SoloShaman

SoloShaman

пикабушник
пол: мужской
поставил 21857 плюсов и 16740 минусов
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
7417 рейтинг 48 подписчиков 669 комментариев 18 постов 4 в "горячем"
4

Инфиз (1/2)

Константин Соловьёв


ИНФИЗ


Когда Хирано добрался до входа в парк, часы показывали половину третьего. На полчаса больше, чем полагалось. Но это еще ни о чем не говорило. Часы достались Хирано почти бесплатно, от похоронной конторы «Паттерсон и сыновья», и ход их механизма был рассчитан таким образом, чтобы за сутки уходить вперед на двадцать-тридцать минут по сравнению с установленным локальным часом. «Задумайтесь, как быстро бежит время» - девиз похоронной конторы печальным сусальным золотом был нанесен по окружности циферблата, одним только полу-готическим шрифтом настраивая на хандру и легкую печаль, отдающую миррой. Но Хирано часы все равно носил. Эта досадная особенность не затмевала их главного достоинства – они достались ему за каких-нибудь два скудо. Смешная цена для столь солидного аппарата. Не каждый в его классе мог похвастаться такими.

Добравшись до входа в парк, он с облегчением убедился в том, что, кажется, опоздал не чрезмерно. Даже сквозь густую зелень кустарника он разглядел Кириака, Лину и толстого Сато, сидящих на одной из боковых скамеек. Судя по тому, что в ажурной урне уже лежало несколько бумажек от мороженого, ждали его давно.

- Привет, ребята! – Хирано нарочито весело помахал им рукой, - А вот и я!

- Привет, Хиро, - отозвалась Лина, - А ты опять опоздал.

- Он всегда опаздывает, - проворчал Кириак, отрывая от скамейки свою тощую задницу в обвисших джинсах, - Он же время смотрит по «Паттерсону». С ними даже на свои похороны не успеть.

- Хорошие часы, - сдержанно сказал Хирано, радуясь, что покраснел от быстрой ходьбы и теперь не в силах покраснеть еще сильнее, - Просто надо не забывать подводить время от времени.

- Ну-ну. Они тебе реквием в полночь не читают, часом?

Хирано, заготовивший уже резкую отповедь, сумел сдержать обидные слова, сообразив, что Кириак вовсе не собирается его обидеть, просто устал от долгого ожидания. Кириак всегда нервничал, когда приходилось долго и бесцельно ждать – такая уж натура. В противоположность ему, Сато улыбался, улыбка на его пухлом лице напоминала писаный яркими красками логотип какой-нибудь сети ресторанов быстрого питания, такой же позитивный и лучащийся счастьем.

Полное имя Сато звучало как «Сельскохозяйственные аграрные товары Остермаха» - и одного только этого хватило бы, чтоб сделать любого человека на его месте мнительным и нелюдимым меланхоликом. Но только не Сато. Запас жизненной бодрости в нем был неиссякаем и, глядя, как суетливо этот толстячок подпрыгивает и переминается с ноги на ногу, торопясь вставить слово, Хирано подумал, что когда-нибудь тот наверняка станет лицом какой-нибудь известной торговой марки. Но, конечно, не имеющей отношения к сельскому хозяйству. Скорее всего – энергетические батончики «Квики-Квик» или химические аккумуляторы «Аргус».

- Привет, Хиро! – радостно крикнул Сато, размахивая рукой, - А мы тебя уже почти полчаса ждем! Договаривались же после уроков. Мы уже скучать стали. Кстати, а вы знаете, что в овсяных хлопьях «Мангус и Мангус» на тридцать процентов больше углеводов, чем во всех прочих?

Этот инфиз был до того поспешен и по-детски безграмотен, что Хирано и Кириак даже переглянулись, забыв про проскочившую было между ними колючую искру. Сато всегда был дилетантом в инфизе, и всякий раз лишь подтверждал это. С другой стороны, ему было лишь пятнадцать и право заключать контракты с корпорациями он получил четыре месяца назад. Достаточно небольшой срок, чтоб успеть отточить технику инфиза – настоящего правильного инфиза, который можно, небрежно улыбаясь, запустить мимоходом, как и полагается мастеру. Хиро и Кириаку должно было исполниться шестнадцать через пару месяцев и они считали себя достаточно подкованным в этом вопросе. По крайней мере, достаточно, чтоб не заключать контракта с «Мангусом и Мангусом». Пусть они платят по три скудо в день, это того не стоит, потом насмешек не оберешься. На тридцать процентов больше углеводов!.. Нет, человек с головой на плечах никогда не возьмется за овсяные хлопья. На худой конец можно сговориться с производителем шоколадной пасты «Чокси» - платят они мало, но хотя бы не требуют этих идиотских слоганов.


У самого Хирано было два контракта – с крекерами «Конго» и дезодорантом «Южное море», и втайне он ими гордился. Конечно, «Конго» готово заключить контракт с любым, лишь бы ему исполнилось пятнадцать, даже на лицо могут не посмотреть. Но быть инфиз-партнером «Южного моря» считалось достаточно престижно, по крайней мере, в их школе. «Южное море» сотрудничало с капитанами футбольных команд, бегунами, классными старостами и велосипедистами. И мысль о том, что его скуластое монголоидное лицо с нелепо оттопыренными ушами и острым подбородком, могло показаться представителям «Южного моря» симпатичным и заслуживающим внимания, грела душу.

Конечно, были и другие варианты. Хирано потратил две недели, выбирая оптимальные для себя и избегая соблазнов, об опасности которых его предупреждала интуиция. Например, он едва не заключил контракт с производителем контрацептивных средств «КондоМаксимум». Когда тебе только-только стукнуло пятнадцать, на некоторые вещи смотришь иначе. Особенно если нет никакого опыта в инфизе. Один парень из смежного класса по имени Гильермо, заключил контракт с «КондоМаксимум» и с тех пор стал самым несчастным человеком в школе. Контракт оказался трехлетним, но судя по потухшему взгляду Гильермо, через три года от него останется разве что человекоподобная мумия. Дважды в день он вынужден был рассказывать своим собеседникам про «особые ребристые» и «милую землянику». Так ли он представлял себе очарование запретного плода, когда изучал ровные параграфы контракта?.. Сперва каждое его выступление оборачивалось спектаклем – вокруг него собирались хихикающие старшеклассники и сгорающему от стыда Гильермо приходилось бормотать свои инфиз-речевки, заикаясь и проглатывая слова. Через полгода это развлечение всем надоело – и Гильермо на переменах слонялся тенью по школьному саду, подбираясь к тем, кто вовремя не успел его заметить и сбежать. Но стоило ему лишь открыть рот, чтобы с монотонностью торгового автомата объявить о новой цене на «запретную свежесть», слушатели бежали от него, как от огня. Нет, Хирано очень серьезно относился к своим контрактам.

