожек, гремя тяжелыми подошвами. Испуганно вскрикнула официантка, опять что-то разбилось – и все это случилось так быстро, что Юля не успела даже испугаться. Вокруг вдруг оказалось много людей в темно-синей форме, деловито разбегающихся кругом, точно метастазы, много осколков, много света – всего очень-очень много.


Человека напротив нее как-то удивительно ловко свернули, скрутили и вжали в пол, он даже не кричал, только громко и судорожно дышал. Юля попыталась смять в ладони конверт и блистер с таблетками, но чьи-то большие пальцы, налитые злой суконной нежностью, уже держали ее за запястье. Какое-то хитрое нажатие – и кулаки открылись сами собой, роняя на засыпанный осколками и залитый кофе пол невесомые белые бумажки.

Их почти сразу кто-то поднял. Бережно, как раненых птиц.


- Так-так, Юрий Альбертович, так-так… Экстимия? Карбоплатин? Ну и ну. Какая интересная находка! Где бы вы могли такие таблеточки раздобыть, уж не в аптеке ли?


Человек сдавленно дышал, уткнувшись лицом в замызганный пол.


- Не хотите говорить? Может, думаете, что отделаетесь двести двадцать шестой дробь один? Нет, Юрий Альбертович, не отделаетесь. Потому что тут у вас вырисовывается совсем другое. А знаете, что? Сто двадцать три прим. Проведение искусственного прерывания онкологического плода. Удивляюсь я вам, Юрий Альбертович. Могли бы жить, как человек, людей спасать, а вы… Ну что, стоило оно того? Много вам преступления против жизни принесли? Поднять его. В машину.


Юля попыталась встать, но не пустили. Держали ее мягко, почти ласково, но так, что даже рукой шевельнуть нельзя. Заботились, суки. Опухоль под ребрами тревожно задрожала – тоже, наверно, чувствовала страх. Не понимала, что как раз ей ничего не грозит. Маленькая глупая жизнь.


- Ну здравствуй, - человек опустился за стол напротив нее. Смотреть ему в глаза было тяжело – слишком темные – Юля и не смотрела, - А ведь я знал, что скоро вновь тебя увижу, Юлия Валерьевна. Как впервые увидел, сразу понял. Надеялся, что не придется, да уж куда там… И вот потянуло тебя, а? Ни к чему, стало быть, мои слова не привели?


Юля всхлипнула.


- Чтоб тебя самого рак сожрал! – выдохнула она, внутренне корчась от собственного бессилия, - Я все равно эту заразу изведу, понял? Вырежу, вытравлю, вырву… С корнем вырву, если понадобится! С мясом!


Он покачал головой.


- Не любишь ты жизнь, Юлия Валерьевна. Такая молодая – а не любишь. Грустно это. Жизнь надо любить во всех ее проявлениях. Кто жизнь не любит, того она наказывает, это понимать надо. Особенно тебе. Ну, - он вдруг поскучнел, разом утратив к ней интерес, и отвернулся, - Давайте. Чего уж тут…


Юля ожидала, что на нее наденут наручники и поволокут, но вместо этого ее мягко оторвали от стула и опрокинули на носилки. Миг – запястья и лодыжки оказались прихвачены плотными эластичными бинтами. Ни боли, ни возможности пошевелиться. Юля застонала, отчаянно напрягая все мышцы, едва не разрывая себя пополам. Не получилось – кто-то уже прижимал к ее локтю прохладный хоботок шприца. В голове что-то сладко запело, по пальцам прошел слабый прерывающийся ток. И Юля почувствовала, что ее клонит в сон. Тяжелый и спокойный сон, лишенный тревог и сновидений.


- К-куда… - едва выдохнула она, - Куда вы меня?


Сопротивляться было бесполезно, ее тело уже начало обмякать. Но она сопротивлялась. Может, потому, что жизнь безнадежно упряма в любых своих проявлениях.

Кто-то остановился над ней. Лица она уже не видела – все вокруг стремительно серело, превращаясь в разнородные пятна – как на ее рентгенографиях.


- Туда, где вы не сможете причинить никому вреда, Юлия Валерьевна, - сказал этот человек, - На сохранение.


По глазам мазнул яркий свет фонарика, озарив веки радужно-розовым рассветом и последнее, что вспомнила Юля, прежде чем растаять окончательно – нелепого пластикового страусенка с ярким хвостом…

Показать полностью
18

Новая жизнь (1/2)

НОВАЯ ЖИЗНЬ


Юля не могла оторвать взгляда от этого страусенка. Страусенок был игрушечный, пластиковый, с большими глазами и нелепым ярко-розовым хвостом. Он невозмутимо стоял на краю стола, глядя куда-то под потолок поплывшими от времени нарисованными глазами. Несмотря на свою броскую окраску, контрастирующую с главенствующим в кабинете бездушно белым цветом, этот страусенок почему-то казался таким же холодным и дезинфицированным, как медицинские инструменты, навеки запечатанные в прозрачном шкафу, точно в маленьком стеклянном мавзолее.


«Для детей, наверно, - подумала Юля отстраненно, пытаясь оторвать взгляд от игрушки, - Чтоб не пугались».


Она была бы рада посмотреть на что-то другое, но в кабинете было слишком много стекла и металла, с которых взгляд соскальзывал, точно обессилевшая осенняя муха, вновь и вновь возвращаясь к куску безвкусного розового пластика на столе.

Врач мяла в руках рентгеновский снимок, как-то по-особенному сгибая его в свете настольной лампы. Руки у нее были маленькие, но цепкие, и Юля ощущала некоторый душевный дискомфорт, когда они с треском сгибали испещренный густыми серыми пятнами целлулоид – точно это ее душа, сплющенная в листок, мялась и трещала в чужой хватке.


Юле почему-то захотелось задобрить врача, как хотят безотчетно задобрить школьного учителя. Словно это могло сказаться на оценке.


- Боли уже почти нет, - доверительно сказала она врачу, - Тошнота еще немного осталась и аппетита нет, но боль почти прошла. Иногда только так, немножко, в боку вот тут…

Врач не обратила на нее внимания. В своей хрустящей белой робе она походила на молчаливого жреца, пытающегося разобрать тайны ее, Юлиной, души в скоплении бесформенных кофейных пятен. Где-то за ширмой негромко прихлебывала чай медсестра, издающая иногда негромкий мышиный шорох. Пометавшись по кабинету, Юлин взгляд снова примерз к опротивевшему розовому пластику.


- Так… - врач перестала мять в руках хрустящий лист и с неожиданной осторожностью положила его на стол к прочим плоским человеческим душам, - Ну, Юлия Валерьевна, могу вас поздравить.

Юлин взгляд прыгнул в сторону, врезавшись в стол – перекидной календарь, два карандаша, пульт от кондиционера – потом метнулся обратно, споткнулся об игрушечного страусенка и беспомощно закружил вокруг него, как бы что-то нашаривая. Поздравить?


- С… с чем?


Врач улыбнулась. Эта улыбка как-то вдруг смягчила ее строгие контуры и даже невыносимо белый халат на какой-то миг перестал жечь глаза.


- Как с чем? С пополнением в вашем организме!

- А, вот это что… Значит, тошнота…

- Ну конечно, - врач ласково провела по ее запястью пальцем, палец у нее был мягкий и сухой, как ластик, - Вы скоро родите новую жизнь, Юлия Валерьевна. Вы пишите, Леночка? Гепатоцеллюлярная карцинома… Да. Стадия инвазивного роста с прорастанием в диафрагму… Вам дышать не тяжело, когда поднимаетесь?

- Да, - ответила Юля, - Немножко. Я…

- Так и должно быть, не переживайте. Пишите, Леночка? С прорастанием, да… Ярко выраженный опухолевый узел в подвздошной части, правый нижний квадрант…

- Кушинг? – спокойно спросила из-за ширмы Леночка, отставив чашку, в которой бултыхнулся чай с бледным полузатонувшим лимонным полумесяцем.

- Нет, без него. Обычная. Совсем обычную пиши.

Я должна что-то почувствовать, подумала Юля. Но ничего не чувствовалось, только над болотистыми низовьями души поплыл легкий комариный звон.

- Я… Можно спросить? – Юля зачем-то провела ногтем по трещине на докторском столе, точно пытаясь сгладить ее, залакировать своим прикосновением, - Я… А стадия?

- Стадия? – врач мягко приложила к ее карточке штампик, оставив на серой бумаге бледно-чернильный оттиск, - Третья-А, милочка. Я ваши снимочки еще Павлу Петровичу покажу, он точнее скажет. Да вы не волнуйтесь, не переживайте. Хорошая стадия, уверенная. И снимочек отличный. Я вас к районному онкологу запишу, чтоб вел и контролировал. Очень хорошая женщина, все хвалят.


Юля попыталась что-то ощутить, но все ее душевные трещинки, так долго нывшие в ожидании этого дня, прямо-таки зудевшие в коридоре, когда она ждала своей очереди в кабинет, вдруг пропали. Сгладились, залакировались.

Должно быть, врач поняла, что она чувствует, потому что на секунду оторвалась от карточки, которую испещряла злыми птичьими рисками.


- Что, неожиданно, да? Даже не знали?

- Нет, - сказала Юля, - Не знала.

- Для гепатоцеллюлярной карциномы это нормально. Ее на ранних стадиях редко выявляют, клиническая картина такая. Вы не переживайте, Юлия Валерьевна, вы радуйтесь. Семья у вас есть? Муж вот, вижу, записан…

- Да, муж. Мама.

- Детей нет?

- Нет.

- Ну и ладно, что нет, - врач ободрительно кивнула ей, - Даже лучше, что нет, правда? Смелее, улыбнитесь. Вам счастье пришло. Знаете, сколько тысяч о гепатоцеллюлярной карциноме молятся?

- Нет, - сказала Юля.

Соврала. Знала.

Выходя из кабинета, смотрела себе под ноги, но взгляд в последний миг скакнул вверх, точно пытаясь за что-то зацепиться, но зацепил лишь игрушечного страусенка с розовым хвостом, безразлично глядящего в потолок.


Юля жила возле Северного вокзала, возле онко-диспансера она могла сесть на восемнадцатый автобус, но ноги почему-то понесли ее прочь от остановки, вниз по Сибирскому тракту. Внутри было пусто, сухо, как под куполом зала ожидания, в котором диспетчер так и не произнес в громкоговорители какое-то важное объявление. Ничего не чувствовалось, только дребезжало внутри немножко от ходьбы и наливался справа под ребрами тугой резиновый мячик боли. Даже не болел толком, а так, напоминал о себе.


Октябрь, осень. Мимо нее вверх по Сибирскому тракту ползли машины, шелестя по мокрому асфальту обросшими желтой листвой покрышками. Ветер покровительственно-холодно трепал верхушки тополей. На углу проспекта Ямашева на Юлю внимательно посмотрел серый уличный кот – и убрался куда-то в щель, окатив напоследок тусклым янтарем.

Мне надо что-то почувствовать, подумала Юля, провожая его взглядом. Сейчас октябрь. Стадия третья-А. Это значит… Она зачем-то включила на мобильном телефоне календарь, но сосредоточиться на нем не смогла, числа поплыли по экрану, точно птичья стая над Волгой.

Войдя в прихожую, она мягко прикрыла за собой дверь, чтоб не лязгнул замок. Сняла отсыревшую куртку, пропитанную тонким запахом города, его водянистым синтетическим потом, поставила в угол ботинки. С кухни доносился резкий монотонный стук ножа по дереву, перемежаемый деловитым кастрюльно-колокольным звоном – мама готовила обед. Наверно, овощное рагу – сладким запахом болгарского перца потянуло…


Дима сидел в большой комнате перед компьютером, его большая рука мягко и почти ласково держала за спинку миниатюрную мышку, беззвучно ползающую по коврику. Юля почему-то запнулась на пороге. Когда-то она и сама себе казалась маленькой мышкой в его большой, ласковой и сильной, ладони.


Он обернулся на звук ее шагов, машинально, не сразу оторвавшись от работы, так что его глаза на секунду показались ей отражениями мониторов, испещренными пестрой буквицей. Но они быстро потеплели, прояснились, смахнули с себя приставшую электронную изморозь.

- Юль… - он как-то рассеянно улыбнулся ей навстречу, - Как ты долго. Чаю хочешь? Теплый. У меня вот печенье еще… Для тебя специально.


На тарелке золотилась россыпь маленьких сухих прямоугольников – миниатюрные бубны. Он всегда покупал печенье с карточными мастями, но она чего-то не любила пики, трефы и червы, ела только бубны. И Дима заботливо выбирал их, оставляя специально для нее – маленькое подношение домашнему богу уюта, похожее на карточную взятку.

Она замерла в дверях, ощущая себя какой-то бесплотной по сравнению с ним, таким большим, теплым, незыблемо занимающим свое отведенное место в пространстве. Какой-то ненастоящей. Ей надо было найти специальные слова, потому что случай был особый, требующий особых слов. Это ведь что-то вроде ритуала. Не бронхит там, не отит. Нужно как-то особенно… Юля искала эти слова, но рука словно шарила по пустой книжной полке, ни на что не натыкаясь. Не было их, этих слов.


Тогда она просто улыбнулась ему.


- Знаешь, - сказала она, - У меня рак.


Он сам несколько секунд сидел как оглушенный, бессмысленно моргающий. Усваивал. Потом с ревом вскочил со стула и прижал ее к себе. Стиснул так сильно, что резиновый мячик справа под ребрами вдруг почти исчез.


- Юлька! Юлька! Юлька! – бессмысленно бормотал он, тычась теплым собачьим носом в ее холодную октябрьскую щеку, - Ах, Юлька… Ах ты…

Что-то он еще бормотал, что-то такое же бессмысленное, нежное, непонятное, а потом крикнул:

- Зоя Павловна!

Мать пришла с кухни, бесшумно ступая тапочками по линолеуму. В руках у нее была половинка болгарского перца, истекающая по срезу сладким прозрачным соком.

- Что шумите, молодежь? У меня там морковка уже…

- Рак. Рак, Зоя Павловна! Рак у нас!

Мама охнула, схватилась было за сердце, в ее руке хрустнул безжалостно сдавленный перец.

- Рак? Ой, Юлечка…

Она тоже стиснула Юлю со своей стороны, так, что даже рукав треснул. Только бы не плакала, подумала Юля. Не хочу, чтоб плакала.

- Я же говорила! - по мягкому и немного истертому, как старое полотенце, лицу мамы покатились бисерные слезы, - Я же говорила, что все будет, все получится… У тебя же это наследственное… Вот и отец твой… в девяносто втором… Фиброаденома… Ах как замечательно! Я же говорила… Какая стадия? Какая, Юль? Покажи справку скорее!

- Третья, - сказала Юля, - Три-А.

- Третья… Прямо как у отца твоего! А я уж хотела в церковь, свечку, значит…

Они обнимали ее, смеялись, что-то говорили и Юля улыбалась им в ответ.

- Мама… Ну хватит, вы. Там у тебя лук горит… Хватит.

Ничего так и не почувствовалось. Ничего. Только скребло что-то тихонько там, внутри – будто листьями по асфальту.


Вечером пришли Горюновы – Вадим и Света. Пришли будто бы случайно, по случаю, но Юля знала, что они знают – Дима, конечно, не мог удержаться. Ввалились, мокрые, взъерошенные как воробьи, но отчаянно счастливые, пахнущие спелой осенью и молодостью. Принесли большую коробку с пиццей и какое-то чешское пиво со смешным непроизносимым названием.

Веселились весь вечер, воодушевленно, надсадно и даже как-то остервенело, как в славные, почти забытые студенческие времена. Рисовали на салфетках похабщину, кидались друг в друга пробками, звенели фужерным стеклом, рождая по всей квартире гулкое новогоднее дребезжание. Никто не говорил Юле, что это из-за нее, никто не провозглашал тостов, но она знала – из-за нее. Поэтому Вадим украдкой бросал на нее взгляды, не то похотливые, не то завистливые, маслянистые от выпитого пива. Поэтому Света украдкой сжимала ее пальцы под столом. Поэтому Дима накладывал на тарелку самые большие куски пиццы, приговаривая:


- А тебе побольше. Тебе углеводы нужны. Энергия. Без энергии, Юля, ничего не растет. Это же как закон биологии… Тебе нужно питаться, и ей тоже…

Ближе к полуночи Дима и Вадим допили пиво, потемнели немного лицом и ушли в магазин за водкой, спотыкаясь о разбросанную в коридоре обувь. Света разлила по фужерам остатки «Шардоне», бледно-желтые, как глаза больного гепатитом.


- За тебя, подруга. За твой… вклад в жизнь!


Выпили. Неприятно как-то пошло вино. Ничего внутри не освежило, только скопилось в какой-то полости, распространяя по телу неуютное сухое тепло. Юля выпила четыре фужера, но опьянения не пришло, только какая-то безжалостная четкость в глазах – как в кабинете окулиста, когда тебе в оправу вставляют непривычно сильные линзы.

- Третья стадия, да? – Света мягко положила руку ей на живот, - Боли еще нет?

Чужое прикосновение это было неприятно – будто бы Света посягала на что-то, что принадлежит только Юле. Что-то очень личное, составляющее часть ее самой.

- Нет… Не очень. Так только, жмет немножко.

- Это хорошо, - со знанием дела сказала Света, - Значит, легко пройдет.

- А если нет?

- Ну, обезболивающие там, что еще… Онкологу скажешь, он тебе что-угодно достанет, лишь бы росло по плану. Ты что, боишься?

Юля не знала, боится ли она. Прислушивалась к себе, но ощущала только едкую винную изжогу и тянущее ощущение справа под ребрами. Резиновый мячик будто ерзал на своем месте, не в силах найти удобное положение.

- Не знаю, - сказала Юля, - Может, и боюсь.

- Алю помнишь из управления?

- Кажется.

- Сестра у нее была… Лимфангиосаркома, - Света произнесла это слово так мягко, что оно показалось почти мелодичным, - Поначалу тяжело шло. Опухла вся, едва двигалась… А потом, знае

- Я не боли боюсь, - сказала Юля, зачем-то пытаясь сложить салфетку так, чтоб та идеально ровно легла в квадрат на скатерти, - То есть, я… Господи, не знаю. У меня до сих пор будто голова кругом. Отдышка и… Я как-то еще сама не привыкла, не поняла. Это же злокачественное образование, понимаешь?

- И что?


Юля растерялась. И что? В самом деле – и что?


- Я же умру, - сказала она негромко, будто пытаясь понять, как это слово прозвучит в пустоте большой комнаты, душной от выкуренных сигарет, - Умру ведь, Свет.

Света забрала у нее салфетку и бережно протерла от помады фужер.

- А мы что, нет?

- Вы… Вы же когда-нибудь потом умрете. В старости, может. Третья стадия – максимум год, я по интернету смотрела. Потом метастазы и эти… всякие.

- Не думай об этом, - мягко сказала Света, - Тебе сейчас не о себе думать надо. А о ней. О ней заботиться. Потому что ничего дороже у тебя нет и не будет, ясно? Не переживай, глупая, все хорошо пройдет. Может, каких-нибудь полгода – и все…

Юля закрыла глаза. Вина не хотелось, хотелось воды. Такой холодной, чтоб аж в висках заломило. А еще лучше – голову в ведро засунуть. Чтоб от холода, как от анестезии, онемели все зудящие в подкорке мысли и приглохло чувство, сосущее ее тонкие косточки изнутри. То самое, которое впервые поселилось в ней месяц назад, когда она обнаружила, что как-то незаметно сбросила за месяц четыре килограмма и, внутренне содрогнувшись, сняла с маминой полки тяжелый медицинский справочник…

- Что с тобой? – в глазах у Светы была тревога, - Сигарету дать?

- Нет, - Юля слабо улыбнулась, - Я же бросила, помнишь?

- Бросила… Тебе сейчас же полезно, наверно. Канцерогены всякие там…

- Не надо. Мне просто не по себе немножко. Надо привыкнуть.


Юля осторожно коснулась острым пальцем ее плеча. С непривычной осторожностью, как прикасаются к тяжело больному, проверяя, бьется ли еще пульс.


- У тебя депрессия, да? Не бойся, я слышала, что это у многих бывает. У каждого третьего или как-то так. Только не нервничай мне тут. Тебе спокойствие нужно и без стрессов. Стрессы на рост раковой ткани плохо влияют, я по телевизору слышала. Это нормально, слышишь, мать?

Юля слышала. Света была права, не от чего нервничать. Напротив, надо радоваться и благодарить проникнутый едкими автомобильными парами казанский воздух - за то, что зародил внутри нее клеточку новой жизни. Министерство здравоохранения уже который год озабоченно объявляет о том, что количество онкобольных неуклонно снижается, раз за разом обновляя выглядевшие когда-то незыблемыми статистические выкладки. Казавшаяся такой надежной фибросаркома сдает рубежи, глиобластома скоро станет музейной редкостью, а что до саркомы Юинга, врачи давно отчаялись ее встретить – канула в пропасть, как доисторические ящеры…


Октябрьская ночь страстно лизала оконное стекло, оставляя на нем прозрачные потеки. Пустые бутылки смотрели в потолок мертвыми зевами, точно брошенные обслугой артиллерийские орудия. Где-то в туалете протяжно и сердито гудела водопроводная труба - иная форма жизни, вмурованная в бетон и не знающая людских тревог.

Не хотелось рождать новую жизнь. Хотелось кататься на скрипучем троллейбусе, как в детстве.

Глотать большими кусками восхитительно холодный пломбир. Тянуть Диму за рукав и смеяться, чувствуя его смущение. Сидеть на старенькой тахте вечером под лимонным светом настольной лампы. Вдыхать запах свежей штукатурки. Ругаться, ощупывая свежую стрелку на колготках. Протискиваться в очереди к метро. Ерзать ночью в кровати на жесткой подушке. Смеяться глупым шуткам Вадима. Хотелось оставаться в своей старой, привычной и уютной, жизни, а не служить питательным перегноем для какой-то новой, которая уже не будет Юлией Валерьевной Нишкиной.


- Я не хочу, - вдруг сказала Юля и сама обмерла, поняв сказанное, - Не хочу умирать.

Она всхлипнула. Жизнь уже поселилась в ней – незнакомая новая жизнь, которую породила она сама, плоть от ее плоти, кровь от ее крови. Тысячи новых клеток, живых, тянущих ее соки, стремительно растущих, набирающихся сил. Скоро эта жизнь вырвется из-под ее контроля, как цветок из-под гнета земли – уже самостоятельная, без ее, Юли, участия. До конца выпив силы, запасенные ею для себя за все двадцать четыре года.

- Ты чего? – Света напряглась, - Что ты говоришь такое, дура? Это же подарок! Это счастье, понимаешь? Не хочешь людям счастье подарить? Маме своей? Диме?

- Хочу, - Юля снова всхлипнула, - Только умирать не хочу.

Света помолчала – бессмысленно комкала в руках сигаретную пачку, не пытаясь ее открыть.

- Слушай… Ладно, это личное. Понимаю. Но как же… инстинкт? Инстинкт продолжения рода и все вот это вот…

- Не знаю, - тихо сказала Света, - Кажется, нету у меня этого инстинкта. Просто… просто страшно и все.

- Это бывает. Только не реви, - Света сама как-то судорожно сглотнула и, отбросив сигаретную пачку, злым змеиным щелчком высвободила из ручки покрытое чернильным ядом жало авторучки, - Вот тебе телефон.

На салфетку посыпались цифры – острые и угловатые, отталкивающие друг друга, незнакомые.

- Это… врач? – испуганно спросила Юля. Во рту стало липко от выделившейся слюны, разящей «Шардоне», но губы остались сухими, как старый линолеум на кухне, - Он поможет… избавиться от нее?

Света вздрогнула, роняя ручку обратно в сумочку.

- Что? С ума сошла? На третьей стадии прерывать уже поздно, ни один врач не возьмется. Есть, конечно, такие, что делают, но это чистый криминал, да и из-под ножа у них редко кто живым уходит. Это психолог. Тебе сейчас другие врачи не нужны. А вот нервы в порядок привести – это надо. И не думай больше о таких глупостях, ладно?

- Да.

Света улыбнулась. Видно, что через силу – будто у самой в горле образовалась на миг небольшая, но плотная раковая опухоль, мешавшая сглотнуть.

- Ну, давай, мать… До дна. За прекрасных дам!


Она представляла психолога молодым и приветливым – что-то вроде белозубого улыбчивого парня из рекламы зубной пасты. Но он оказался усталым мужчиной лет около сорока, с желтыми от табака пальцами и неряшливо выбритой шеей. Халат у него тоже казался каким-то несвежим, обвисшим, точно это была не ткань, а его естественный кожный покров, покрывшийся с возрастом морщинами и потерявший упругость.

- Садитесь, - сказал он, - Садитесь, Юлия Валерьевна, восемьдесят девятого года рождения, проживающая по адресу улица Воровского, пятнадцать…

Юля села. Нерешительно, неуклюже, как на гинекологическое кресло. В этом кабинете не было стекла и стали, тут вообще не было никаких медицинских инструментов, пугавших ее у онколога, только лишь стеллажи с книгами да старые папки с ветхими шнурками-веревочками. Может, поэтому психолог и не походил на врача, несмотря на свой халат. Скорее, подумала она, на библиотекаря из какого-то провинциального городка.

Она со страхом ожидала вступления и мысленно к нему готовилась. К вопросам, осторожным и настойчивым, как иглы для биопсии. К каким-то каверзным намекам и полутонам. Но никакого вступления не последовало.

- Боишься? – просто спросил он, поднимая лицо от бумаг. Глаза у него были ореховые, темные.

- Боюсь, - сказала Юля.

Под ребрами справа дернулось. Будто комочек новой жизни, подключившийся к ее кровотоку, распознал на вкус гормоны страха, устремившиеся по венам.

- Правильно, что боишься, - сказал мужчина с ореховыми глазами, - Правильно и вполне естественно. Что такое инстинкты – знаешь?

Юля почему-то вспомнила мятую салфетку и пустую бутылку из-под «Шардоне». Света тоже упоминала инстинкты.

- Знаю.

- Хорошо. Сейчас в тебе, Юлия Валерьевна, бьются два инстинкта. Насмерть, как дикие звери. Инстинкт самосохранения и инстинкт продолжения рода.

- Продолжения рода… - Юля усмехнулась, - Что ж это за продолжение такое? Я понимаю, если бы ребенок… Он мой, он из меня. А это… Это же просто опухоль! Злокачественное образование! Злокачественное! Болезнь!

- Опухоль – это не ребенок, - легко согласился психолог, - И глупо было бы путать. Ребенок, каким бы желанным он ни был, всегда будет вашим лишь отчасти. Половина его генетического материала не состоит с вами даже в отдаленном родстве. Вы в некотором смысле - всего лишь цех по сборке хромосомного набора. А вот опухоль – другое дело. Раковая ткань основана исключительно на вашем генокоде. Пусть искаженном и подвергшемся причудливым деформациям, но всегда вашем. Разве это не делает вас ближе друг к другу?

- Опухоль – это не я!


Похожий на библиотекаря мужчина едва заметно улыбнулся. Наверно, слышал нечто подобное бесчисленное множество раз. От таких же молодых перепуганных девушек вроде нее. И от других, прочих. От нервных мужчин в хороших костюмах. От пахнущих кислой картошкой стариков. От ухоженных женщин и робких подростков. Рак жесток, но справедлив, как и подобает биологическому хищнику, у него есть предпочтения по возрасту, но он никогда не обращает внимания на социальное положение.


- Опухоль – это то, что создано по твоему образу и подобию, Юлия Валерьевна. Да, искаженное, утратившее идентичность оригинала, но разве все наше развитие как биологического вида – это не череда непрерывных трансформаций? Облегчающих выживание мутаций? В некотором смысле… Ты ведь знаешь, что Господь Бог сотворил человека по своему образу и подобию? В некотором смысле можно сказать, что человечество – это божественная раковая опухоль. Разросшаяся астроцитома высшего разума в терминальной стадии, если ты улавливаешь сарказм…

Юля не улавливала сарказм. Только злые токи разрастающегося комочка плоти в ее печени. Наверно, у него и зубы тоже желтые, подумала она, курит как паровоз, небось, то-то от него табаком разит. Интересно, курит потому, что нервничает, или потому, что сам хочет заполучить бронхогенную карциному?..

- Я в церковь как-то не очень.

- И хорошо, - психолог подмигнул ей своим темным глазом, - Тогда нам остается рассуждать на уровне материи. А материя – бесхитростная штука, Юлия Валерьевна. Упрямая и бесхитростная. Ею движут инстинкты. Инстинкт сохранения рода в том числе. Не вашего личного генетического материала. Нашего, человеческого, рода.

Похож на Чехова, подумала она. Только из-под несвежего воротника лезет Довлатов. Наверно, надо уйти. Но подняться она не успела, потому что психолог как-то по-особенному внимательно взглянул ей в глаза, примагнитив холодком к спинке стула.

- Рак – самое упрямое существо в обитаемой вселенной. Он цепляется за жизнь так, как никто другой. Сопротивляется лекарствам и облучению, смертельному для любых других клеток, завоевывает жизненное пространство, рассылает колонии-метастазы… У нас, людей, нет даже толики заложенной в нем жизненной силы. Мы увядаем, Юлия Валерьевна. Генетические болезни, множащиеся с каждым поколением, давным-давно сожрали бы нас с потрохами, если бы не этот маленький негодник-паразит, угнездившийся в наших потрохах, - психолог потер желтым табачным пальцем солнечное сплетение. Мягко, будто втирал туда мазь, - Ты знаешь, что когда-то давно, когда корабли плавали под парусами, многих моряков от голодной смерти спасали крысы? Те самые крысы, что прежде шныряли в трюме и воровали у них сухари. Когда припасы заканчивались и приходил голод, крысиное мясо спасало сотни жизней. Паразиты спасали своих хозяев. Так и с раком. Нам нужна его сила, его безудержная способность цепляться за жизнь, его неутомимость.

- Я… читала брошюры. И вообще…

- Раковая ткань – наш неприкосновенный резерв жизни, наш золотой фонд. Лекарство, которое дает нам как биологическому виду возможность стабильно существовать. Убивая своего носителя, рак спасает тысячи жизней. Что там у тебя, - он прицелился в нее пальцем, как ружьем, так что даже комочек под ребрами на несколько секунд съежился, - Фибросаркома?

- Карцинома, - немного застенчиво сказала Юля, - Гепатоцеллюлярная.

- Замечательно! Твоя карцинома спасет тысячи жизней. Да что там тысячи – десятки тысяч! Твои клетки подарят надежду десяткам тысяч детей по всему миру, ты понимаешь? А ведь каждая раковая клетка – это ты. Это Юлия Валерьевна Нишкина, восемьдесят девятого года рождения, проживающая по адресу улица Воровского сколько-то там. Ты станешь не просто матерью, ты станешь подобием Большого Взрыва, расплескав себя по тысячам безжизненных планет! И ты говоришь, что не чувствуешь инстинкта продолжения рода? Этой новой жизни внутри тебя?

Нет, подумала с тоской Юля. Не чувствую. Ничего не чувствую. Ничегошеньки. Только страшно – и все.

- Спасибо, - сказала она, поднимаясь, - Вы мне очень помогли. Я пойду.

Он усмехнулся ей со своего места. Так и есть – зубы тоже желтые.


Жизнь ее менялась. Менялась странным образом, вроде бы и не заметно, а вроде и стремительно – как меняются контуры угольно-серых пятен на хрустящих листах рентгенограмм.

Дима окружил ее теплотой, но эта теплота казалась ей немного душной и раздражающей, как теплота синтетической блузки. Теперь он постоянно готовил ей завтраки, почти всегда что-то жареное и очень жирное. От жира ее мучила изжога и тошнота, но он всегда накладывал ей большую порцию. «Ты ведь похудеешь, - сочувственно говорил он, - Уже сейчас видно. Тебе надо кушать за вас двоих!». Она ела, а потом, улучив момент, извергала все съеденное в унитаз, находя в этом мрачное удовлетворение, будто лишала растущую внутри опухоль пищи. Нелепо, конечно. Если опухоль угнездилась внутри, она возьмет свое, так или иначе. Голодной не останется.