- Никогда не выпаливай так сразу, - поучал тем временем смущенного Сато Кириак, - На тридцать процентов больше углеводов!.. Подумать только! Ты что, на Марсе живешь? Ты знаешь, что вот это такое, а, сельскохозяйственный ты наш? Вот это, у тебя под кожей, на шее?

- Миниатюрные беспроводные микрофоны, - пробормотал сконфуженный Сато.

- И что же они делают?

- Передают мой голос…

- Правильно, - сказал Кириак с интонацией учителя, безмерно уставшего, но получившего от ученика нужный ответ, - Они транслируют твой голос в базу твоего инфиз-партнера. Где стоят большие мощные компьютеры. Да, даже больше и мощнее тех, которые только завтра можно будет купить на втором этаже торгового центра «Титан» с двадцатипроцентной скидкой. При произнесении кодовых словосочетаний из твоих инфиз-речевок они активизируются и записывают твой голос. А потом специалисты по маркетингу оценивают качество твоей инфиз-услуги. Понял? То есть смотрят, насколько подходили твои слова под контекст беседы, с какой интонацией были произнесены, какая реакция собеседников последовала. Никому не нужен инфиз, который ты обрушиваешь собеседнику на голову без предупреждения. Здравствуйте, я Сато, кушайте полезные и вкусные хлопья «Мангус и Мангус!»… Нет. Инфиз должен быть уместен в разговоре, въезжаешь? Если будешь барабанить его так, тебе по контракту урежут выплаты. И с тобой не захочет никто связываться из серьезных компаний.

- Хватит его допекать, Кири! – вдруг сказала Лина, - Можно подумать, сами уже взрослые. Слушать тошно. Мы гулять собрались, помните? Так что пошли, пока погода не испортилась.

Хирано взглянул на Лину. Она всегда выглядела хорошенькой, но сегодня ее лицо словно инфизило «Цветы Пальмиры», до того гармонировало со свежераспустившейся туберозой на парковых клумбах. Оно выглядело мягким и таким же беззащитным. Хирано даже показалось, что если подойти поближе, можно ощутить исходящий от него, легкий и едва уловимый, цветочный аромат. Но проверять этого он, конечно, не стал. Хватит и того, что он набрался смелости пригласить Лину в парк погулять после уроков. То, что она согласилась, до сих пор казалось ему странной ошибкой судьбы.


У Лины не было ни единого известного одноклассникам инфиз-контракта. Это интриговало. Никто и никогда не слышал, чтоб она хвалила сахарные шарики «Мавка» или тональный крем «Вижио Люкс», равно как делилась впечатлениями об автодроме «Крэш» или аква-центре «Посейдон Плюс». Правда, однажды на перемене она, словно забывшись, сказала, что запах дикой вишни в горах похож на медовый, только более терпкий и густой, и от этого запаха особенным образом кружится голова. Если это был инфиз, то весьма непонятный. Кириак считал, что Лина имела в виду парфюмерную линию «Гортензия», а Хирано – гель для душа «Вииз» с экстрактом меда.

- Пошли гулять, - покорно сказал Сато, - Только куда?

- В парк развлечений «Инферно»?

- Хорошо бы, - Хирано мечтательно прищурился, - Но там один только вход – десять скудо. Это вам не детские качели. Что, у кого-то большие деньги завелись?

- Если бы, - вздохнул Кириак.

- А там здорово… - протянул толстяк Сато и, как бы сам себе, пробормотал, - Ребята из класса говорили, там могут инфиз-тату поставить. Одно тату – и катайся весь день. Ох и накататься можно за целый день… Хоть вообще не слезай. И тату маленькое совсем, с монету размером.

Кириак презрительно фыркнул. Даже Лина улыбнулась.

- Совсем дурак? Только полный остолоп себе инфиз-тату ставит. Его же потом ничем не сведешь, всю жизнь так и будешь ходить, как дурак, с логотипом «Инферно» на лбу.

- И вовсе не на лбу! – заартачился Сато, - Его куда угодно ставить можно. Под мышку или еще куда…

- Ну и ставь хоть сорок штук. Нет, порядочные люди с инфиз-тату не связываются. Это совсем уже… деградация, - судя по тому, как небрежно Кириак ввернул это слово, выучил он его только недавно, - Разумный человек выбирает солидные корпорации, которые платят ему по сотне скудо в день, а не позволяет уродовать свое тело.

Во взгляде Лины, устремленном на Кириака, мелькнуло что-то вроде раздражения. И хоть Хирано не понял, к чему именно оно относилось, он счел нужным одернуть зарвавшегося Кириака:

- Ну, ты уж совсем завернул, Кири. Деградация… Настоящая деградация – это инфиз-похороны. Видел?

- Нет, - сказал Кириак, - Стану я еще смотреть такую дрянь.

- А кто специально станет? Я вот видел один раз. В нашем доме старик умер. Совсем уже немощный был, как скелет. И бедный. Так его похоронили в черном лакированном гробу на приличном кладбище. Весь дом посмотреть собрался. В гроб ему положили пачку сладких сухариков «Кранч», согласно его завещанию, потому что только они поддерживали его вкус к жизни последние двадцать лет.

- Ну, ты! – Кириак толкнул Хирано кулаком в плечо, - Хватит тут… Еще эту дрянь слушать.

- Именно так ее и слушают. Я тебе рассказал, причем не нарочно, а к случаю, ты еще кому-то… Думаешь, черный лакированный гроб бесплатно полагается? Держи карман шире. И вообще, если кому-то и стесняться, так это Сато.

Сато покраснел, как умеют краснеть все толстяки – с закатным багрянцем, плывущим по щекам. И Хирано вдруг стало стыдно. Он вспомнил, что родители Сато прежде были преуспевающими биржевыми агентами, но после кризиса сорок шестого года потеряли все свое состояние, очутившись в дырявом бараке вместо кабинета из красного дерева, с порциями белкового концентрата «Грэйт Мэрси», которые бесплатно раздавались беднякам по социальной программе помощи нуждающимся. Мать Сато тогда была беременна им. Они с его отцом были биржевыми агентами, а значит, умели думать наперед. И они подарили Сато жизнь и образование, заключив особенный инфиз-контракт с «Сельскохозяйственным аграрными товарами Остермаха» - каковое название было вписано в метрику о рождении. С тех пор Сато стал ходячей рекламой – без права сменить имя в течение всей жизни. Кто-то на его месте не выдержал бы подобного – и съел бы полбанки крысиного яда «Уайлд Бист», переселившись в лучший мир и оставив в этом могильную плиту, больше напоминавшую скромную рекламную вывеску. Но некоторые толстяки обладают умением идти по жизни, не глядя себе под ноги.