Дима стал нежен, как-то даже противоестественно нежен и раздражающе предупредителен. Он укутывал ее одеялом и целовал чаще обычного. Иногда, когда они вечером лежали в обнимку, смотря телевизор, он робко касался ее правого бока, скользя по нему пальцем – нелепая пародия на эротическую ласку.

- Как она? Шевелится? – осторожно спрашивал он, - Или еще рано?

Кажется, он ни черта не знал про онкологию, несмотря на то, что часами напролет рассматривал в интернете схемы с цветными изображениями разрастающейся раковой ткани. Даже секс стал каким-то другим, медленным и осторожным, будто он невольно боялся, что причинит вред созревающему внутри нее существу. От этого ее тошнило еще сильнее, чем от жира.


Мама приходила едва ли не каждый вечер, приносила фрукты и с нелепой настойчивостью заставляла ее мерить температуру - как в детстве. Еще она садилась на диван и мягко гладила ее по волосам, тоже очень осторожно. Так, словно Юля вновь была маленькой девочкой, подхватившей простуду. Только чай с малиной не предлагала – и на том спасибо.

- Поставили нас на учет все-таки. Два часа в регистратуре простояла… Но заполнили все быстро, как надо, я потом проверила у Марии Ильиничны. Говорят, по три миллиона каждому родственнику первой очереди, - мама, подражая кому-то, с такой интонацией произносила это «первой очереди», что Юле почему-то делалось смешно, будто речь шла об ордене первой степени, - Плюс онко-капитал, это еще от миллиона до двух, смотря по тарифу, плюс очередь с жильем подвинут…

- Три миллиона? – Дима фыркал из-за компьютера, - Малышевские по пять получили – это без налога.

Но маму не так-то просто было сбить с этой стези, на которой она уже успела основательно закрепиться, используя медицинские справочники и многоопытных подруг.

- У Малышевских лимфогранулематоз был, - отзывалась она уверенно, - Это реже бывает, там и расценки другие. Ну не переживай, Юлечка, карцинома – это тоже хорошо. Я у сестрички в отделении спрашивала, говорит, в двадцать четыре года это очень редко бывает, чтоб гепатоциллюлярная была, обычно куда позже… Кстати, помнишь Аллу Сергеевну, свою учительницу из младших классов? Я ее вчера в управлении встретила. Очень просила тебя в школу зайти, сфотографироваться. Там у них стенд какой-то, что ли, они там твою фотографию повесить хотят…

Забота, которой ее окружали, казалась липкой, как ком жира со сковородки. Иногда Юле казалась, что опухоль внутри нее питается этой заботой, впитывая из нее все то количество углеводов и аминокислот, которые нужны для полноценного развития и хорошего роста.

- Совсем забыла! Люду Богуцкую недавно видела, помнишь, сестру дяди Мишину? – мама опять гладила ее по голове, - Она просила тебе привет передать. Говорит, ни секунды в тебе не сомневалась, слышишь? У тебя и в детстве вид болезненный был, бледный…

- Да, хорошо. Я… потом.

- Выглядишь ты слабенько, Юль. Может, на работе уже больничный оформишь? Что тебе мотаться туда-сюда, силы тратить, а?

- Отпуск дают с четвертой стадии, - устало говорила Юля из-под одеяла, - А у меня третья-А. В следующем месяце, может…


На работе тоже все изменилось – совершенно без ее, Юлиной, просьбы или участия. Через день после того, как она занесла в отдел кадров свой больничный с внушительной треугольной печатью онколога, все уже были в курсе. В какой-то миг она стала для всех не Юлей и не Юлией Валерьевной, а Юлечкой. Главный бухгалтер стала угощать ее вафлями, желтоватыми, как пальцы психолога, а руководство по какой-то надуманной причине наградило ее премией. Ей уступали дорогу на лестнице, не разрешали поднимать тяжести и пропускали без очереди в столовой. Все это было искренне, без наигранности и фальши, но принимать эти знаки внимания Юле было все противнее. Словно она принимала взятку из грязных бумажек, которую стыдливо суют ей в сумочку. Взятку от жизни – сытой, спокойной и спелой жизни, решающей кроссворды, смеющейся в переулках и курящей на лестничных площадках.

Жизни, которую Юля, кажется, уже ненавидела.

Показать полностью
1

Инфиз (1/2)

Константин Соловьёв


ИНФИЗ


Когда Хирано добрался до входа в парк, часы показывали половину третьего. На полчаса больше, чем полагалось. Но это еще ни о чем не говорило. Часы достались Хирано почти бесплатно, от похоронной конторы «Паттерсон и сыновья», и ход их механизма был рассчитан таким образом, чтобы за сутки уходить вперед на двадцать-тридцать минут по сравнению с установленным локальным часом. «Задумайтесь, как быстро бежит время» - девиз похоронной конторы печальным сусальным золотом был нанесен по окружности циферблата, одним только полу-готическим шрифтом настраивая на хандру и легкую печаль, отдающую миррой. Но Хирано часы все равно носил. Эта досадная особенность не затмевала их главного достоинства – они достались ему за каких-нибудь два скудо. Смешная цена для столь солидного аппарата. Не каждый в его классе мог похвастаться такими.

Добравшись до входа в парк, он с облегчением убедился в том, что, кажется, опоздал не чрезмерно. Даже сквозь густую зелень кустарника он разглядел Кириака, Лину и толстого Сато, сидящих на одной из боковых скамеек. Судя по тому, что в ажурной урне уже лежало несколько бумажек от мороженого, ждали его давно.

- Привет, ребята! – Хирано нарочито весело помахал им рукой, - А вот и я!

- Привет, Хиро, - отозвалась Лина, - А ты опять опоздал.

- Он всегда опаздывает, - проворчал Кириак, отрывая от скамейки свою тощую задницу в обвисших джинсах, - Он же время смотрит по «Паттерсону». С ними даже на свои похороны не успеть.

- Хорошие часы, - сдержанно сказал Хирано, радуясь, что покраснел от быстрой ходьбы и теперь не в силах покраснеть еще сильнее, - Просто надо не забывать подводить время от времени.

- Ну-ну. Они тебе реквием в полночь не читают, часом?

Хирано, заготовивший уже резкую отповедь, сумел сдержать обидные слова, сообразив, что Кириак вовсе не собирается его обидеть, просто устал от долгого ожидания. Кириак всегда нервничал, когда приходилось долго и бесцельно ждать – такая уж натура. В противоположность ему, Сато улыбался, улыбка на его пухлом лице напоминала писаный яркими красками логотип какой-нибудь сети ресторанов быстрого питания, такой же позитивный и лучащийся счастьем.

Полное имя Сато звучало как «Сельскохозяйственные аграрные товары Остермаха» - и одного только этого хватило бы, чтоб сделать любого человека на его месте мнительным и нелюдимым меланхоликом. Но только не Сато. Запас жизненной бодрости в нем был неиссякаем и, глядя, как суетливо этот толстячок подпрыгивает и переминается с ноги на ногу, торопясь вставить слово, Хирано подумал, что когда-нибудь тот наверняка станет лицом какой-нибудь известной торговой марки. Но, конечно, не имеющей отношения к сельскому хозяйству. Скорее всего – энергетические батончики «Квики-Квик» или химические аккумуляторы «Аргус».

- Привет, Хиро! – радостно крикнул Сато, размахивая рукой, - А мы тебя уже почти полчаса ждем! Договаривались же после уроков. Мы уже скучать стали. Кстати, а вы знаете, что в овсяных хлопьях «Мангус и Мангус» на тридцать процентов больше углеводов, чем во всех прочих?

Этот инфиз был до того поспешен и по-детски безграмотен, что Хирано и Кириак даже переглянулись, забыв про проскочившую было между ними колючую искру. Сато всегда был дилетантом в инфизе, и всякий раз лишь подтверждал это. С другой стороны, ему было лишь пятнадцать и право заключать контракты с корпорациями он получил четыре месяца назад. Достаточно небольшой срок, чтоб успеть отточить технику инфиза – настоящего правильного инфиза, который можно, небрежно улыбаясь, запустить мимоходом, как и полагается мастеру. Хиро и Кириаку должно было исполниться шестнадцать через пару месяцев и они считали себя достаточно подкованным в этом вопросе. По крайней мере, достаточно, чтоб не заключать контракта с «Мангусом и Мангусом». Пусть они платят по три скудо в день, это того не стоит, потом насмешек не оберешься. На тридцать процентов больше углеводов!.. Нет, человек с головой на плечах никогда не возьмется за овсяные хлопья. На худой конец можно сговориться с производителем шоколадной пасты «Чокси» - платят они мало, но хотя бы не требуют этих идиотских слоганов.


У самого Хирано было два контракта – с крекерами «Конго» и дезодорантом «Южное море», и втайне он ими гордился. Конечно, «Конго» готово заключить контракт с любым, лишь бы ему исполнилось пятнадцать, даже на лицо могут не посмотреть. Но быть инфиз-партнером «Южного моря» считалось достаточно престижно, по крайней мере, в их школе. «Южное море» сотрудничало с капитанами футбольных команд, бегунами, классными старостами и велосипедистами. И мысль о том, что его скуластое монголоидное лицо с нелепо оттопыренными ушами и острым подбородком, могло показаться представителям «Южного моря» симпатичным и заслуживающим внимания, грела душу.

Конечно, были и другие варианты. Хирано потратил две недели, выбирая оптимальные для себя и избегая соблазнов, об опасности которых его предупреждала интуиция. Например, он едва не заключил контракт с производителем контрацептивных средств «КондоМаксимум». Когда тебе только-только стукнуло пятнадцать, на некоторые вещи смотришь иначе. Особенно если нет никакого опыта в инфизе. Один парень из смежного класса по имени Гильермо, заключил контракт с «КондоМаксимум» и с тех пор стал самым несчастным человеком в школе. Контракт оказался трехлетним, но судя по потухшему взгляду Гильермо, через три года от него останется разве что человекоподобная мумия. Дважды в день он вынужден был рассказывать своим собеседникам про «особые ребристые» и «милую землянику». Так ли он представлял себе очарование запретного плода, когда изучал ровные параграфы контракта?.. Сперва каждое его выступление оборачивалось спектаклем – вокруг него собирались хихикающие старшеклассники и сгорающему от стыда Гильермо приходилось бормотать свои инфиз-речевки, заикаясь и проглатывая слова. Через полгода это развлечение всем надоело – и Гильермо на переменах слонялся тенью по школьному саду, подбираясь к тем, кто вовремя не успел его заметить и сбежать. Но стоило ему лишь открыть рот, чтобы с монотонностью торгового автомата объявить о новой цене на «запретную свежесть», слушатели бежали от него, как от огня. Нет, Хирано очень серьезно относился к своим контрактам.

- Никогда не выпаливай так сразу, - поучал тем временем смущенного Сато Кириак, - На тридцать процентов больше углеводов!.. Подумать только! Ты что, на Марсе живешь? Ты знаешь, что вот это такое, а, сельскохозяйственный ты наш? Вот это, у тебя под кожей, на шее?

- Миниатюрные беспроводные микрофоны, - пробормотал сконфуженный Сато.

- И что же они делают?

- Передают мой голос…

- Правильно, - сказал Кириак с интонацией учителя, безмерно уставшего, но получившего от ученика нужный ответ, - Они транслируют твой голос в базу твоего инфиз-партнера. Где стоят большие мощные компьютеры. Да, даже больше и мощнее тех, которые только завтра можно будет купить на втором этаже торгового центра «Титан» с двадцатипроцентной скидкой. При произнесении кодовых словосочетаний из твоих инфиз-речевок они активизируются и записывают твой голос. А потом специалисты по маркетингу оценивают качество твоей инфиз-услуги. Понял? То есть смотрят, насколько подходили твои слова под контекст беседы, с какой интонацией были произнесены, какая реакция собеседников последовала. Никому не нужен инфиз, который ты обрушиваешь собеседнику на голову без предупреждения. Здравствуйте, я Сато, кушайте полезные и вкусные хлопья «Мангус и Мангус!»… Нет. Инфиз должен быть уместен в разговоре, въезжаешь? Если будешь барабанить его так, тебе по контракту урежут выплаты. И с тобой не захочет никто связываться из серьезных компаний.

- Хватит его допекать, Кири! – вдруг сказала Лина, - Можно подумать, сами уже взрослые. Слушать тошно. Мы гулять собрались, помните? Так что пошли, пока погода не испортилась.

Хирано взглянул на Лину. Она всегда выглядела хорошенькой, но сегодня ее лицо словно инфизило «Цветы Пальмиры», до того гармонировало со свежераспустившейся туберозой на парковых клумбах. Оно выглядело мягким и таким же беззащитным. Хирано даже показалось, что если подойти поближе, можно ощутить исходящий от него, легкий и едва уловимый, цветочный аромат. Но проверять этого он, конечно, не стал. Хватит и того, что он набрался смелости пригласить Лину в парк погулять после уроков. То, что она согласилась, до сих пор казалось ему странной ошибкой судьбы.


У Лины не было ни единого известного одноклассникам инфиз-контракта. Это интриговало. Никто и никогда не слышал, чтоб она хвалила сахарные шарики «Мавка» или тональный крем «Вижио Люкс», равно как делилась впечатлениями об автодроме «Крэш» или аква-центре «Посейдон Плюс». Правда, однажды на перемене она, словно забывшись, сказала, что запах дикой вишни в горах похож на медовый, только более терпкий и густой, и от этого запаха особенным образом кружится голова. Если это был инфиз, то весьма непонятный. Кириак считал, что Лина имела в виду парфюмерную линию «Гортензия», а Хирано – гель для душа «Вииз» с экстрактом меда.

- Пошли гулять, - покорно сказал Сато, - Только куда?

- В парк развлечений «Инферно»?

- Хорошо бы, - Хирано мечтательно прищурился, - Но там один только вход – десять скудо. Это вам не детские качели. Что, у кого-то большие деньги завелись?

- Если бы, - вздохнул Кириак.

- А там здорово… - протянул толстяк Сато и, как бы сам себе, пробормотал, - Ребята из класса говорили, там могут инфиз-тату поставить. Одно тату – и катайся весь день. Ох и накататься можно за целый день… Хоть вообще не слезай. И тату маленькое совсем, с монету размером.

Кириак презрительно фыркнул. Даже Лина улыбнулась.

- Совсем дурак? Только полный остолоп себе инфиз-тату ставит. Его же потом ничем не сведешь, всю жизнь так и будешь ходить, как дурак, с логотипом «Инферно» на лбу.

- И вовсе не на лбу! – заартачился Сато, - Его куда угодно ставить можно. Под мышку или еще куда…

- Ну и ставь хоть сорок штук. Нет, порядочные люди с инфиз-тату не связываются. Это совсем уже… деградация, - судя по тому, как небрежно Кириак ввернул это слово, выучил он его только недавно, - Разумный человек выбирает солидные корпорации, которые платят ему по сотне скудо в день, а не позволяет уродовать свое тело.

Во взгляде Лины, устремленном на Кириака, мелькнуло что-то вроде раздражения. И хоть Хирано не понял, к чему именно оно относилось, он счел нужным одернуть зарвавшегося Кириака:

- Ну, ты уж совсем завернул, Кири. Деградация… Настоящая деградация – это инфиз-похороны. Видел?

- Нет, - сказал Кириак, - Стану я еще смотреть такую дрянь.

- А кто специально станет? Я вот видел один раз. В нашем доме старик умер. Совсем уже немощный был, как скелет. И бедный. Так его похоронили в черном лакированном гробу на приличном кладбище. Весь дом посмотреть собрался. В гроб ему положили пачку сладких сухариков «Кранч», согласно его завещанию, потому что только они поддерживали его вкус к жизни последние двадцать лет.

- Ну, ты! – Кириак толкнул Хирано кулаком в плечо, - Хватит тут… Еще эту дрянь слушать.

- Именно так ее и слушают. Я тебе рассказал, причем не нарочно, а к случаю, ты еще кому-то… Думаешь, черный лакированный гроб бесплатно полагается? Держи карман шире. И вообще, если кому-то и стесняться, так это Сато.