- Можно в кино пойти, - немного мечтательно сказала Лина, когда неловкая пауза наконец закончилась.


Они шли по аллее парка, усыпанной желтыми и белыми цветами, разглядывая бесчисленные павильоны, ларьки, магазинчики и кофейни. Парк предоставлял отдыхающим развлечение на любой вкус, был здесь и кинотеатр – большая темно-синяя будка. Хирано взглянул на афишу и поморщился. На этой неделе давали «Гнев золотого дракона», который он уже видел. Фильм был хороший, но второй раз смотреть его не хотелось.

- Ерунда, - сказал он вслух, - Фильм для детей. Кибернетический дракон крадет из музея последнюю уцелевшую в мире пачку чипсов «Саратогосские особые с перцем». Ну и оказывается, что в их идеальном составе есть абсолютно все витамины и минеральные вещества, необходимые человеку, поэтому на их основе можно создать планетарную машину-уничтожитель, поэтому частный детектив…

- А кто победил-то? – поинтересовался Кириак без энтузиазма.

- Детектив. У него был пистолет «Штайр Кольт», в котором на два патрона больше, чем в обычном револьвере…

- Понял. К черту их.

- К черту.

- Я недавно видела фильм, - сказала вдруг Лина, - Только не в кинотеатре. Старый совсем, на диске. Нашла у родителей. Про одного датского принца, который жил в древности…

- Что значит «датский»? – спросил Сато.

- Наверно, толстый, как ты, - буркнул Кириак, - Что, не помнишь «Датские колбаски Хоникера»? Большие такие.

- Дания - это часть бывшей Европы, - сказала Лина и, хоть ее голос по громкости уступал и Сато и Кириаку, они вдруг замолчали, точно пристыженные, - В общем, у этого принца умер отец, король датский. Его отравил любовник матери, когда тот спал. Призрак мертвого отца приходит к принцу и завещает ему отомстить убийце… А потом любовник его матери угощает их отравленным вином, и его мать погибает сразу, а он потом, но перед этим успев заколоть убийцу своего отца…

- Примитив, - Кириак даже не пытался скрыть презрение, - Кто там инфиз-спонсор? Противопохмельные таблетки «Алко-Зель»? Хотя, может и «Вдова Клико». У них слоган – "Настоящее вино производим только мы". По контексту подходит.

- Скорее, спиритический центр «Мадам Бьянка», - не согласился Хирано.

- Не было там никакого спонсора, - резко сказала Лина, - Тогда таких вещей не существовало.

- Как это – не было? А как они фильм тогда снимали? На какие деньги? Им скудо что, с неба падали?

- Тогда все было иначе, Хиро. Не такое, как сейчас. Ну или очень не похожее. Помните уроки истории у мисс Марты?

- У Тощей Коровы? – рассмеялся Кириак.

Мисс Марта, которая вела у них историю в прошлом году, никогда не отличалась сообразительностью, несмотря на свой возраст. Иначе она, конечно, не стала бы заключать необдуманный инфиз-контракт с сетью вегетерианских ресторанов «Гоувин». И если мини-лекции о пользе натуральной пищи еще были уместны, естественно и незаметно вписываясь в те монотонные сорокаминутные речи, которые она бормотала без всякого выражения в классе, другие условия оказались менее безобидны. Должно быть, она невнимательно читала инфиз-контракт и не заметила пункта, вставленного туда шустрыми маркетологами из «Гоувина». Этот пункт обязывал ее вести вегетарианский образ жизни на протяжении всего срока договора. Через год мисс Марта уже была невероятно худой, бледной и еще более меланхоличной, так что прозвище Тощая Корова, в сочетании с ее неприятным тягучим голосом уставшего жвачного животного, пришлось как нельзя впору.

- Да, у нее. История двадцать первого века, Большая реформация и Рекламный кризис пятьдесят пятого года. Ну, помните?

Хирано неинтересно было слушать про историю, он отвлекся на телевизор, работающий в прохладной и душной глубине какого-то ресторана. На большом плазменном экране полыхали желтые разрывы, обрамленные струящейся серой кисеей – судя по всему, армия обрабатывала укрывшихся в Кордильерах мятежников тяжелыми термобарическими бомбами. Потом разрывы исчезли, вместо них появился человек в военной форме, хорошо выбритый, со вспотевшим лицом.

- Ситуация остается сложная, - быстро говорил он в невидимую камеру, то и дело испуганно кося глазом куда-то вдаль, - Хорошо организованные силы… Упорное сопротивление… По неподтвержденным данным… составили около… Но уже можно сказать, что операция увенчалась успехом, который осталось лишь закрепить. Спасибо нашим ребятам, которые самоотверженно выжигали эту заразу, ну и, конечно, нашему новому оружию – крупнокалиберным гаубицам «Смерч-2М» и новым ударным вертолетам «Пиранья». Мы очень довольны ими. Кстати, насколько я знаю, в ближайший месяц производитель собирается презентовать новую двухместную модификацию «Пираньи», оснащенную для боя в плохих метео-условиях и…


Оказывается, пока он отвлекся, Лина что-то рассказывала – и Хирано не сразу сообразил, о чем это она. Пришлось сделать вид, что он внимательно прислушивается.

- … все это называлось рекламой. Навязчивая информация, которой был захламлен каждый город и от которой нельзя было продохнуть. Уродливые афиши, транспаранты, объявления, щиты… Везде была реклама. По телевизору и в интернете тоже. Куда бы человек не пошел, его разум без его согласия буквально заваливался излишней информацией, зачастую отвратительно поданной. Домов не было видно за рекламными вывесками, и даже на своей одежде люди носили рекламные знаки.

Кириан присвистнул. Даже он не мог представить, кто в трезвом рассудке станет добровольно и бесплатно распространять на себе чью-то информацию. Инфиз-тату – другое дело, ты его ставишь на всю жизнь, но при этом и получаешь сполна, ведь корпорация фактически пожизненно арендует кусок площади твоего тела.

- Паршивое же было время.

- Люди задыхались от рекламы, - продолжала Лина, точно и не слыша его, - Это было как огромное море, которое готово было поглотить цивилизацию. Реклама сыпалась в почтовые ящики, гремела по радио, постоянно пугала, сбивала с толку, откровенно лгала или обещала. Люди начали терять разум в этой бездне лживой информации, которой не могли ничего противопоставить.

«Дословно она, что ли, лекцию заучила?» - с досадой подумал Хирано, разглядывая ее аккуратное розовое ухо, похожее на внутренности причудливого коралла. Ему нестерпимо хотелось оказаться поближе к Лине, положить ладонь на упругое плечо, уткнуться носом в ее густые каштановые волосы. И просто постоять так, забыв обо всем. Но Лина, кажется, его не замечала – вся ушла в рассказ.

- Десятки миллионов человек разорились, поверив рекламе. И сотни миллионов погубили свое здоровье, питаясь тем, чем советовала питаться реклама, или используя рекламируемые лекарства. Фактически, реклама стала мифологией двадцать первого века. А для некоторых – и религией.

- Церковники мало платят, - сказал Сато, задыхаясь от быстрой ходьбы, - И у них пожизненный инфиз-контракт. Пусть других дураков ищут…

- Религии потеряли свою нишу – постоянная научно-техническая революция избавила богов от их могущества, объяснив все процессы, которые происходят в атомах и клетках. Боги больше ничего не могли обещать, ни вечной жизни, ни счастья, ни справедливости. А реклама могла.  Она постоянно обещала, а людям свойственно тянуться к тому, кто обещает, пусть даже раз за разом оказывается, что обещания эти пусты и никчемны. Когда-то люди верили в Иисуса, Магомета и этого… Хаббарда. Потом они стали верить в то, что пирожные «Тикко» содержат лишь двенадцать калорий, а йогурт «Ниссимо» полезен для микрофлоры желудка. Понимаете? Реклама заставила их поверить в это, а вера – понятие, которое нельзя выразить в числовых показателях, оттого любая вера категорична по своей сути и одинакова. Раньше люди верили в жизнь после смерти, потом они стали верить в надежную автомобильную страховку. Вот в чем дело.

- Мрак, - кивнул Хирано, хоть ничего и не понял. Ему просто хотелось подольше идти рядом с Линой, ощущая близость ее теплого плеча, и подольше слушать этот убаюкивающий голос, скользящий в воздухе невесомой летней паутинкой. «Паттерсон и сыновья», траурным черно-золотым браслетом висящие у него на запястье, показывали, что прошел уже час. Не иначе, опять вперед убежали…

- А потом был большой рекламный кризис, когда многие люди сошли с ума или погибли. Полное перенасыщение вплоть до утраты связи с реальностью. И стало понятно, что дальше так продолжаться не может. Экстренным декретом Объединенной Евразии реклама была запрещена. Полностью, в любом ее проявлении. Любые уличные листовки, телевизионные ролики, интернет-баннеры, газетные объявления, рекламные каталоги и прочее. Никакой больше рекламы. Никто не имеет права вторгаться в информационную среду общества для личной выгоды. Все рекламные агентства закрылись.

- И появился инфиз, - сказал Сато, страшно гордый собой, - Правда, Лин?

- Да. Инфиз – информационное извещение. Реклама оказалась под запретом, но нельзя же запретить людям обмениваться личной информацией – это противоречит основным человеческим правам и свободам. Инфиз быстро стал популярен. В нем нет лживых актеров, нанимаемых рекламными агентствами, чтобы обманывать простых людей, он не отбирает себе газетные полосы и часы телевещания. Он есть, но он стал частью информационного фона, не пытаясь более подмять его под себя.

- Ты говоришь точь-в-точь как Худая Корова, - заметил Кириак.

- Это и есть ее лекция, почти дословно. У меня хорошая память…

- Один старшеклассник из Нью-Дели заключил инфиз-контракт с кондитерской фабрикой «Свит Найтс», - затараторил Сато, дождавшись паузы, - И он обязан был съедать по двадцать шоколадных пирожных в день…

- Старая сказка, - оборвал его Хирано, - Через неделю он их видеть не мог, а потом просто не смог в себя впихнуть – и кондитерская фабрика отобрала у него дом за неустойку. Только это было в Вене.

- Кстати, перекусить было бы неплохо, - сказал Кириак.

- Можно купить крекеры «Конго», - ответил ему Хирано безразличным тоном, - Конечно, это не лучшее, что я ел, но они довольно питательны и, кроме того, в них есть кусочки жареного лука.


Кириак украдкой показал ему большой палец, мол, неплохо синфизил. Хирано подмигнул в ответ.

Если хочешь зарабатывать в старших классах хотя бы десять скудо в день, надо внимательно относиться к своим инфиз-контрактам. Хирано всегда был внимателен и сосредоточен. Может, поэтому Лина и согласилась на его предложение погулять в парке. Он должен был четырежды в день упоминать про крекеры «Конго» и трижды – про дезодорант «Южное море». Где-то, может, на другом конце планеты, невидимые люди слушают его голос и оценивают, насколько проникновенно и искренне он говорит. Где-то щелкают невидимые счеты, начисляющие ему скудо. Семь инфиз-объявлений в день – мелочевка, но совсем неплохо для того, кто начал неполный год назад. У взрослых ставка куда выше. Иногда бывает под сотню инфизов. А какие-нибудь богачи могут в день пускать до полутысячи инфизов. Тут не просто личные качества нужны, а настоящий талант. Ведь каждый инфиз должен быть не просто брошен, небрежно, как камень в лужу, а аккуратнейшим образом вплетен в нить беседы, он должен стать частью того самого информационного фона, о котором говорила Лина.


Он вдруг вспомнил своего старшего брата, который умер, когда Хирано было пять лет. Точнее, вспомнил даже не самого брата, а сочетание запахов в больничной палате, где он его навещал. Острые запахи пота и мочи настолько слились с пронзительными больничными ароматами, что уже не существовали по раздельности. Словно тощий, как скелет, человек, лежащий на койке, потел чистыми химикалиями.


У брата было много инфиз-обязательств. И он до последней минуты пытался их выполнять. Ему нужны были деньги на операции, следовавшие одна за другой, и лекарства. Он лежал в дешевой одиночной палате, Хирано с родителями навещал его не чаще раза в неделю, все остальное время он почти не видел людей, не считая деловитых медсестер с капельницами, которые были плохими слушателями. Поэтому весь инфиз-шквал доставался Хирано.