Сато покраснел, как умеют краснеть все толстяки – с закатным багрянцем, плывущим по щекам. И Хирано вдруг стало стыдно. Он вспомнил, что родители Сато прежде были преуспевающими биржевыми агентами, но после кризиса сорок шестого года потеряли все свое состояние, очутившись в дырявом бараке вместо кабинета из красного дерева, с порциями белкового концентрата «Грэйт Мэрси», которые бесплатно раздавались беднякам по социальной программе помощи нуждающимся. Мать Сато тогда была беременна им. Они с его отцом были биржевыми агентами, а значит, умели думать наперед. И они подарили Сато жизнь и образование, заключив особенный инфиз-контракт с «Сельскохозяйственным аграрными товарами Остермаха» - каковое название было вписано в метрику о рождении. С тех пор Сато стал ходячей рекламой – без права сменить имя в течение всей жизни. Кто-то на его месте не выдержал бы подобного – и съел бы полбанки крысиного яда «Уайлд Бист», переселившись в лучший мир и оставив в этом могильную плиту, больше напоминавшую скромную рекламную вывеску. Но некоторые толстяки обладают умением идти по жизни, не глядя себе под ноги.

- Можно в кино пойти, - немного мечтательно сказала Лина, когда неловкая пауза наконец закончилась.


Они шли по аллее парка, усыпанной желтыми и белыми цветами, разглядывая бесчисленные павильоны, ларьки, магазинчики и кофейни. Парк предоставлял отдыхающим развлечение на любой вкус, был здесь и кинотеатр – большая темно-синяя будка. Хирано взглянул на афишу и поморщился. На этой неделе давали «Гнев золотого дракона», который он уже видел. Фильм был хороший, но второй раз смотреть его не хотелось.

- Ерунда, - сказал он вслух, - Фильм для детей. Кибернетический дракон крадет из музея последнюю уцелевшую в мире пачку чипсов «Саратогосские особые с перцем». Ну и оказывается, что в их идеальном составе есть абсолютно все витамины и минеральные вещества, необходимые человеку, поэтому на их основе можно создать планетарную машину-уничтожитель, поэтому частный детектив…

- А кто победил-то? – поинтересовался Кириак без энтузиазма.

- Детектив. У него был пистолет «Штайр Кольт», в котором на два патрона больше, чем в обычном револьвере…

- Понял. К черту их.

- К черту.

- Я недавно видела фильм, - сказала вдруг Лина, - Только не в кинотеатре. Старый совсем, на диске. Нашла у родителей. Про одного датского принца, который жил в древности…

- Что значит «датский»? – спросил Сато.

- Наверно, толстый, как ты, - буркнул Кириак, - Что, не помнишь «Датские колбаски Хоникера»? Большие такие.

- Дания - это часть бывшей Европы, - сказала Лина и, хоть ее голос по громкости уступал и Сато и Кириаку, они вдруг замолчали, точно пристыженные, - В общем, у этого принца умер отец, король датский. Его отравил любовник матери, когда тот спал. Призрак мертвого отца приходит к принцу и завещает ему отомстить убийце… А потом любовник его матери угощает их отравленным вином, и его мать погибает сразу, а он потом, но перед этим успев заколоть убийцу своего отца…

- Примитив, - Кириак даже не пытался скрыть презрение, - Кто там инфиз-спонсор? Противопохмельные таблетки «Алко-Зель»? Хотя, может и «Вдова Клико». У них слоган – "Настоящее вино производим только мы". По контексту подходит.

- Скорее, спиритический центр «Мадам Бьянка», - не согласился Хирано.

- Не было там никакого спонсора, - резко сказала Лина, - Тогда таких вещей не существовало.

- Как это – не было? А как они фильм тогда снимали? На какие деньги? Им скудо что, с неба падали?

- Тогда все было иначе, Хиро. Не такое, как сейчас. Ну или очень не похожее. Помните уроки истории у мисс Марты?

- У Тощей Коровы? – рассмеялся Кириак.

Мисс Марта, которая вела у них историю в прошлом году, никогда не отличалась сообразительностью, несмотря на свой возраст. Иначе она, конечно, не стала бы заключать необдуманный инфиз-контракт с сетью вегетерианских ресторанов «Гоувин». И если мини-лекции о пользе натуральной пищи еще были уместны, естественно и незаметно вписываясь в те монотонные сорокаминутные речи, которые она бормотала без всякого выражения в классе, другие условия оказались менее безобидны. Должно быть, она невнимательно читала инфиз-контракт и не заметила пункта, вставленного туда шустрыми маркетологами из «Гоувина». Этот пункт обязывал ее вести вегетарианский образ жизни на протяжении всего срока договора. Через год мисс Марта уже была невероятно худой, бледной и еще более меланхоличной, так что прозвище Тощая Корова, в сочетании с ее неприятным тягучим голосом уставшего жвачного животного, пришлось как нельзя впору.

- Да, у нее. История двадцать первого века, Большая реформация и Рекламный кризис пятьдесят пятого года. Ну, помните?

Хирано неинтересно было слушать про историю, он отвлекся на телевизор, работающий в прохладной и душной глубине какого-то ресторана. На большом плазменном экране полыхали желтые разрывы, обрамленные струящейся серой кисеей – судя по всему, армия обрабатывала укрывшихся в Кордильерах мятежников тяжелыми термобарическими бомбами. Потом разрывы исчезли, вместо них появился человек в военной форме, хорошо выбритый, со вспотевшим лицом.

- Ситуация остается сложная, - быстро говорил он в невидимую камеру, то и дело испуганно кося глазом куда-то вдаль, - Хорошо организованные силы… Упорное сопротивление… По неподтвержденным данным… составили около… Но уже можно сказать, что операция увенчалась успехом, который осталось лишь закрепить. Спасибо нашим ребятам, которые самоотверженно выжигали эту заразу, ну и, конечно, нашему новому оружию – крупнокалиберным гаубицам «Смерч-2М» и новым ударным вертолетам «Пиранья». Мы очень довольны ими. Кстати, насколько я знаю, в ближайший месяц производитель собирается презентовать новую двухместную модификацию «Пираньи», оснащенную для боя в плохих метео-условиях и…


Оказывается, пока он отвлекся, Лина что-то рассказывала – и Хирано не сразу сообразил, о чем это она. Пришлось сделать вид, что он внимательно прислушивается.

- … все это называлось рекламой. Навязчивая информация, которой был захламлен каждый город и от которой нельзя было продохнуть. Уродливые афиши, транспаранты, объявления, щиты… Везде была реклама. По телевизору и в интернете тоже. Куда бы человек не пошел, его разум без его согласия буквально заваливался излишней информацией, зачастую отвратительно поданной. Домов не было видно за рекламными вывесками, и даже на своей одежде люди носили рекламные знаки.

Кириан присвистнул. Даже он не мог представить, кто в трезвом рассудке станет добровольно и бесплатно распространять на себе чью-то информацию. Инфиз-тату – другое дело, ты его ставишь на всю жизнь, но при этом и получаешь сполна, ведь корпорация фактически пожизненно арендует кусок площади твоего тела.

- Паршивое же было время.

- Люди задыхались от рекламы, - продолжала Лина, точно и не слыша его, - Это было как огромное море, которое готово было поглотить цивилизацию. Реклама сыпалась в почтовые ящики, гремела по радио, постоянно пугала, сбивала с толку, откровенно лгала или обещала. Люди начали терять разум в этой бездне лживой информации, которой не могли ничего противопоставить.

«Дословно она, что ли, лекцию заучила?» - с досадой подумал Хирано, разглядывая ее аккуратное розовое ухо, похожее на внутренности причудливого коралла. Ему нестерпимо хотелось оказаться поближе к Лине, положить ладонь на упругое плечо, уткнуться носом в ее густые каштановые волосы. И просто постоять так, забыв обо всем. Но Лина, кажется, его не замечала – вся ушла в рассказ.

- Десятки миллионов человек разорились, поверив рекламе. И сотни миллионов погубили свое здоровье, питаясь тем, чем советовала питаться реклама, или используя рекламируемые лекарства. Фактически, реклама стала мифологией двадцать первого века. А для некоторых – и религией.

- Церковники мало платят, - сказал Сато, задыхаясь от быстрой ходьбы, - И у них пожизненный инфиз-контракт. Пусть других дураков ищут…

- Религии потеряли свою нишу – постоянная научно-техническая революция избавила богов от их могущества, объяснив все процессы, которые происходят в атомах и клетках. Боги больше ничего не могли обещать, ни вечной жизни, ни счастья, ни справедливости. А реклама могла.  Она постоянно обещала, а людям свойственно тянуться к тому, кто обещает, пусть даже раз за разом оказывается, что обещания эти пусты и никчемны. Когда-то люди верили в Иисуса, Магомета и этого… Хаббарда. Потом они стали верить в то, что пирожные «Тикко» содержат лишь двенадцать калорий, а йогурт «Ниссимо» полезен для микрофлоры желудка. Понимаете? Реклама заставила их поверить в это, а вера – понятие, которое нельзя выразить в числовых показателях, оттого любая вера категорична по своей сути и одинакова. Раньше люди верили в жизнь после смерти, потом они стали верить в надежную автомобильную страховку. Вот в чем дело.

- Мрак, - кивнул Хирано, хоть ничего и не понял. Ему просто хотелось подольше идти рядом с Линой, ощущая близость ее теплого плеча, и подольше слушать этот убаюкивающий голос, скользящий в воздухе невесомой летней паутинкой. «Паттерсон и сыновья», траурным черно-золотым браслетом висящие у него на запястье, показывали, что прошел уже час. Не иначе, опять вперед убежали…

- А потом был большой рекламный кризис, когда многие люди сошли с ума или погибли. Полное перенасыщение вплоть до утраты связи с реальностью. И стало понятно, что дальше так продолжаться не может. Экстренным декретом Объединенной Евразии реклама была запрещена. Полностью, в любом ее проявлении. Любые уличные листовки, телевизионные ролики, интернет-баннеры, газетные объявления, рекламные каталоги и прочее. Никакой больше рекламы. Никто не имеет права вторгаться в информационную среду общества для личной выгоды. Все рекламные агентства закрылись.

- И появился инфиз, - сказал Сато, страшно гордый собой, - Правда, Лин?

- Да. Инфиз – информационное извещение. Реклама оказалась под запретом, но нельзя же запретить людям обмениваться личной информацией – это противоречит основным человеческим правам и свободам. Инфиз быстро стал популярен. В нем нет лживых актеров, нанимаемых рекламными агентствами, чтобы обманывать простых людей, он не отбирает себе газетные полосы и часы телевещания. Он есть, но он стал частью информационного фона, не пытаясь более подмять его под себя.

- Ты говоришь точь-в-точь как Худая Корова, - заметил Кириак.

- Это и есть ее лекция, почти дословно. У меня хорошая память…

- Один старшеклассник из Нью-Дели заключил инфиз-контракт с кондитерской фабрикой «Свит Найтс», - затараторил Сато, дождавшись паузы, - И он обязан был съедать по двадцать шоколадных пирожных в день…

- Старая сказка, - оборвал его Хирано, - Через неделю он их видеть не мог, а потом просто не смог в себя впихнуть – и кондитерская фабрика отобрала у него дом за неустойку. Только это было в Вене.

- Кстати, перекусить было бы неплохо, - сказал Кириак.

- Можно купить крекеры «Конго», - ответил ему Хирано безразличным тоном, - Конечно, это не лучшее, что я ел, но они довольно питательны и, кроме того, в них есть кусочки жареного лука.


Кириак украдкой показал ему большой палец, мол, неплохо синфизил. Хирано подмигнул в ответ.

Если хочешь зарабатывать в старших классах хотя бы десять скудо в день, надо внимательно относиться к своим инфиз-контрактам. Хирано всегда был внимателен и сосредоточен. Может, поэтому Лина и согласилась на его предложение погулять в парке. Он должен был четырежды в день упоминать про крекеры «Конго» и трижды – про дезодорант «Южное море». Где-то, может, на другом конце планеты, невидимые люди слушают его голос и оценивают, насколько проникновенно и искренне он говорит. Где-то щелкают невидимые счеты, начисляющие ему скудо. Семь инфиз-объявлений в день – мелочевка, но совсем неплохо для того, кто начал неполный год назад. У взрослых ставка куда выше. Иногда бывает под сотню инфизов. А какие-нибудь богачи могут в день пускать до полутысячи инфизов. Тут не просто личные качества нужны, а настоящий талант. Ведь каждый инфиз должен быть не просто брошен, небрежно, как камень в лужу, а аккуратнейшим образом вплетен в нить беседы, он должен стать частью того самого информационного фона, о котором говорила Лина.


Он вдруг вспомнил своего старшего брата, который умер, когда Хирано было пять лет. Точнее, вспомнил даже не самого брата, а сочетание запахов в больничной палате, где он его навещал. Острые запахи пота и мочи настолько слились с пронзительными больничными ароматами, что уже не существовали по раздельности. Словно тощий, как скелет, человек, лежащий на койке, потел чистыми химикалиями.


У брата было много инфиз-обязательств. И он до последней минуты пытался их выполнять. Ему нужны были деньги на операции, следовавшие одна за другой, и лекарства. Он лежал в дешевой одиночной палате, Хирано с родителями навещал его не чаще раза в неделю, все остальное время он почти не видел людей, не считая деловитых медсестер с капельницами, которые были плохими слушателями. Поэтому весь инфиз-шквал доставался Хирано.

- Помни, что котлеты «Скоттиш-Биф» сделаны из натуральной говядины, они нужны растущему организму… - шептал брат, из-под восковых век которого в лицо Хирано смотрели мертвые влажные глаза, - А если в твоем компьютере завелся вирус, доверяй это специалистам, обращайся только к «Профессору Спайдеру». Кожаная обувь любит заботу, поэтому для нее нет ничего лучше крема «Соломондэр». Он предохранит ее от влаги и царапин…


Ничего больше брат сказать не успевал, его трепещущий голос извергал на их головы очередную порцию инфиза – и бессильно обрывался, закончив. Его предсмертными словами были рекомендации использовать для автомобиля только антифриз «Рэдикал».


- Что?.. – встрепенулся Хирано.

Оказалось, Кириак трусит его за плечо.

- Замечтался, Хиро? Я говорю, пора нам с Сато. Уходим. Твой «Паттерсон» что, опять не в форме? Вечер уж скоро. Ты с нами?

Хирано взглянул на Лину.

- Я еще немножко погуляю, - сказала она тихо.

- Я тогда тоже пройдусь, - сказал он, храбрясь, - Идите без меня, ребята.

- Ну… пойдем, что ли, - Кириак как-то нерешительно повернулся, - Кстати, чисто между нами, брюки «Джентльменс Виш» - просто супер-класс. Купил и с тех пор доволен. Очень рекомендую.

- Буду иметь в виду.

- И попробуй хлопья «Мангус и Мангус!» - забормотал Сато, не глядя на них, - Ведь они вкусны, а кроме того, в них на тридцать процентов…

Показать полностью
39

"Товарищ комиссар"

"Товарищ комиссар" (2/2)


Узнав, что пленники стали союзниками, сержанты Курченко и Лацин начали вытаскивать экипаж поверженного гиганта с бОльшим тактом, уже не тыча в лицо стволами «ППШ». Конечно, особо вежливо у них все равно не получилось, но дипломатический конфликт удалось немного сгладить. Вскоре возле гусеницы уже выстроились шестеро американских танкистов.

«Не отличить от наших, - подумал лейтенант Шевченко, разглядывая их, - Морды такие же закопченные, комбезы потрепанные… А еще говорят, комфортно у них в танках, как в «Форде» каком…»


- Извините, - сказал он офицеру в большой малиновой фуражке, искренне надеясь, что широкая улыбка и виноватый вид помогут преодолеть языковой барьер, - Ошибка вышла. Сами виноваты, вообще-то. Катаетесь тут в тумане, как у себя по этому… Пикадилли. А тут война. Скажите спасибо, что болванкой вас угостили, и целы все… Могли и сжечь к черту. Ах, неудобно как… Ни бельмеса же не понимает интурист проклятый. И, главное, политика. Классовый товарищ, а тут такое, можно сказать, социальное неравенство…


Как выяснилось, за социальное неравенство лейтенант Шевченко волновался зря. Потому что «классовый товарищ», крякнув, сноровисто треснул его небольшим, но очень увесистым кулаком в подбородок, да так, что искры на несколько секунд разогнали плотный туман лучше плеяды осветительных ракет.