- Помни, что котлеты «Скоттиш-Биф» сделаны из натуральной говядины, они нужны растущему организму… - шептал брат, из-под восковых век которого в лицо Хирано смотрели мертвые влажные глаза, - А если в твоем компьютере завелся вирус, доверяй это специалистам, обращайся только к «Профессору Спайдеру». Кожаная обувь любит заботу, поэтому для нее нет ничего лучше крема «Соломондэр». Он предохранит ее от влаги и царапин…


Ничего больше брат сказать не успевал, его трепещущий голос извергал на их головы очередную порцию инфиза – и бессильно обрывался, закончив. Его предсмертными словами были рекомендации использовать для автомобиля только антифриз «Рэдикал».


- Что?.. – встрепенулся Хирано.

Оказалось, Кириак трусит его за плечо.

- Замечтался, Хиро? Я говорю, пора нам с Сато. Уходим. Твой «Паттерсон» что, опять не в форме? Вечер уж скоро. Ты с нами?

Хирано взглянул на Лину.

- Я еще немножко погуляю, - сказала она тихо.

- Я тогда тоже пройдусь, - сказал он, храбрясь, - Идите без меня, ребята.

- Ну… пойдем, что ли, - Кириак как-то нерешительно повернулся, - Кстати, чисто между нами, брюки «Джентльменс Виш» - просто супер-класс. Купил и с тех пор доволен. Очень рекомендую.

- Буду иметь в виду.

- И попробуй хлопья «Мангус и Мангус!» - забормотал Сато, не глядя на них, - Ведь они вкусны, а кроме того, в них на тридцать процентов…

Показать полностью
42

"Товарищ комиссар"

"Товарищ комиссар" (2/2)


Узнав, что пленники стали союзниками, сержанты Курченко и Лацин начали вытаскивать экипаж поверженного гиганта с бОльшим тактом, уже не тыча в лицо стволами «ППШ». Конечно, особо вежливо у них все равно не получилось, но дипломатический конфликт удалось немного сгладить. Вскоре возле гусеницы уже выстроились шестеро американских танкистов.

«Не отличить от наших, - подумал лейтенант Шевченко, разглядывая их, - Морды такие же закопченные, комбезы потрепанные… А еще говорят, комфортно у них в танках, как в «Форде» каком…»


- Извините, - сказал он офицеру в большой малиновой фуражке, искренне надеясь, что широкая улыбка и виноватый вид помогут преодолеть языковой барьер, - Ошибка вышла. Сами виноваты, вообще-то. Катаетесь тут в тумане, как у себя по этому… Пикадилли. А тут война. Скажите спасибо, что болванкой вас угостили, и целы все… Могли и сжечь к черту. Ах, неудобно как… Ни бельмеса же не понимает интурист проклятый. И, главное, политика. Классовый товарищ, а тут такое, можно сказать, социальное неравенство…


Как выяснилось, за социальное неравенство лейтенант Шевченко волновался зря. Потому что «классовый товарищ», крякнув, сноровисто треснул его небольшим, но очень увесистым кулаком в подбородок, да так, что искры на несколько секунд разогнали плотный туман лучше плеяды осветительных ракет.


Лейтенант Шевченко пошатнулся, но не упал. Спасибо хорошей подготовке и прочной, как у всех танкистов, голове.


- Все, теперь честно. Мир! Каждый по роже получил.


Американский комиссар хоть и выглядел разъяренным настолько, что, казалось, способен сожрать танк целиком, быстро остыл. По крайней мере, в драку больше не лез и за пистолет не хватался. Поправив малиновую фуражку с орлом, разразился быстрой и резкой речью, в которой мехвод Михальчук разбирал отдельные английские корни, а лейтенант Шевченко не разбирал ничего.


- Еретики… Что-то про еретиков бормочет, товарищ командир… Ругается, будто.


- Какие еще еретики? А! - лейтенант Шевченко хлопнул себя по лбу, едва не сбив наземь шлемофон, - У них же там, за океаном, клерикальное мракобесие. Папа Римский, опять же. Вот он нас антихристами и клянет, как большевиков при старом режиме… Ну-ну, товарищ, не бузи. Сказано же – ошибка вышла. И вообще, хотел бы я знать, как этих американцев сюда занесло. Ротный говорил, они в полутора тысячах километров от нас. Может, передовой дозор, в тумане заплутал… Ну, Михась, переводи, что он там дальше несет.


- Не понять, товарищ командир. Отдельные слова понимаю, а вместе – никак. А, хаос.


- Что – хаос? – не понял лейтенант Шевченко.


- Про хаос какой-то чесать пошел. Повторяет постоянно.


- Хаос… Хаос… Ах ты ж, это он про фашистов!


- Ну да?


- Как по писаному. Помнишь, что политрук Мальцев третьего дня говорил?.. Фашистская, говорил, военная машина несет на наши земли смерть и хаос. И этот хаос, товарищи бойцы, мы призваны остановить, встать на его пути неприступной стеной, бить немецкого гада винтовкой, гранатой и…


- А, помню. И в самом деле, похоже, будто.


- Все комиссары на одном языке, видно болтают, - лейтенант Шевченко повернулся к терпеливо ждущему американцу и четко, усиливая жестами искренность, произнес, - Хаос – фу! Нельзя хаос! Гитлер капут!


Он даже сплюнул для красноречивости. Американца это отчего-то проняло – вдруг улыбнулся, хотя на его скуластом бледном лице улыбка выглядела странно, как полотно художника Шишкина на танковой броне.


«Дошло до дурака, что одно дело делаем, - с облегчением понял лейтенант Шевченко, - Уже легче. Все-таки свой брат, боец, хоть и американец».


- Извини за танк, товарищ, - лейтенант ткнул пальцем в лениво дымящийся стальной корабль, - Сам понимаешь…


- А? – комиссар явно не понял смысла сказанных слов, но когда речь коснулась его танка, отрывисто произнес, - Леман-Русс!


- «Танк это французский, русак», - складно перевел Михальчук.


- Допустим, не русак, а хохол… А с чего это танк французский?


- Леман же. Есть, говорят, такое местечко во Франции, - пояснил мехвод, - Вот и выходит, что французская у них машина.


- А, ну понятно. Французы им, значит, свой хлам списывают. Так и думал…


Американский комиссар вновь произнес что-то непонятное, резкое. Но в этот раз помедленнее, ждал, когда Михальчик переведет.


- Это… - мехвод почесал в затылке, - Спрашивает, товарищ командир. Мол, не гвардия ли? Не Вальхальцы ли?


Лейтенант Шевченко просиял.


- Эк он, черт такой, сразу просек-то, а? Скажи ему, мол, да, гвардия. Семьдесят четвертая гвардейская стрелковая дивизия. Она же в девичестве – сорок пятая, только правильно говорить не Вальхальская, а Волынская.