Лейтенант Шевченко пошатнулся, но не упал. Спасибо хорошей подготовке и прочной, как у всех танкистов, голове.


- Все, теперь честно. Мир! Каждый по роже получил.


Американский комиссар хоть и выглядел разъяренным настолько, что, казалось, способен сожрать танк целиком, быстро остыл. По крайней мере, в драку больше не лез и за пистолет не хватался. Поправив малиновую фуражку с орлом, разразился быстрой и резкой речью, в которой мехвод Михальчук разбирал отдельные английские корни, а лейтенант Шевченко не разбирал ничего.


- Еретики… Что-то про еретиков бормочет, товарищ командир… Ругается, будто.


- Какие еще еретики? А! - лейтенант Шевченко хлопнул себя по лбу, едва не сбив наземь шлемофон, - У них же там, за океаном, клерикальное мракобесие. Папа Римский, опять же. Вот он нас антихристами и клянет, как большевиков при старом режиме… Ну-ну, товарищ, не бузи. Сказано же – ошибка вышла. И вообще, хотел бы я знать, как этих американцев сюда занесло. Ротный говорил, они в полутора тысячах километров от нас. Может, передовой дозор, в тумане заплутал… Ну, Михась, переводи, что он там дальше несет.


- Не понять, товарищ командир. Отдельные слова понимаю, а вместе – никак. А, хаос.


- Что – хаос? – не понял лейтенант Шевченко.


- Про хаос какой-то чесать пошел. Повторяет постоянно.


- Хаос… Хаос… Ах ты ж, это он про фашистов!


- Ну да?


- Как по писаному. Помнишь, что политрук Мальцев третьего дня говорил?.. Фашистская, говорил, военная машина несет на наши земли смерть и хаос. И этот хаос, товарищи бойцы, мы призваны остановить, встать на его пути неприступной стеной, бить немецкого гада винтовкой, гранатой и…


- А, помню. И в самом деле, похоже, будто.


- Все комиссары на одном языке, видно болтают, - лейтенант Шевченко повернулся к терпеливо ждущему американцу и четко, усиливая жестами искренность, произнес, - Хаос – фу! Нельзя хаос! Гитлер капут!


Он даже сплюнул для красноречивости. Американца это отчего-то проняло – вдруг улыбнулся, хотя на его скуластом бледном лице улыбка выглядела странно, как полотно художника Шишкина на танковой броне.


«Дошло до дурака, что одно дело делаем, - с облегчением понял лейтенант Шевченко, - Уже легче. Все-таки свой брат, боец, хоть и американец».


- Извини за танк, товарищ, - лейтенант ткнул пальцем в лениво дымящийся стальной корабль, - Сам понимаешь…


- А? – комиссар явно не понял смысла сказанных слов, но когда речь коснулась его танка, отрывисто произнес, - Леман-Русс!


- «Танк это французский, русак», - складно перевел Михальчук.


- Допустим, не русак, а хохол… А с чего это танк французский?


- Леман же. Есть, говорят, такое местечко во Франции, - пояснил мехвод, - Вот и выходит, что французская у них машина.


- А, ну понятно. Французы им, значит, свой хлам списывают. Так и думал…


Американский комиссар вновь произнес что-то непонятное, резкое. Но в этот раз помедленнее, ждал, когда Михальчик переведет.


- Это… - мехвод почесал в затылке, - Спрашивает, товарищ командир. Мол, не гвардия ли? Не Вальхальцы ли?


Лейтенант Шевченко просиял.


- Эк он, черт такой, сразу просек-то, а? Скажи ему, мол, да, гвардия. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия. Она же в девичестве – сорок пятая, только правильно говорить не Вальхальская, а Волынская.


Михальчук попытался перевести, но американский комиссар его не понял. Кажется, и сам мехвод себя тоже не понял.


Экипаж подбитого танка тем временем не мешкая принялся за полевой ремонт. Слаженно у них это выходило, быстро. Сняли опоясывающую корпус гусеницу, взялись за катки, открыли крышку моторного отделения… Пожалуй, если болванка «ИС»а не натворила дел, у американцев даже был шанс уйти своим ходом.


Комиссар тем временем перешел на новый уровень общения – называл какие-то имена, после некоторых плевал на землю. Получалось доходчиво, но как-то странно, по большей части оттого, что имена сплошь были незнакомые:


- Хорус! Тьфу! Фуллгрим! Тьфу! Агрон! Тьфу! Хаос! Хаос! Альфарий! Тьфу! Кёрз!..


- Наверно, генералы немецкие, - пояснил Михальчук, - Бес его знает… На нашем фронте про таких не слыхал. Но про хаос, это он верно все подметил, конечно.


Закончив плеваться, комиссар перешел к следующему списку, читая его почтительно и даже благоговейно:


- Робаут Жиллиман! Феррус Манус!


Михальчук скривился, а лейтенант Шевченко, послушав, вдруг рассмеялся.


- Это же он про нас! – пояснил он ничего не понимающему экипажу, - Послушайте сами. Робаут Жиллиман – это ж он Жукова так! Робаут – это по-ихнему Роберт, Георгий, то есть. Натурально, Жуков Георгий Константинович. А Манус – это, наверно, он Малиновского помянул. Это язык у них такой дурацкий, вот и перевирает… Все правильно, товарищ комиссар! Это наши маршалы, которых мы чтим и уважаем как сознательные бойцы Красной Армии.


- Лев Эль-Джонсон!..


- А вот это ты зря, - расстроился лейтенант Шевченко, - По политической части есть еще у вас пробелы. Лев-то он – Лев Давыдович, а фамилия его – Троцкий. Может, у вас там в Мексике его Эль-Джонсон и прозвали, а у нас он Троцкий, предатель и подлец…


Комиссар не очень-то понял про Троцкого, но главное – общение было налажено. Дальше пошло глаже, хоть и не без затруднений. Благодаря старанию мехвода, а также жестам и гримасам переговаривающихся сторон, скоро этот процесс уже можно было назвать хоть сколько-нибудь осмысленным общением.


- Хаос! Кхорн! Кровь!.. – переводил Михальчук.


- Да, проклятый Кох много у нас крови выпил, - кивал лейтенант Шевченко, - Это он верно говорит.


- Эльдар! Зло!


- Ну, тут ничего не понимаю. Есть у меня во взводе Эльдар один, Джавадзаде фамилия, хороший малый, из Азербайджана…


Иногда, когда общение пробуксовывало, комиссар вытаскивал из планшета блокнот и старательно и рисовал в нем картинки. Картинки тоже были странные – держать в руке саблю американцу явно было привычнее, чем карандаш. Когда лейтенант Шевченко жестами и гримасами изобразил ему войска СС, комиссар изобразил в блокноте ряд харь самого жуткого вида, при взгляде на которых сплюнуть захотелось даже советским танкистам. Хари были чудовищные, лишь отдаленно напоминающие людские. В их жутких оскалах топорщились длинные клыки, из голов торчали рога, а в когтистых лапах они сжимали непривычное оружие… Лейтенант Шевченко понимающе кивал – он видел карикатуры на гитлеровцев в газете «Красный воин», где они изображались схожим образом, и ничего необычного в это не замечал. Знать, нагорело и у американцев…


Под конец комиссар намалевал что-то еще более чудное. Долго старался, едва не высовывая язык, и нарисовал-таки – фигуру сидящего человека. Пропорции у человека были от Адама, богатырские, а лик прямо-таки светился. А еще он был неразрывно связан со своим стулом или, если учитывать массивность и роскошь, троном, пучком проводов. Странная вышла картинка. Судя по тому, с каким чувством комиссар указал на нее и прижал к груди оба кулака, этот субъект заслуживал самого искреннего уважения и почитания.


- Не пойму, кто это, - нахмурился лейтенант Шевченко, разглядывая сидящего, - но нарисовано с чувством.


- Рузвельт, - неожиданно сказал сержант Лацин, обычно молчаливый, - Президент американский. Он же парализованный, к стулу прикован.


Это все объясняло.


- Хороший человек, - уважительно сказал лейтенант Шевченко, - И тоже прижал кулаки к груди, - Хотя и буржуй порядочный, между нами…


Американский комиссар в ответ состроил мрачно-торжественное лицо и изобразил мертвеца, после чего сам себе козырнул. Лейтенант Шевченко эту пантомиму встретил без энтузиазма.


- Нет у вас, товарищ комиссар, понимания нашей советской истории. Это правда, что Владимир Ильич умер, и он – величайший человек из всех, живших на свете. Но это совершенно не значит, что мы подчиняемся мертвецу, мы лишь в некотором роде чтим его заветы и строим коммунистическое будущее… Меньше слушайте буржуазную пропаганду!


- Ехать бы нам… - сказал Михальчук нерешительно, - Смотрите, туман как будто расходится. Да и американские товарищи свою колымагу уже починили.


И в самом деле, подбитый танк, хоть и зиял внушительной дырой в корме, уже рычал двигателем. Быстро управились. Ну, теперь не пропадут. Доползут как-нибудь до своих.


Американский комиссар, выслушав доклад подчиненных, стал собираться. Поправил фуражку, положил руку на свою странную саблю. Было видно, что он торопится к своим. Лейтенант Шевченко отлично его понимал, он и сам собирался возвращаться к роте, благо проклятый туман, несколько часов висевший вокруг густыми клубами, стал редеть, размываться, таять…


- До встречи, товарищ комиссар, - он пожал протянутую ему руку и улыбнулся, - Я вот что думаю. Мы с вами разные, да выходит, что дело одно делаем. Бьем фашистского гада в хвост и гриву, мир от него спасаем… У вас своя форма, у нас своя. Да и какая разница? Важно же то, что внутри, - он прижал кулак к сердцу, - а не снаружи. Может, свидимся с вами вскоре – в городе Берлине, а может, никогда не свидимся. Жизнь солдатская коротка, товарищи… Да ведь не километрами же ее мерить. Главное – то, что эту самую солдатскую жизнь мы можем возложить на алтарь подвига. Вот что главное и основное. Вот это умение заслонить грудью мир, сберечь его, и есть то, что делает нас людьми, вне зависимости от того, какая форма на нас надета и на каком языке мы говорим. Так ведь? Поэтому мы, люди, всегда поймем друг друга, даже если встретимся случайно и странно. Потому, что такие уж мы, настоящие люди…


Получилось сумбурно, скомкано и, как заметил бы политрук Мальцев, социально-неграмотно. Но других слов в эту минуту лейтенант Шевченко отчего-то не смог найти.


Американский комиссар едва ли понял что-то в этой импровизированной речи, но все равно тепло улыбнулся, даже лицо на миг стало не таким бледным и острым. Он махнул рукой на прощанье, поправил саблю – и вот уже легко заскочил в чрево своего стального корабля, звякнув тяжелым люком. Старый танк, изборожденный тысячами снарядов и осколков, медленно развернулся и пополз куда-то в туман. Через минуту был слышен лишь лязг гусениц и натужное гудение мотора, через две не осталось вовсе никаких следов его присутствия.


- Поедем, Михасик. Вези нас домой. Навоевались на сегодня. Главное, чтоб в роте не узнали, а то позору не оберемся. Встретили единственного союзника на тысячу километров в округе – и того чуть не прихлопнули. Ну, вези…



В роту они добрались как раз к обеду. Осточертевший туман пропал быстро, словно сдуло его, и вот уже открылась знакомая балка, которую они тщетно искали столько времени. Довольно порыкивая, «ИС» шел домой, подминая молодые деревца и потряхивая в своих горячих стальных внутренностях четырех человек. Рация, заработавшая еще на подходе, сообщила, что можно не спешить – никакого ДОТа разведчики на самом деле не нашли. Перестраховщики, чтоб их…


После ужина лейтенант Шевченко забрался под свою плащ-палатку, чтобы полежать немного перед сном. Небо этой ночью было удивительно звездное, не хотелось закрывать его пологом палатки. Звезды горели ярко и празднично, как вырезанные из фольги снежинки на детском утреннике. Эти снежинки образовывали в небесной темноте узоры, которые невозможно было прочесть человеческим глазом - слишком уж сложны. Но все равно, дух перехватывало от подобной красоты.


В свет далеких светил лейтенант Шевченко не верил.


«Не может быть, чтоб там была такая уйма планет, как говорят, - сонно думал он, чувствуя, как смыкаются сами собой веки, - Ведь получится, что на каких-то из этих планет тоже идут войны, как у нас. И воюют там какие-нибудь инопланетники, точь-в-точь похожие на нас. И тоже сейчас, выбравшись от горящего танка, думают, что только они – самые-самые настоящие люди…»


Под полночь заявился ротный, капитан Рыбинский. Осторожно остановился рядом.


- Шевченко… Спишь?


- Умхуу, трищ… командир.


- Ну спи, боец, - капитан Рыбинский улыбнулся где-то среди звезд, в ночной темноте, - Я вот что спросить хотел… Правду говорят, вы сегодня американца встретили?


- Так точно, встретили. Своими глазами видел, даже болтали немножко.


- Ну и ну. А говорили – полторы тысячи километров… Вот тебе и полторы… Фантастика!


- Не фантастика, товарищ капитан, - пробормотал сонный лейтенант Шевченко, - А самая настоящая социалистическая быль.


- Ну, спи, спи. Завтра расскажешь.


Подчинившись приказу, лейтенант Шевченко мгновенно заснул. И всю ночь видел сон про то, как он, вооружившись удочкой, ловит в знакомом пруду хитрую, ловкую и сильную плотву…

Показать полностью
32

"Товарищ комиссар"

"Товарищ комиссар" (1/2)


В молочном киселе тумана танк шел вперед неохотно, медленно. Подвывая двигателем, он мягко полз сквозь густую завесу, в которой – лейтенант Шевченко готов был поклясться в этом – давным-давно растворился весь окружающий мир. Невозможно было представить, что в этой треклятой молочной гуще может существовать хоть что-то, кроме неверных теней и жирных клубящихся разводов. Что бывают где-то города, люди, дороги. Что идет где-то война и ползут в сотнях километров от них другие бронированные коробки на гусеницах, а внутри у них – такие же вымотанные люди в потрепанной военной форме…


Казалось, весь мир стал бездонным блюдом аморфного тумана, и только танк лейтенанта Шевченко – единственная вещественная его часть. И часть явно лишняя, заблудившаяся.


Танк сердился, ворчал дизелем, прокладывая невидимую тропу в этом кромешном киселе. Созданный для обжигающей схватки, для грохота боя, он не понимал, как здесь оказался и монотонно клял свой экипаж утробным механическим голосом. В голосе этом, состоящем из гула, хрипа и скрежета, чувствовалась обида большого и сильного существа.


- Ну едь ты, едь, старичок, - говорил ему время от времени лейтенант Шевченко, отчего-то чувствовавший вину перед танком, - Разворчался тут, малой… Твое дело простое, езжай себе вперед. Вот встретим фашиста, будет тебе работа. А пока едь себе.


Иногда, чтобы танку было легче, лейтенант Шевченко шутя пинал сапогом мягкую ватную спину мехвода:


- Михасик, зараза! Куда нас завел, сукин сын? Трактор колхозный тебе водить, а не «Иосифа Сталина». Вредитель фашистский…


- Бр-бр-бр-бр! - сердито и обижено отвечал снизу сержант Михальчук, перемазанный в масле и раскрасневшийся, - Это тут не я виноват, трищ лейтенант! Я как надо шел! По балочке и вниз, а потом налево. География тут дурная. Туман этот… Ни зги не видать, ни одного ориентира… Как в чан с манной кашей нырнули…


- География у него виновата! Трибунал по тебе плачет, вредитель! Какой приказ был? Приказ помнишь?


Приказ был прост, едва ли забудешь.


Дойти до расположения разведвзвода соседей за речкой. Разведчики вроде нашли пулеметный ДОТ немцев, но сами пока не уверены, просят подстраховать. Усилить разведвзвод танком, прикрыть броней. ДОТ, если таковой обнаружится, раскатать и выжечь. Вернуться своим ходом в расположение своей роты.


Приказ этот капитан Рыбинский довел до своих подчиненных кратко и веско, поглаживая коричневым пальцем карту. Приказ ерундовый, тем более, что и ДОТа наверняка там нет, просто психуют разведчики. Фашисты откатились отсюда с такой скоростью, что портки теряли, какие уж тут ДОТы… И танков нет, ни «Тигров», ни «Пантер», ни даже самой завалящей самоходки. Все, что могло двигаться, давно ушло – прочь от страшного артиллерийского гула и звенящих танковых клиньев.


Не приказ, словом, а легкая прогулка. Прокатиться километров десять, посидеть в сладко пахнущем осеннем подлеске, наскоро перекусить, да вернуться обратно – как раз к ужину и поспеешь. Вот тебе и прогулка. Залезли в проклятый туман – откуда его принесло по такой-то погоде? – сбились с пути, потеряли ориентиры. Не то, что ДОТ давить, самих себя сыскать бы…


- Долго прем, и все вслепую, - буркнул лейтенант Шевченко, злясь на себя, на туман, на разведчиков, на весь мир, - Сейчас уже, поди, к Берлину подходим…


- К Берлину не к Берлину, а до Парижу точно докатимся! – прыснул наводчик, смешливый Андрюха Курченко.


- Париж далеко от Берлина будет, - возразил мехвод Михальчук, но не очень уверенно.


- Ну верст десять, может… Тоже ведь Германия!


Школы наводчик Курченко не кончал, оттого в тонкостях гео-политических отношений между Германией и Францией не разбирался. Зато из штатной восьмидесятимиллметровки бил так же легко и метко, как из старого дедовского ружья, с которым ходил на соболиный промысел в тайгу. За это лейтенант Шевченко и включил его в свой экипаж. Париж от Берлина отличать не обязательно, а вот вылезет на тебя из кустов коварная «Пантера» с ее наглой рачьей мордой, тут уж у тебя две секунды – успел или нет…


- Странный туман, - сказал мехвод Михальчук, напирая на свои рычаги и монотонно ругаясь под нос, - Никогда такого не видал. Ну каша какая-то манная, ей-Богу. И, главное, упал как внезапно… Может, обождем, товарищ лейтенант? Постоим часик? Там оно развиднеется…


Мехвод был по-своему прав. Когда не знаешь, куда тебя занесло, переть вперед – дело дурное. В Берлин, может, и не занесет, а вот сверзиться с танком куда-то в овраг или налететь на валун – это запросто. Но стоять на одном месте отчаянно не хотелось. В мире, сотканном из жирных белесых нитей, и так было неуютно, остановка же означала бы, что танк со своим экипажем покорился судьбе. А этого лейтенант Шевченко не любил. И танк подводить тоже не любил.


- Двигаться тем же курсом! – приказал Шевченко отрывисто, вновь приникая лицом к резко-пахнущим резиновым окружностям триплекса, - Дорогу ищи! Может, повезет, вылезем из твоей каши… Ох, Михасик, Михасик!..


Он понимал, что вины Михальчука тут нет ни на копейку. Мехвод он был толковый, опытный, из тех, что танк чувствуют лучше собственного тела, а тугими рычагами управляют с легкостью вязальщицы, у которой в руках мелькают невесомые спицы. Никто не ожидал, что грозный «ИС», миновав знакомую, много раз хоженую балку, вдруг завязнет в густейшем тумане посреди ясного осеннего дня. Да так, что уже через несколько минут совершенно потеряет курс.


Потом пропала связь. Перхающая рация вдруг замолкла на полуслове, оборвав спокойную речь капитана Рыбинского, выговаривавшему кому-то из подчиненных за невнимательность. Замолкла – да так и не ожила. Напрасно лейтенант Шевченко то гладил ее по твердой теплой морде, то бил кулаком, как злейшего врага. Все частоты отзывались негромким механическим треском. Ни голосов, ни прочих звуков. Дело неприятнейшее, но в таком густом тумане, наверно, бывает. С одной стороны, крайне паршиво. Чувствуешь себя в большой консервной банке, которая задраена наглухо. В банке, которую утопили в непроглядно-белом болоте. С другой – хоть перед ротным пока не опозорились. И капитан Рыбинский не скажет ему после, грустно глядя в глаза – «Эх, лейтенант Шевченко… Опытный офицер, старый танкист – а тут такое выкинул. Танк в туман загнал, приказ не выполнил, топливо сжег. Эх, лейтенант…». И рапорт писать не будет, а так глянет, что тошно станет – словно в душу банку испорченных консервов вывалили…


«Ладно, - подумал лейтенант Шевченко, немного остыв, - Нечего на мехвода пенять. Сам же машину и погнал вперед… Сейчас остановимся, перекурим. После обеда туман, глядишь, и пройдет. Вернемся в роту своим ходом».


Он уже собирался ткнуть в спину Михальчука и скомандовать «стоп», но тот его опередил – напрягся за своими рычагами, ссутулился:


- Кажись, танк, товарищ лейтенант… Прямо по курсу, ровно на полночь.


- Какой еще танк, Михась? Из ума выжил? Вся рота позади. Нет здесь танков!


Но мехвод упрямо качнул головой:


- Вон, сами смотрите. В тумане идет, бок видать… Метров тридцать. Как есть, танк.


Под сердцем противно похолодело. Как будто сунул подмышку ком ледяного слизкого ила. Лейтенант Шевченко и сам приник к триплексу, пытаясь разглядеть среди жирных белых перьев хищный танковый силуэт.


Нет здесь танков, это он знал наверняка. Ни один танк их роты не смог бы их обогнать, а ведь курса они не меняли… Может, кто из подбитых после боя остался, небо коптит?..


- Бронебойный, - чужим и враз охрипшим голосом приказал Шевченко, - Готовься к бою. Курок, ищи цель. Стрельба по команде.


Четвертый член экипажа, сержант Лацин, проворно запихнул в широко-открывшийся орудийный зев тусклый цилиндр. Легко у него это получилось, ловко. Естественно, как почесать в затылке. Болтать Лацин не любил, зато работу свою знал.


А потом в триплексе мелькнула угловатая чужая тень, и лейтенант Шевченко обмер. То ли туман незаметно стал прозрачнее, то ли воображение подсказало недостающие детали, но он вдруг четко увидел в каких-нибудь двадцати метрах прямо по курсу незнакомый танк.


Не «Т-34», быстро подсказал инстинкт. Не старенький «КВ». Не «ИС». Конечно, и не коротышка-«БК». А что-то совершенно не похожее на знакомые силуэты советских танков.


Что-то чужое, хищное, совершенно незнакомое и очень большое, плывущее в тумане подобно боевому кораблю. Высокий ромбовидный корпус, напоминающий архаичные обводы первых танков, на нем – огромная, как скала, башня. Черты совершенно непривычные. Какие-то зловещие, жуткие, гипертрофированные. Как танк, вышедший не с заводского конвейера, а со страницы какого-нибудь страшного фантастического романа про буржуазные войны. Иллюстратор которого изобразил танк так, как видел его в своих ночных кошмарах: бронированная непропорциональная туша, башня гидроцефала, угловатые гусеницы…


«Экая махина… - присвистнул кто-то невидимый, пока лейтенант Шевченко заворожено глядел на выпирающего из тумана зверя, - И как она по грунту идет на таких узких гусеницах?..»


"Пантера"? Нет, "Пантера" куда меньше. "Тигр" формы другой, квадратный, как рубанком обтесан... А это... Мать честная, неужели "Тигр Королевский"?.. Лейтенант Шевченко ощутил, как изнутри все тело ошпарило соленым потом.


Это было ночным кошмаром, который вдруг выполз в реальный мир, и теперь неторопливо двигался встречным курсом на шевченковский «ИС». Не просто двигался, пер, не различая дороги, мрачный стальной осколок неизведанного, но очень неприятного мира. Лейтенант Шевченко увидел щербатую серую броню, заклепки, глазки бойниц и тысячи тех мелких деталей, которых не разглядишь издалека, но которые царапают сердце, стоит лишь оказаться вблизи.


Ствол – толстый, недлинный, как у мортиры. Из неуклюжего корпуса выпирает пониже еще один, подлиннее и поменьше. Кажется, и в спонсонах, нарывами вздувшихся на боках стального чудовища, что-то топорщится… Не танк, а передвижная крепость тонн на семьдесят. И сейчас все эти семьдесят тонн медленно и зловеще перли прямо на лейтенанта Шевченко, скрипя узкими гусеницами и громко пыхтя мотором…


Сейчас "Тигр Королевский" навалится на «ИС», как бульдозер на шаткий сарай, завизжит сминаемая сталь, тонко захрипит раздавленный мехвод…


Потом наваждение пропало, сменившись привычным ощущением боя. Кто-то в их роте называл его горячкой, но лейтенант Шевченко внутренне не был согласен с таким определением. В горячке действуешь импульсивно, не рассчитывая сил, не оглядываясь, обращая в удары всю ненависть, слепо – как в сельской драке.


Сам он в момент боя делался другим – осторожным, молчаливым, скованным, но в то же время – резким, как ядовитая змея. И мысли в голове мелькали короткие, скользкие, холодные, как змеиные хвосты.


- Вперед, Михась! – рявкнул он, ударив мехвода в левое плечо, - Вытаскивай! Влево тяни! Курок, огонь! Огонь! Под башню сади!


«ИС» взревел двигателем и ушел влево, неожиданно проворно для большой стальной туши, только завибрировал тяжелый корпус да окуляры больно ткнулись в переносицу. Вражеский танк, мгновенье назад нависавший над ними, вдруг оказался где-то правее – его неуклюжее изломанное тело не сумело среагировать так же быстро. А в следующее мгновенье пушка «ИС»а выдохнула из себя испепеляющий огонь, и весь корпус содрогнулся от этого выстрела, а в ушах тонко, по-комариному, зазвенело, несмотря на шлемофон…


- Попал! – радостно крикнул Курченко, и так у него по-мальчишечьи это получилось, что лейтенант Шевченко улыбнулся. А может, это просто судорогой исказило губы…


Кто ж с десяти метров, в упор, не попадет?..


В узкий прямоугольник триплекса не было видно деталей, но лейтенант Шевченко был уверен, что лобовая броня фашиста выдержала выстрел, окутавшись пучком тусклых и желтоватых, как прошлогодняя трава, искр. Еще бы, вон лоб какой… Такого в лоб не возьмешь, пожалуй. Ну ничего, мы на «Тиграх» привычные…


- Доворачивай, Михась! Танцуй! Не стоять! Бронебойный!..


Послушный сильным и в то же время мягким рукам Михальчук, «ИС» плавно потянул вперед, разминувшись с фашистом и довольно ворча. В боевом отделении стоял сильнейший запах сгоревшего тола, горький и кислый одновременно, но сейчас он казался почти приятен. Лацин уже тащил из боеукладки следующий снаряд.


Еще пять секунд. Четыре. Две…


- К стрельбе готов!


- В бок ему! В бок лепи!


Грузный "Тигр Королевский" попытался развернуться, его огромная башня поплыла в сторону, разворачивая жуткого вида мортиру, но лейтенант Шевченко знал, что успеет первым. Так и вышло.


БДУМММ!


Пуд стали ударил прямо в высокий бок фашиста, и сила удара была такова, что, казалось, тот сейчас перевернется… Или раскроется по шву, обнажая уязвимые потроха, трубопроводы и сорванные пласты бортовой брони.


Не перевернулся. И не рассыпался. Напротив, зло рыкнул, крутя башней в поисках обидчика. На боку чернел след сродни оспяному, только и всего.


- Уводи нас, Михась! Вперед пошел! Впе…


Огромный темный глаз вражеского дула уставился на «ИС» - невероятно быстрые электроприводы у этого уродца! – и лейтенант Шевченко вдруг понял, что сейчас его не станет. Ни его, ни экипажа, ни танка. А будет лишь ком мятой дымящейся стали посреди затянутого туманом поля.


Михальчук скрипнул зубами и налег на рычаги. Как борец, бросающийся из последних сил на противника. Швырнул танк вперед, и где-то под днищем башни заскрипело, как если бы верный «Иосиф Сталин» запротестовал, чувствуя предел своих возможностей…


Кажется, истинный предел его сил располагался на волос дальше того, где видел его лейтенант Шевченко.


Или на полволоса.


В голове у лейтенанта Шевченко что-то, оглушительно хлюпнув, лопнуло, и окружающий мир сжался до размеров поместившейся где-то в затылке ледяной точки. Точка эта быстро пульсировала, и вокруг нее вилась лишь одна мысль, совершенно бессмысленная и какая-то отстраненная – «Это как же так получилось?..».


Потом, совершенно без предупреждения, мир вернулся на свое прежнее место. Или это лейтенант Шевченко вернулся на свое место в этом мире. Он был сдавлен в раскаленной скорлупе, вокруг звенело, шипело, трещало и ухало, локти и колени натыкались на больно клюющие острые углы каких-то предметов, а еще кто-то хлестал его по щекам.


- …рищ … ант!


Он открыл глаза и увидел Курченко, чумазого, как трубочист, сверкающего глазами.


- Товарищ лейтенант!


Тогда он вспомнил, где находится. И удивился тому, что голова, хоть и немилосердно звенящая, все еще как будто торчит на плечах.


- Фугасом фриц зарядил! – Курченко засмеялся, увидев, что командир приходит в себя. Ну и выдержка у этого парня, - В башню нам треснул! Лишь задел! Живы!


Значит, в последний момент Михальчук успел отвести «ИС» на те сантиметры, что спасли им всем жизнь. Вражеский снаряд лопнул на башне, каким-то чудом не сорвав ее с погона и даже не заклинив.


Вот товарищ политрук Мальцев говорит, что чудес в мире не бывает, и все это – мракобесие и серость. А выходит, что иногда все-таки есть…


- Лацин! Заряжай! Бронебойным! – крикнул лейтенант Шевченко, насколько хватало легких. Легкие были, казалось, забиты едким сладковатым порошком. Но заряжающий и так прекрасно его слышал.


Фашистский танк торопливо разворачивался, его пушка неотрывно следовала за «ИС»ом. Он отчаянно работал своими узкими гусеницами, стараясь повернуться так, чтоб оказаться к своему более подвижному противнику носом, из которого торчала еще одна пушка. Этого маневра лейтенант Шевченко разрешать ему не собирался. Он знал, что «ИС»у и так безмерно повезло. Он уже использовал преимущество своей маневренности, но он был слишком грузен для того, чтобы ползать вокруг серого гиганта подобно муравью вокруг неповоротливого жука. Еще секунд двадцать, тридцать, и следующий выстрел фрица окажется роковым. Ударит «ИС» в бок, разорвав одним ударом пополам, как старую флягу…


Два танка танцевали в клочьях тумана, два огромных стальных тела, опаленных огнем, двигались в жутковатом танце с грациозностью больших и сильных механизмов. Величественное, страшное зрелище.


Но лейтенант Шевченко не думал, что оно продлится еще долго.


Курченко уже приник к прицелу, лицо из смешливого мальчишеского сделалось сосредоточенным и бледным. Не стрелял, ждал команды.


И получил ее.


- В зад фрица бей! Пониже! Огонь!


«Восьмидесятипятимиллиметровка» «ИС»а выплюнула снаряд точно в плоскую вражескую корму. И лейтенант Шевченко видел, как лопнули панели на ее поверхности, как ворохом осколков брызнул из туши врага металл. Двигатель фашиста, громко и натужно ревевший, вдруг кашлянул – и затих. Над его бронированным телом пополз черный жирный язык, хорошо видимый даже в тумане. Башня замерла, но даже в неподвижности, уставившись на своего соперника дулом, казалась грозной и опасной.


Но хищник уже был мертв, лейтенант Шевченко чувствовал это, как чувствует всякий опытный охотник. Фашистский танк хоть и остался жутким после своей смерти, уже не был опасен, стал просто уродливой металлической статуей, водруженной посреди поля.


- Курок, Лацин, за мной! «Пашки» к бою!


Лейтенант Шевченко, схватив «ППШ» - какая легкая и неудобная железяка – первым распахнул люк и вывалился наружу, чувствуя себя маленьким и невесомым на арене, где еще недавно сражались закованные в сталь многотонные воины. Туман облепил его лицо влажной липкой тряпкой. Он заметно рассеялся, но пропадать не спешил, драматически обрамляя поверженного противника белыми шевелящимися клочьями.