Михальчук попытался перевести, но американский комиссар его не понял. Кажется, и сам мехвод себя тоже не понял.


Экипаж подбитого танка тем временем не мешкая принялся за полевой ремонт. Слаженно у них это выходило, быстро. Сняли опоясывающую корпус гусеницу, взялись за катки, открыли крышку моторного отделения… Пожалуй, если болванка «ИС»а не натворила дел, у американцев даже был шанс уйти своим ходом.


Комиссар тем временем перешел на новый уровень общения – называл какие-то имена, после некоторых плевал на землю. Получалось доходчиво, но как-то странно, по большей части оттого, что имена сплошь были незнакомые:


- Хорус! Тьфу! Фуллгрим! Тьфу! Агрон! Тьфу! Хаос! Хаос! Альфарий! Тьфу! Кёрз!..


- Наверно, генералы немецкие, - пояснил Михальчук, - Бес его знает… На нашем фронте про таких не слыхал. Но про хаос, это он верно все подметил, конечно.


Закончив плеваться, комиссар перешел к следующему списку, читая его почтительно и даже благоговейно:


- Робаут Жиллиман! Феррус Манус!


Михальчук скривился, а лейтенант Шевченко, послушав, вдруг рассмеялся.


- Это же он про нас! – пояснил он ничего не понимающему экипажу, - Послушайте сами. Робаут Жиллиман – это ж он Жукова так! Робаут – это по-ихнему Роберт, Георгий, то есть. Натурально, Жуков Георгий Константинович. А Манус – это, наверно, он Малиновского помянул. Это язык у них такой дурацкий, вот и перевирает… Все правильно, товарищ комиссар! Это наши маршалы, которых мы чтим и уважаем как сознательные бойцы Красной Армии.


- Лев Эль-Джонсон!..


- А вот это ты зря, - расстроился лейтенант Шевченко, - По политической части есть еще у вас пробелы. Лев-то он – Лев Давыдович, а фамилия его – Троцкий. Может, у вас там в Мексике его Эль-Джонсон и прозвали, а у нас он Троцкий, предатель и подлец…


Комиссар не очень-то понял про Троцкого, но главное – общение было налажено. Дальше пошло глаже, хоть и не без затруднений. Благодаря старанию мехвода, а также жестам и гримасам переговаривающихся сторон, скоро этот процесс уже можно было назвать хоть сколько-нибудь осмысленным общением.


- Хаос! Кхорн! Кровь!.. – переводил Михальчук.


- Да, проклятый Кох много у нас крови выпил, - кивал лейтенант Шевченко, - Это он верно говорит.


- Эльдар! Зло!


- Ну, тут ничего не понимаю. Есть у меня во взводе Эльдар один, Джавадзаде фамилия, хороший малый, из Азербайджана…


Иногда, когда общение пробуксовывало, комиссар вытаскивал из планшета блокнот и старательно и рисовал в нем картинки. Картинки тоже были странные – держать в руке саблю американцу явно было привычнее, чем карандаш. Когда лейтенант Шевченко жестами и гримасами изобразил ему войска СС, комиссар изобразил в блокноте ряд харь самого жуткого вида, при взгляде на которых сплюнуть захотелось даже советским танкистам. Хари были чудовищные, лишь отдаленно напоминающие людские. В их жутких оскалах топорщились длинные клыки, из голов торчали рога, а в когтистых лапах они сжимали непривычное оружие… Лейтенант Шевченко понимающе кивал – он видел карикатуры на гитлеровцев в газете «Красный воин», где они изображались схожим образом, и ничего необычного в это не замечал. Знать, нагорело и у американцев…


Под конец комиссар намалевал что-то еще более чудное. Долго старался, едва не высовывая язык, и нарисовал-таки – фигуру сидящего человека. Пропорции у человека были от Адама, богатырские, а лик прямо-таки светился. А еще он был неразрывно связан со своим стулом или, если учитывать массивность и роскошь, троном, пучком проводов. Странная вышла картинка. Судя по тому, с каким чувством комиссар указал на нее и прижал к груди оба кулака, этот субъект заслуживал самого искреннего уважения и почитания.


- Не пойму, кто это, - нахмурился лейтенант Шевченко, разглядывая сидящего, - но нарисовано с чувством.


- Рузвельт, - неожиданно сказал сержант Лацин, обычно молчаливый, - Президент американский. Он же парализованный, к стулу прикован.


Это все объясняло.


- Хороший человек, - уважительно сказал лейтенант Шевченко, - И тоже прижал кулаки к груди, - Хотя и буржуй порядочный, между нами…


Американский комиссар в ответ состроил мрачно-торжественное лицо и изобразил мертвеца, после чего сам себе козырнул. Лейтенант Шевченко эту пантомиму встретил без энтузиазма.


- Нет у вас, товарищ комиссар, понимания нашей советской истории. Это правда, что Владимир Ильич умер, и он – величайший человек из всех, живших на свете. Но это совершенно не значит, что мы подчиняемся мертвецу, мы лишь в некотором роде чтим его заветы и строим коммунистическое будущее… Меньше слушайте буржуазную пропаганду!


- Ехать бы нам… - сказал Михальчук нерешительно, - Смотрите, туман как будто расходится. Да и американские товарищи свою колымагу уже починили.


И в самом деле, подбитый танк, хоть и зиял внушительной дырой в корме, уже рычал двигателем. Быстро управились. Ну, теперь не пропадут. Доползут как-нибудь до своих.


Американский комиссар, выслушав доклад подчиненных, стал собираться. Поправил фуражку, положил руку на свою странную саблю. Было видно, что он торопится к своим. Лейтенант Шевченко отлично его понимал, он и сам собирался возвращаться к роте, благо проклятый туман, несколько часов висевший вокруг густыми клубами, стал редеть, размываться, таять…


- До встречи, товарищ комиссар, - он пожал протянутую ему руку и улыбнулся, - Я вот что думаю. Мы с вами разные, да выходит, что дело одно делаем. Бьем фашистского гада в хвост и гриву, мир от него спасаем… У вас своя форма, у нас своя. Да и какая разница? Важно же то, что внутри, - он прижал кулак к сердцу, - а не снаружи. Может, свидимся с вами вскоре – в городе Берлине, а может, никогда не свидимся. Жизнь солдатская коротка, товарищи… Да ведь не километрами же ее мерить. Главное – то, что эту самую солдатскую жизнь мы можем возложить на алтарь подвига. Вот что главное и основное. Вот это умение заслонить грудью мир, сберечь его, и есть то, что делает нас людьми, вне зависимости от того, какая форма на нас надета и на каком языке мы говорим. Так ведь? Поэтому мы, люди, всегда поймем друг друга, даже если встретимся случайно и странно. Потому, что такие уж мы, настоящие люди…


Получилось сумбурно, скомкано и, как заметил бы политрук Мальцев, социально-неграмотно. Но других слов в эту минуту лейтенант Шевченко отчего-то не смог найти.