- Куда?.. – тревожно воскликнул за спиной Курченко, выбравшийся на броню.


- Фрица на абордаж брать! Держи люки под прицелом! Сейчас добудем!


Неподвижная громада вражеского танка вблизи выглядела старой и потрепанной. Как рыцарский доспех, изъявленный за многие года тяжелого использования тысячами шипов, лезвий и наконечников. Лейтенант Шевченко, коснувшийся стали рукой, чтоб запрыгнуть на гусеницу, даже ощутил мимолетную симпатию к этому страшному чудовищу, которое еще недавно было грозным и неуязвимым. Этот танк был старым солдатом, которой прошел через многое. Что ж, тем законнее гордость победителя. Ох и глаза сделает ротный!.. Тут забудется все – и туман, и ДОТ…


- Выходи! – крикнул он громко, ударив в круглый люк, - Хенде хох! Вылазьте зе бите!


Люк с готовностью распахнулся, точно только и ждал гостей. Под ним мелькнула огромная малиновая фуражка и незнакомое бледное лицо с прищуренными глазами. И еще – ствол массивного пистолета, который уставился гостю в лоб. Пистолет, как и танк, был громоздкий, не «парабеллум», но выглядел таким же неуклюже-грозным, как и танк.


Пришлось треснуть фрица валенком по челюсти. Подхватить враз обмякшее тело за шиворот и вытащить из люка, точно морковку из грядки.


«Повезло тебе, дурак, - мысленно проворчал лейтенант Шевченко, - Мог ведь и гранату внутрь отправить… А так, считай, только валенка отведал».


Впрочем, немчура оказался на удивление крепок. Потерял пистолет, но не сознание. И теперь ворочался в цепкой хватке. Лейтенант Шевченко отправил его на землю рядом с подбитым танком. Ничего, полежит пару минут и оклемается. Главное, чтоб языка не лишился. Его язык в штабе всех заинтересует…


- Вытаскивайте остальных! Кажется, их там много. Автоматы держать наготове, свинцом угощать без предупреждения! Много их там, сержант?


- Человек шесть будет, - пробормотал Курченко, опасливо заглядывавший в распахнутый люк, точно в резервуар с отравляющими газами, - Но вроде без оружия. Руки вверх тянут!


- Ну и выводи… Строй фрицев возле гусеницы. Вылазь, господа арийцы! Приехали.


- Приехать-то приехали, - сказал за его спиной Михальчук, тоже выбравшийся из «ИС»а и теперь поправляющий пыльный шлемофон, - Только не фрицы это, товарищ лейтенант.


- Что значит – не фрицы?


- А то и значит… На эмблему гляньте.


Лейтенант Шевченко глянул, куда указывает его мехвод, и ощутил во внутренностях тревожных липкий сквознячок. Там, на боку башни, где полагалось быть колючей острой свастике, белел, тщательно выписанный хорошей краской, двухголовый орел. Орел был выполнен схематически, но столь качественно, что узнавание наступало мгновенно.


- РОА, - выдохнул лейтенант Шевченко, - Власовцы! Вот так удача… Герб империалистический, российский, старого образца! Ишь ты как. Я думал, под крестом фрицевским воюют… Вот это удача нам сегодня подвалила, а!


Но мехвод скептически скривился.


- Не власовцы. Птица, да не та.


Присмотревшись, лейтенант Шевченко и сам понял, что поторопился. Действительно, двухглавый орел, удобно усевшийся на башне танка, на символ царизма никак не походил. Какой-то слишком хищный и... Бес его знает. Слишком современный, что ли. Не похож на тех куриц в завитушках, что на гербах буржуи рисовали.


- Если не немец… Ну и что это за птичка, а, Михась?


- Мне откуда знать, товарищ лейтенант? Только неместная какая-то.


- Румын?


- Румыны на телегах воюют. Куда им танк…


- Может, испанец? Из «Голубой дивизии»?


- Отродясь их в этих краях не было, товарищ командир. Никак не испанец.


- Итальянец?


- Итальянцы смуглые, вроде. А у командира ихнего – морда бледная, как молоко.


- Ладно, сейчас посмотрим на его морду… - пробормотал лейтенант Шевченко, подходя к типу с фуражкой.


У победы, вырванной чудовищным напряжением сил, оказался странный привкус. Вроде и бой выиграли, танк подбили, а тревожит что-то душу, покусывает клопом изнутри. Что-то было не в порядке, и командирский инстинкт, отточенный за три года войны в совершенстве, до звериного уровня, неустанно об этом твердил. Где-то ты, товарищ лейтенант, ошибся…


Пленный уже пришел в себя. Помимо фуражки, украшенной кокардой с тем же проклятым орлом, на нем оказалась длинная шинель с щегольскими отворотами, сама - глухого серого цвета. Странная, в общем, форма, которую лейтенанту Шевченко видеть не приходилось. Мало того, на боку пленного обнаружилась самая настоящая сабля, которую тот, впрочем, с похвальным благоразумием не пытался достать из ножен. Кавалерист, что ли?..


Сплюнув, лейтенант Шевченко глянул еще раз на огромную малиновую фуражку – и обмер. Точно вдругорядь вражеский фугас по башне ударил.


Сверкая глазами и хлюпая разбитым носом, из-под большого козырька на него смотрело лицо комиссара. Лейтенант Шевченко даже поежился, столь сильным и неожиданным было сходство. Настоящий комиссар в фуражке, и ряха такая, как у комиссара – острая, бледная, скуластая, свирепая. Как на старых фотографиях. Совершенно не итальянская ряха. Невозможно такую представить в окружении лощеных штабных офицеров или на парадной трибуне. Взгляд тяжелый, волчий. Таким взглядом можно гнать в атаку, прямо на захлебывающиеся в лае пулеметы. И убивать на месте таким взглядом тоже, наверно, можно.


Комиссарский, особенный, взгляд.


"Приехали, - угрюмо подумал лейтенант Шевченко, машинально напрягаясь от этого взгляда, как от вида направленного в его сторону орудийного дула, - Комиссара поймали неизвестной армии и непонятной национальности. Впрочем, называться-то он может как-угодно, а кровь в нем именно такая, как у наших отцов-чекистов, тут сомневаться не приходится..."


- Ну прямо как наш политрук Мальцев, - пробормотал Михальчук, тоже пораженный этим сходством, - Один в один… Ну и дела, товарищ лейтенант.


- Ничего, сейчас узнаем, кто это пожаловал… - лейтенант Шевченко приподнял странного офицера за ворот шинели и немножко тряхнул, - Шпрехен зи дойч?


«Комиссар» огрызнулся короткой тирадой на незнакомом танкистам языке. Едва ли он желал крепкого здоровья, но сейчас лейтенанта Шевченко интересовало не это.


- Не немецкий… - сообщил он глухо, - Я немецкий знаю немного, у разведчиков нахватался. Не немецкий это язык.


- А какой тогда?


- Не знаю. Не те мои институты, чтоб на языках складно брехать. Английский?


- Похож немного.


Лейтенант Шевченко покосился на своего мехвода с нескрываемым удивлением:


- Когда это ты в англичане записался, Михась?


Мехвод усмехнулся.


- До войны еще... В порту работал, на кране. Нахватался там с пятого на десятое, товарищ командир... Болтать не могу, но кое-что понимаю. Так, отрывочно.


- Значит, говоришь, по-английски наш офицер болтает?


- Похоже на то. Слова знакомые, как будто.


Они переглянулись. Мысль, родившаяся у одного, передалась другому взглядом, как по волнам невидимой радиостанции, и мысль эта была столь неприятна, что и высказывать ее не хотелось.


- Никак, англичанина подстрелили, - сказал наконец Михальчук осторожно, - Или американца. Теперь понятно, отчего танк чудной такой. Старье.


Тут и до лейтенанта Шевченко дошло, что грозный противник, побежденный ими в смертельной схватке, и в самом деле разительно напоминает первые танковые модели, всякие «Марки-4», которые он когда-то пионером разглядывал в журналах. Излишне громоздкий, с характерным ломанным корпусом, он выглядел скорее сухопутным кораблем, нежели современным танком. Вот тебе и «Тигр Королевский».


- Американец! – крикнул с брони Курченко, грозивший автоматом засевшему экипажу, - У американцев тоже птица на гербе, товарищ командир!


- Рухлядь у них танк, - прокомментировал Михальчук, - Я слышал, у американцев это часто. Нормальных танков нет, вот и ездят на всяком барахле тридцатых годов… А делать что будем, командир?


Лейтенант Шевченко посмотрел на пленного офицера. Бледный как бумажный лист, тот выглядел ничуть не напуганным, скорее – потрясенным. Он переводил взгляд с одного танкиста на другого, словно никак не ожидал увидеть перед собой обычные человеческие лица. Грубое лицо, привыкшее, казалось, выражать лишь непримиримую решительность и гнев, сейчас оно выражало только крайнюю степень замешательства.


Лейтенант Шевченко подумал, что и он сам, наверно, выглядит сейчас не лучше. Горе-победитель и горе-побежденный.


Делать нечего, надо искать выход из сложного положения.


- От лица Советского Союза, приветствую вас! – официально сказал он и протянул офицеру в фуражке руку, - Вэри гуд!

Показать полностью
45

Украинец - как это?

Сам для себя я давно сделал вывод, что такое украинство. Украинство - это секта. Да, типичная тоталитарная деструктивная секта, в которой рядовой член украинства имеет мотивацию (и возможность выложить герб цветными крышечками), а повышенный член украинства - несколько домов и машин. Верховные члены украинства имеют корпорации и даже отдельные страны, но карьерный взлет, насколько я знаю, будет весьма сложен.


Самое интересное в любой секте - не то, что она из себя представляет, поскольку все они довольно похожи, а то, как туда попадают люди. Представьте, вы идете по улице и видите объявление - "Набираем членов секты. Оплаты нет, обязанностей много, беспрекословное следование приказам приветствуется, квартиру лучше перепишите сразу". "О, забавно, - думает прохожий, - Давно я в секты не заходил. Сейчас вступлю! Где здесь телефон?..". И - нет. Это работает не так. Обычно это происходит по немного другой схеме. Главный крючок любой секты - это комплекс неполноценности. На него идет основной жор. Схема настолько проста и эффективна, что не исчезнет даже через сотню лет, когда мы покорим Марс или Венеру. С чего бы ему исчезать, если речь идет об основе основ человеческой психологии?


Тебе уже много лет, а ты не успешен? Нет денег, нет друзей, нет ачивок и самоуважения? Разум и логика говорят - ты что-то не так делаешь. Ну или шепчут - "Ты делаешь так, но не вовремя или не с теми людьми или не в нужном порядке". Разум и логика сектанта говорят: "Ты молодец, ты все делаешь правильно. А если не получаешь отдачи, то только потому, что вокруг тебя враги, вредители и завистники". Секта дает человеку с комплексом неполноценности главное - возможность почувствовать, что он совершенно абсолютно бескомпромиссно прав. А если ему вдруг кажется в какое-то мгновение, что неправ, то потому, что вокруг - враги, вредители и завистники. И москали. Всегда москали.


Классический тест на адекватность и дееспособность - с ребенком и табуреткой. Бежит ребенок, ударяется о табуретку, падает, плачет. "Кто виноват?" Если ребенок мал, он почти всегда говорит - "Табуретка". Если постарше - понимает, что табуретка не виновата. Он сам слишком быстро бежал, он не смотрел вперед, он не оценил ситуацию. Украинство позволяет полностью эту проблему избежать. Украинец априори не может быть виноватым. "- Кто виноват?" "- Москали!"


История России - сложная и очень многоуровневая штука. Кто виноват в Первой Мировой? Отчасти мы. Да и в бесславном итоге тоже. Брест-Литовский пакт, полное бессилие монархии, Корнилов, Керенский... Кто виноват? Да сами виноваты. Гражданская война? Резали друг друга так, что аж звенело. Кто виноват? Да мы. Один был мудаком, у другого не было снарядов, третий - тряпка... Сами сделали себе трындец - и сами в итоге его расхлебали. А Петр Первый? А Иван Грозный? Ох. Нормально так колобродили. А все-таки вышли. Сломали спину самой сильной армии Европы, вломили зубы в затылок. В самой страшной войне истории взяли приз - страшной ценой, но взяли!


История Украины - типичное А НАС ЗА ЩО? Мы никого не били, ни на кого не нападали, только галушки кушали, но клятые поляки, московиты, австрийцы, немцы и - надо думать - узбеки всю дорогу мешали нам построить идеальное государство. Суверенное европейское. В правовом поле. Это - логика ребенка, который еще не смог понять, что такое табуретка. Это - идеальная приманка для сектантов. Возможность внушить человеку, что он хороший, что бы ни сотворил. А если ему плохо, так он не виноват. Это ж москали!


И человек, глубоко внутренне расстроенный и раздраенный, за это хватается. Это не я виноват, что в сорок лет у меня нет работы! Это не я виноват, что нечего есть! Это не я виноват, что на меня смотрят, как на полиэтиленовый пакет, постиранный и повешенный на веревочке! Это они! Москали! И еще немножко узбеки. Член секты верит в то, что он выше всех прочих - просто потому, что он причастен к тайному знанию. Вокруг меня люди кушают нормальную еду, но только я знаю, что планету Нибиру летит к Земле! Только я знаю, что ящерики поработили ООН! И секта говорит ему - молодец. Ты прав. Ты вообще всегда прав. Ты выше них. А эти люди, которые кушают и ездят - они ниже тебя.


Это хороший способ понять, почему украинцем вдруг становится и русский и белорус и казах. А иногда даже иракец. У них нет общего генофонда, у них нет традиций или памяти. Это секта. Секта, которая объединяет людей, обиженных на саму жизнь. Но они никогда не признаются в том, что они сами могут быть виноваты. Украинство.


Да, это тот метод, которым берет секта. Объяснением, что ты кругом и целиком прав. А если вдруг видишь признак, что неправ - так это враги. Злые. И наверняка москали. Как это лечить? Не знаю. Сектанты обычно не слушают разговоров и на логику реагируют непредсказуемо. Украинцы считают, что всех прочих надо лечить концлагерями и "вешать потом". И что с ними делать нормальным людям - я тоже не знаю.

Показать полностью
14

Как отравиться книгой

Последнюю неделю испытываю какое-то

непреодолимое отвращение к литературе.

За что ни берусь - откладываю спустя пару

страниц или упрямо грызу какое-то время,

чтоб потом все равно заскрежетать зубами

и навсегда закрыть. Передозировка

литературы в организме?


Эпиграф


ОТРАВЛЕНИЕ


Из прихожей резко пахнуло корвалолом. Антон Васильевич поморщился. В таких прихожих непременно пахнет корвалолом, точно его специально разбрызгивают перед приездом «скорой». Может, из-за запаха, а может, из-за чего-то иного прихожая, в которой Антон Васильевич никогда прежде не бывал, мгновенно показалась ему знакомой, удивительно похожей на те сотни прихожих, в которых он был до того. Старое зеркало с отбитыми углами, торжественно восседающая на вешалке пыжиковая шапка с полысевшими ушами, польская люстра с цветочками, ложка для обуви с лошадиной головой, на морде которой застыло навечно какое-то глупое лошадиное изумление…


- Скорая литературная, - выдохнул Антон Васильевич, придерживая дверь для Кирилла, немилосердно грохочущего сапогами по ступеням лестницы, - Где больной?

Женщина, обернувшаяся на скрип двери, мгновенно все поняла.

- В комнату, в комнату… - забормотала она, - На диване… Там лежит.

Понятливая, с удовольствием отметил Антон Васильевич, хоть и в возрасте. Ни причитаний, ни глупых вопросов, ни ругани. С такими проще всего. Не приходится тратить время. А времени, быть может, в его запасе оставалось не так уж много…

- Сюда, Кирюха! – не оборачиваясь, крикнул Антон Васильевич и, не снимая обуви, устремился вглубь квартиры, за узкой и сухой, прикрытой шалью, старушечьей спиной. 

Коридор был узким, маленький докторский чемоданчик, то и дело натыкаясь на стену, бил твердым углом по ноге, но сейчас Антон Васильевич не обращал на это внимания, как и на пачкающие прихожую серым апрельским снегом отпечатки собственных сапог.