Американский комиссар едва ли понял что-то в этой импровизированной речи, но все равно тепло улыбнулся, даже лицо на миг стало не таким бледным и острым. Он махнул рукой на прощанье, поправил саблю – и вот уже легко заскочил в чрево своего стального корабля, звякнув тяжелым люком. Старый танк, изборожденный тысячами снарядов и осколков, медленно развернулся и пополз куда-то в туман. Через минуту был слышен лишь лязг гусениц и натужное гудение мотора, через две не осталось вовсе никаких следов его присутствия.


- Поедем, Михасик. Вези нас домой. Навоевались на сегодня. Главное, чтоб в роте не узнали, а то позору не оберемся. Встретили единственного союзника на тысячу километров в округе – и того чуть не прихлопнули. Ну, вези…



В роту они добрались как раз к обеду. Осточертевший туман пропал быстро, словно сдуло его, и вот уже открылась знакомая балка, которую они тщетно искали столько времени. Довольно порыкивая, «ИС» шел домой, подминая молодые деревца и потряхивая в своих горячих стальных внутренностях четырех человек. Рация, заработавшая еще на подходе, сообщила, что можно не спешить – никакого ДОТа разведчики на самом деле не нашли. Перестраховщики, чтоб их…


После ужина лейтенант Шевченко забрался под свою плащ-палатку, чтобы полежать немного перед сном. Небо этой ночью было удивительно звездное, не хотелось закрывать его пологом палатки. Звезды горели ярко и празднично, как вырезанные из фольги снежинки на детском утреннике. Эти снежинки образовывали в небесной темноте узоры, которые невозможно было прочесть человеческим глазом - слишком уж сложны. Но все равно, дух перехватывало от подобной красоты.


В свет далеких светил лейтенант Шевченко не верил.


«Не может быть, чтоб там была такая уйма планет, как говорят, - сонно думал он, чувствуя, как смыкаются сами собой веки, - Ведь получится, что на каких-то из этих планет тоже идут войны, как у нас. И воюют там какие-нибудь инопланетники, точь-в-точь похожие на нас. И тоже сейчас, выбравшись от горящего танка, думают, что только они – самые-самые настоящие люди…»


Под полночь заявился ротный, капитан Рыбинский. Осторожно остановился рядом.


- Шевченко… Спишь?


- Умхуу, трищ… командир.


- Ну спи, боец, - капитан Рыбинский улыбнулся где-то среди звезд, в ночной темноте, - Я вот что спросить хотел… Правду говорят, вы сегодня американца встретили?


- Так точно, встретили. Своими глазами видел, даже болтали немножко.


- Ну и ну. А говорили – полторы тысячи километров… Вот тебе и полторы… Фантастика!


- Не фантастика, товарищ капитан, - пробормотал сонный лейтенант Шевченко, - А самая настоящая социалистическая быль.


- Ну, спи, спи. Завтра расскажешь.


Подчинившись приказу, лейтенант Шевченко мгновенно заснул. И всю ночь видел сон про то, как он, вооружившись удочкой, ловит в знакомом пруду хитрую, ловкую и сильную плотву…

Показать полностью
34

"Товарищ комиссар"

"Товарищ комиссар" (1/2)


В молочном киселе тумана танк шел вперед неохотно, медленно. Подвывая двигателем, он мягко полз сквозь густую завесу, в которой – лейтенант Шевченко готов был поклясться в этом – давным-давно растворился весь окружающий мир. Невозможно было представить, что в этой треклятой молочной гуще может существовать хоть что-то, кроме неверных теней и жирных клубящихся разводов. Что бывают где-то города, люди, дороги. Что идет где-то война и ползут в сотнях километров от них другие бронированные коробки на гусеницах, а внутри у них – такие же вымотанные люди в потрепанной военной форме…


Казалось, весь мир стал бездонным блюдом аморфного тумана, и только танк лейтенанта Шевченко – единственная вещественная его часть. И часть явно лишняя, заблудившаяся.


Танк сердился, ворчал дизелем, прокладывая невидимую тропу в этом кромешном киселе. Созданный для обжигающей схватки, для грохота боя, он не понимал, как здесь оказался и монотонно клял свой экипаж утробным механическим голосом. В голосе этом, состоящем из гула, хрипа и скрежета, чувствовалась обида большого и сильного существа.


- Ну едь ты, едь, старичок, - говорил ему время от времени лейтенант Шевченко, отчего-то чувствовавший вину перед танком, - Разворчался тут, малой… Твое дело простое, езжай себе вперед. Вот встретим фашиста, будет тебе работа. А пока едь себе.


Иногда, чтобы танку было легче, лейтенант Шевченко шутя пинал сапогом мягкую ватную спину мехвода:


- Михасик, зараза! Куда нас завел, сукин сын? Трактор колхозный тебе водить, а не «Иосифа Сталина». Вредитель фашистский…


- Бр-бр-бр-бр! - сердито и обижено отвечал снизу сержант Михальчук, перемазанный в масле и раскрасневшийся, - Это тут не я виноват, трищ лейтенант! Я как надо шел! По балочке и вниз, а потом налево. География тут дурная. Туман этот… Ни зги не видать, ни одного ориентира… Как в чан с манной кашей нырнули…


- География у него виновата! Трибунал по тебе плачет, вредитель! Какой приказ был? Приказ помнишь?


Приказ был прост, едва ли забудешь.


Дойти до расположения разведвзвода соседей за речкой. Разведчики вроде нашли пулеметный ДОТ немцев, но сами пока не уверены, просят подстраховать. Усилить разведвзвод танком, прикрыть броней. ДОТ, если таковой обнаружится, раскатать и выжечь. Вернуться своим ходом в расположение своей роты.


Приказ этот капитан Рыбинский довел до своих подчиненных кратко и веско, поглаживая коричневым пальцем карту. Приказ ерундовый, тем более, что и ДОТа наверняка там нет, просто психуют разведчики. Фашисты откатились отсюда с такой скоростью, что портки теряли, какие уж тут ДОТы… И танков нет, ни «Тигров», ни «Пантер», ни даже самой завалящей самоходки. Все, что могло двигаться, давно ушло – прочь от страшного артиллерийского гула и звенящих танковых клиньев.