- С обеда лег… - торопливо говорила старуха, семеня мелкой, но быстрой походкой, - Слишком поздно заметила… Меня Елизаветой Казимировной звать. Не углядела я за ним. Семьдесят лет, а как дитя малое. Говорила ему, не все сразу… Не спеши, погодь, но куда уж тут…

- В сознании? – резко и деловито спросил Антон Васильевич, - Сколько прочесть успел?

- Разве ж я знаю… Тома три, пожалуй.

Под сердцем у Антона Васильевича разлился противный мятный холодок. Не успеем, понял он. Никак не успеем. Не спасет тяжелый докторский чемоданчик, и набитый саквояж, который сейчас, пыхтя, тащит где-то позади Кирюха, тоже не спасет. Тут хоть цитатами из «Гамлета» напрямую лупи – поздно.

Больной был в маленькой комнате, примыкавшей к гостиной. Вполне еще крепкий мужчина с окладистой ухоженной бородой, он мог бы сойди и за шестидесятилетнего. Если бы не лежал, хрипя и бессмысленно поводя глазами, на софе, похожий на умирающего кита. Первое, что машинально отметил Антон Васильевич, входя в комнату, книжный шкаф. Взгляд придирчиво и быстро, как взгляд хирурга, пробежал по книжным корешкам. Довлатов, Стругацкие, Кристи, Стаут, Макдоналд, Джером, почему-то Зощенко… Хороший набор, качественный. Таким не отравишься, разве что если все вперемешку, да еще несколько дней подряд, да под хандру… Джеромом, например, отравиться совершенно невозможно, его даже многие как антиаллерген прописывают. Нет, старик не читал ни Стаута, ни Зощенко, понял он по наитию. Что-то другое. Что-то скверное. Храни Аполлон, чтоб не Паланик. В последнее время удивительно многие Палаником травятся, причем, что странно, именно из старшего поколения, у которых и понимание должно быть и иммунитет…

- Матрешка в перьях… - захихикал вдруг умирающий, лязгая зубами. Его бил мелкий озноб, на мощном лбу выступили капли мутного пота, - Жаба с кошельком! Метро до Африки!

Антон Васильевич подскочил к софе и проворно цапнул его за руку. Пульс дрожащий, нитевидный. Глаза норовят закатиться так, что видны одни лишь подрагивающие белки. Желудочные спазмы. Типичная картина отравления. Не сильного, с облегчением понял он, чувствуя, как размерзаются собственные внутренности. Серьезного, но не критического. Может, и прочитал три тома, только через страницу перескакивая, с пятого на десятое…

- Тормоза для блудного мужа, - выдохнул отравившийся, с трудом фокусируя на враче взгляд и вдруг доверительно добавил, - Белый конь на принце.

- Конечно-конечно, - фамильярно и вместе с тем строго, по-врачебному, сказал Антон Васильевич, - Непременно на принце… Ага… Ну конечно. Донцова. Типичная Донцова.

Елизавета Казимировна, замершая нерешительной тенью в дверном проеме, осторожно приблизилась, бесшумно ступая домашними тапочками по ковру.

- Донцова, Донцова, - торопливо пробормотала она, - Говорила я ему, брось, а он… Как ребенок, в самом деле, все в рот тянет. Разрешила ему немного после обеда, и вот смотрите, как оно…

- Я бы Донцову даже собаке читать не дал, - проворчал Антон Васильевич, - А вы, взрослый человек…

- Да я же не знала, что он столько за один раз возьмет!

- А надо бы. Надо бы знать!

- Что же с ним теперь? – Елизавета Казимировна всхлипнула, - В больницу, наверно? Реанимация?

Антон Васильевич махнул рукой – жест получился успокаивающим, мягким.

- Ни к чему. Состояние не такое и тяжелое. Сейчас мы ему пару страниц вкатаем, к завтрашнему утру и пройдет.

- Но как же… Три тома…

- Дантисты тоже плачут, - важно вставил больной, бессмысленно глядя то на Антона Васильевича, то на свою жену, которую явно не узнавал, - Привидение в кроссовках.

- Конечно в кроссовках… Это не страшно, что три тома. Вот если бы он три тома Андрея Круза за раз осилил, там да, даже мы не успели бы. Наглухо. А Донцова… Томики у нее хлипкие, шрифт большой… Один том разве что ребенка уложит. Так что легко отделался. Самолечение не проводили?

Елизавета Казимировна едва слышно всхлипнула.

- Чуть-чуть… «Денискины рассказы» ему читала. Немного, страниц пять.

- Это зря. Средство, конечно, безвредное, но и помочь особо не поможет. Надо было сразу бригаду вызывать, у нас все под рукой.

В комнату ворвался Кирюха, фельдшер «скорой литературной», большой, пахнущий мокрым ватником и поздним весенним снегом, пыхтящий, румяный, громкий. Не обращая внимания обстановку, тут же принялся сноровисто и резко открывать свой огромный саквояж, роняя на ковер потрепанные книги с невзрачными корешками.

- Отравление? – деловито осведомился он, не глядя на больного, - Легкая форма? Платонова обычную дозу закатаем? Страниц двадцать?

Антон Васильевич поморщился, как от запаха Сорокина. Кирюха, конечно, светлая голова, но очень уж их в училище натаскивают, ни к чему эти фельдшерские замашки.

- Зачем Платонова? От Платонова его вывернет наизнанку. Есть методы помягче.

Кирюха понимающе кивнул.

- Куприн? Салтыков-Щедрин?

- Может быть. По состоянию смотреть надо… Аллергия у больного имеется? Русский лес, может, или сатира?..

Елизавета Казимировна затрясла седой головой.

- Нет аллергии. Все читал без разбору дурак мой.

- Вот и хорошо. Вы не беспокойтесь, мы его на ноги поставим, вы бы лучше нам чайку горячего…

Елизавета Казимировна, комкая пальцы, бесшумно пропала. Кажется, больной этого даже не заметил.

- Камин для снегурочки, - прошептал он и вдруг затрясся в припадке истерического смеха, - Небо в рублях!

- Спокойно. Сейчас станет легче.

Антон Васильевич открыл свой докторский чемоданчик. В противовес огромному и неопрятному фельдшерскому саквояжу чемоданчик был аккуратный и хорошо устроенный. Книги в нем лежали на своих местах, в раз и навсегда заведенном порядке. Названия их Антон Васильевич знал наизусть, даже мог бы различать вслепую, лишь прикасаясь ногтем к корешку. Задумался на миг.

Ильфа с Петровым, быть может? С одной стороны, от Донцовой хорошо, с другой, не на всех одинаково действует, как бы не перестараться с дозировкой. Можно, с опаской, Булгакова, но потом ведь историю болезни писать, а в «скорой» такого не одобряют, сильное средство. Может… Точно, идеальный вариант.

Антон Васильевич распахнул на коленях небольшую книжку, мгновенно наполнившую комнату тонким приятным запахом сухой старой бумаги. Откашлялся, чтоб разогреть связки после уличной стужи, и начал, мгновенно, без пауз, мелодичным напевным голосом, за который его так уважали в бригаде:

- Машенька Павлецкая, молоденькая, едва только кончившая курс институтка, вернувшись с прогулки в дом Пушкиных, где она жила в гувернантках, застала необыкновенный переполох. Отворявший ей швейцар Михайло был взволнован и красен, как рак…

Больной при первых звуках его голоса вдруг вздрогнул и открыл рот. Мелкие судороги прекратились, а лицо, хоть и оставалось еще нездорового бледного цвета, немного порозовело.

- Машенька вошла в свою комнату, и тут ей в первый раз в жизни пришлось испытать во всей остроте чувство, которое так знакомо людям зависимым, безответным, живущим на хлебах у богатых и знатных. В ее комнате делали обыск… - читал Антон Васильевич.

Понадобилось немало времени. Он прочел «Переполох», прочел «Ряженых», потом «Радость» и «Налим». Чтение на больного действовало благотворно. На «Исповеди» он почти перестал вздрагивать и бормотать, дыхание выровнялось, пульс сделался уверенным, спокойным. Но Антон Васильевич продолжал читать. Последствия отравления Донцовой устранены, но в профилактических целях можно и двойную дозу Чехова закатать – дело не вредное. Из угла, беспокойно сверкая глазами и благоговейно вздыхая, за ним наблюдал фельдшер Кирюха. Ничего, выучится. Голова светлая, а это в нашей работе главное, подумал отстраненно Антон Васильевич. Научится.

Через полчаса, когда пациент совсем успокоился, размяк и заснул, Антон Васильевич умолк и осторожно, точно касался новорожденного ребенка, закрыл книгу.

- Порядок, - негромко сказал он, - Спать будет до утра как убитый. А с утра вы ему чего-нибудь легкого. Джером, я вижу, у вас есть?.. Дайте Джерома. Без фанатизма, страниц десять, поначалу и хватит…

- Спасибо, доктор, - Елизавета Казимировна снова отчего-то всхлипнула, а потом торжественно сказала, - Прошу на кухню! Нет-нет-нет, даже не думайте, без обеда не отпущу!

На кухне пахло славно, чем-то вроде Мопассана, но с ноткой Хэммингуэя. На кухонном столе уже было все сервировано, скромно, но обильно и как-то искренне. Антон Васильевич собирался было вежливо отказаться, но, заглянув в глубокую тарелку, обнаружил в ней то, чему сопротивляться бессильно человеческое тело, подмороженное апрельским морозцем – целое моря багрового, кипящего как Везувий, густого, обильно сдобренного сметаной, борща – с огромной мозговой костью посередке. Еще имелась тарелка, полная нарезной буженины, и так вкусно, славно было отрезано и так лоснилось блюдечко с хреном, что Антон Васильевич на мгновенье ощутил мелкую слезу в углу глаза. Сопротивлялись они с Кирюхой недолго и, убедившись, что сопротивление их Елизаветой Казимировной начисто игнорируется, с облегчением расселись за столом и взялись за ложки.

О, блаженство! Ничто так восторженно не действует на русскую душу, как огнедышащий борщ, раскаленный, с озерцами жира, с мясной мякотью и густой похрустывающей капустой – даже Гумилев. Антон Васильевич самозабвенно ел, не обращая внимания на все вокруг, лишь иногда смахивая с губ капустный ус и машинально кивая тому, что говорила Елизавета Казимировна.

- У моей подруги, Натальи Петровны, зять так умер. Взял томик Орлова, никто и не заметил. А через три часа – все. Даже «скорая» не откачала.

- Орлов… да… кхмр-р-р… - неразборчиво, но с одобрительными интонациями ворчал Антон Васильевич, блаженно хлебая борщ, - Это, конечно, да…

- Или Куликова! – вдохновляясь, воскликнула Елизавета Казимировна. Пережив тяжелое напряжение, измаявшись душой, сейчас, на теплой кухне, глядя на двух оживленно едящих мужчин, она как-то сама отогревалась, теплела, - Скажите пожалуйста, даже в магазинах книжных продают! У меня приятельница ненароком взялась, едва спасти успели! Еще бы десять страниц, говорят, и все, ставь на полочку…

- Следить надо за тем, что читаешь, - поучительно, но не особо внятно возвестил Антон Васильевич, раскалывая мозговую кость, - Это ребенок норовит все прочесть, где буквы знакомые, человеку взрослому надо разумнее себя вести, вот что.

- Скажите, - она нерешительно тронула его за рукав халата, - А много сейчас… отравлений?

- Порядочно, - вздохнул Антон Васильевич, смачно закусывая бужениной, - Чем только народ не травится. Куликова, Полякова, Устинова…

- Бушков?

- И Бушков бывает. Многие по привычке берут, помнят, что когда-то он почти безвредный был, ну и… сами понимаете. Чаще всего успеваем спасти, но раз на раз не приходится. Отравления – они ведь тоже разные бывает. Кто-нибудь полста страниц Коэльо хватит за раз, так неделю зеленый ходит, мысли все расплываются и душевная тошнота… Но это у кого иммунитет есть. У кого нет, могут и двести за раз хапнуть. Таких не спасаем обычно.

Почему-то воровато оглянувшись, Елизавета Казимировна налила им с Кирюхой по стопке водки. Водка была хороша, холодная, прозрачная, как январские сосульки. Антон Васильевич напустил было на лицо строгое докторское выражение, но потом махнул рукой и стопку взял. Выпили кратко, по-врачебному, едва чокнувшись. В распаренную борщом душу ледяной ручеек выпитой водки протек блаженной капелью, враз обновив онемевшие было голосовые связки, уставшие за целый день. Даже в затылке что-то сладенько заныло… Сейчас бы самому на диван, подумалось Антону Васильевичу. Выключить телефон, отправить в гости жену, выдернуть из розетки радио. Стакан коньяку с медом. И что-нибудь ядреное на закуску. Довлатова, может. Чтоб душу до донышка, до самых мелких душевных отросточков…

Оказывается, Елизавета Казимировна все это время что-то увлеченно рассказывала. Спохватившись, Антон Васильевич сделал вид, что внимательно и озабоченно ее слушает.

- …и ведь все в книжных магазинах продают, что страшно! А ведь есть и непечатное. Эти… фанфики, - Елизавета Казимировна сама покраснела как борщ, - Мне знакомая рассказывала…

Антон Васильевич подумал, не съесть ли чеснока. И решил съесть – до конца смены каких-нибудь три часа, даст Мельпомена, доживем без происшествий… Если никто за сегодня не отравится дешевым болгарским переводческим сублиматом. Если не придется откачивать какую-нибудь истеричную пятнадцатилетнюю дуру, проглотившую за раз том Есенина. Если не свалится на голову очередной пенсионер, раздобывший где-то из-под полы Латынину…

- Фанфики до добра не доводят, - поучительно произнес он вслух, похрустывая чесноком, - Сертификации никакой, даже автор зачастую неизвестен, можно только догадываться, что внутри. Бывало, люди не глядя начинали читать, а там такое…

- Яой, - грубовато вставил Кирюха, облизывая ложку, - Юри. Слэш бывает. Флафф, опять же.

Чего от него ждать – фельдшер…

От этих грубых медицинских терминов румянец на щеках Елизаветы Казимировны подернулся бледной окантовкой, но не пропал.

- А самиздат? – осторожно спросила она, - Как вы к самолечению самиздатом относитесь, доктор?

Антон Васильевич неопределенно поиграл бровями.

- Если без фанатизма, - наконец сказал он неохотно, - И в небольшой дозировке.

- У моей двоюродной сестры есть тетрадь с машинописным Бродским. Говорит, превосходно снимает что угодно…

- А вы бы все-таки без фанатизма… Самиздат – дело такое, сами понимаете. Одного лечит, другого калечит. У кого литературный вкус не развит, того и Бродский в могилу сведет…

Прощались быстро, скомкано. Смущаясь и опуская глаза, Елизавета Казимировна запихнула в руки Антону Васильевичу пакет с пирожками и небольшую, явно полученную от кого-то в подарок и немного замусоленную, книжонку Гоголя.

Внизу их встретила остывшая машина «скорой» и замерзший злой шофер. Рация тоже встретила неприветливо.

- Семь томов Купцова тебе на полку! - огрызнулась она сквозь ворох хрустящих помех, словно весь радиоэфир тоже был забит рыхловатым апрельским снегом, - Васильич, ты куда пропал? У нас четыре лит.бригады на весь город!.. Будто сам не знаешь!

- Порядок, - отозвался Антон Васильевич. От горячего борща внутри сделалось мягко и даже дребезжащий на ухабах автомобиль уже не так бередил окостеневшую, из сплошных острых углов, душу, - Пенсионера от Донцовой откачивал. Не минутное дело.

Рация громыхнула еще что-то неразборчиво и беззлобно ругнулась.

- Езжайте прямиком на Новосельскую. Девчонке какой-то плохо.

- Что там? – без интереса спросил Антон Васильевич, уставившись в окно, - Перумов? Фрай?

- Что угодно может быть. Ты уж смотри, по ситуации… Если вдруг перевод Спивак, то сразу в лит.инфекционку тащи, не тяни. У них это сейчас повальное…

Антон Васильевич зачем-то ощупал в кармане мягкий томик Гоголя – «употреблю с чаем, если выдастся минута» - и толкнул шофера в спину:

- Давай, гони.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!