Не приказ, словом, а легкая прогулка. Прокатиться километров десять, посидеть в сладко пахнущем осеннем подлеске, наскоро перекусить, да вернуться обратно – как раз к ужину и поспеешь. Вот тебе и прогулка. Залезли в проклятый туман – откуда его принесло по такой-то погоде? – сбились с пути, потеряли ориентиры. Не то, что ДОТ давить, самих себя сыскать бы…


- Долго прем, и все вслепую, - буркнул лейтенант Шевченко, злясь на себя, на туман, на разведчиков, на весь мир, - Сейчас уже, поди, к Берлину подходим…


- К Берлину не к Берлину, а до Парижу точно докатимся! – прыснул наводчик, смешливый Андрюха Курченко.


- Париж далеко от Берлина будет, - возразил мехвод Михальчук, но не очень уверенно.


- Ну верст десять, может… Тоже ведь Германия!


Школы наводчик Курченко не кончал, оттого в тонкостях гео-политических отношений между Германией и Францией не разбирался. Зато из штатной восьмидесятимиллметровки бил так же легко и метко, как из старого дедовского ружья, с которым ходил на соболиный промысел в тайгу. За это лейтенант Шевченко и включил его в свой экипаж. Париж от Берлина отличать не обязательно, а вот вылезет на тебя из кустов коварная «Пантера» с ее наглой рачьей мордой, тут уж у тебя две секунды – успел или нет…


- Странный туман, - сказал мехвод Михальчук, напирая на свои рычаги и монотонно ругаясь под нос, - Никогда такого не видал. Ну каша какая-то манная, ей-Богу. И, главное, упал как внезапно… Может, обождем, товарищ лейтенант? Постоим часик? Там оно развиднеется…


Мехвод был по-своему прав. Когда не знаешь, куда тебя занесло, переть вперед – дело дурное. В Берлин, может, и не занесет, а вот сверзиться с танком куда-то в овраг или налететь на валун – это запросто. Но стоять на одном месте отчаянно не хотелось. В мире, сотканном из жирных белесых нитей, и так было неуютно, остановка же означала бы, что танк со своим экипажем покорился судьбе. А этого лейтенант Шевченко не любил. И танк подводить тоже не любил.


- Двигаться тем же курсом! – приказал Шевченко отрывисто, вновь приникая лицом к резко-пахнущим резиновым окружностям триплекса, - Дорогу ищи! Может, повезет, вылезем из твоей каши… Ох, Михасик, Михасик!..


Он понимал, что вины Михальчука тут нет ни на копейку. Мехвод он был толковый, опытный, из тех, что танк чувствуют лучше собственного тела, а тугими рычагами управляют с легкостью вязальщицы, у которой в руках мелькают невесомые спицы. Никто не ожидал, что грозный «ИС», миновав знакомую, много раз хоженую балку, вдруг завязнет в густейшем тумане посреди ясного осеннего дня. Да так, что уже через несколько минут совершенно потеряет курс.


Потом пропала связь. Перхающая рация вдруг замолкла на полуслове, оборвав спокойную речь капитана Рыбинского, выговаривавшему кому-то из подчиненных за невнимательность. Замолкла – да так и не ожила. Напрасно лейтенант Шевченко то гладил ее по твердой теплой морде, то бил кулаком, как злейшего врага. Все частоты отзывались негромким механическим треском. Ни голосов, ни прочих звуков. Дело неприятнейшее, но в таком густом тумане, наверно, бывает. С одной стороны, крайне паршиво. Чувствуешь себя в большой консервной банке, которая задраена наглухо. В банке, которую утопили в непроглядно-белом болоте. С другой – хоть перед ротным пока не опозорились. И капитан Рыбинский не скажет ему после, грустно глядя в глаза – «Эх, лейтенант Шевченко… Опытный офицер, старый танкист – а тут такое выкинул. Танк в туман загнал, приказ не выполнил, топливо сжег. Эх, лейтенант…». И рапорт писать не будет, а так глянет, что тошно станет – словно в душу банку испорченных консервов вывалили…


«Ладно, - подумал лейтенант Шевченко, немного остыв, - Нечего на мехвода пенять. Сам же машину и погнал вперед… Сейчас остановимся, перекурим. После обеда туман, глядишь, и пройдет. Вернемся в роту своим ходом».


Он уже собирался ткнуть в спину Михальчука и скомандовать «стоп», но тот его опередил – напрягся за своими рычагами, ссутулился:


- Кажись, танк, товарищ лейтенант… Прямо по курсу, ровно на полночь.


- Какой еще танк, Михась? Из ума выжил? Вся рота позади. Нет здесь танков!


Но мехвод упрямо качнул головой:


- Вон, сами смотрите. В тумане идет, бок видать… Метров тридцать. Как есть, танк.


Под сердцем противно похолодело. Как будто сунул подмышку ком ледяного слизкого ила. Лейтенант Шевченко и сам приник к триплексу, пытаясь разглядеть среди жирных белых перьев хищный танковый силуэт.


Нет здесь танков, это он знал наверняка. Ни один танк их роты не смог бы их обогнать, а ведь курса они не меняли… Может, кто из подбитых после боя остался, небо коптит?..


- Бронебойный, - чужим и враз охрипшим голосом приказал Шевченко, - Готовься к бою. Курок, ищи цель. Стрельба по команде.


Четвертый член экипажа, сержант Лацин, проворно запихнул в широко-открывшийся орудийный зев тусклый цилиндр. Легко у него это получилось, ловко. Естественно, как почесать в затылке. Болтать Лацин не любил, зато работу свою знал.


А потом в триплексе мелькнула угловатая чужая тень, и лейтенант Шевченко обмер. То ли туман незаметно стал прозрачнее, то ли воображение подсказало недостающие детали, но он вдруг четко увидел в каких-нибудь двадцати метрах прямо по курсу незнакомый танк.


Не «Т-34», быстро подсказал инстинкт. Не старенький «КВ». Не «ИС». Конечно, и не коротышка-«БК». А что-то совершенно не похожее на знакомые силуэты советских танков.


Что-то чужое, хищное, совершенно незнакомое и очень большое, плывущее в тумане подобно боевому кораблю. Высокий ромбовидный корпус, напоминающий архаичные обводы первых танков, на нем – огромная, как скала, башня. Черты совершенно непривычные. Какие-то зловещие, жуткие, гипертрофированные. Как танк, вышедший не с заводского конвейера, а со страницы какого-нибудь страшного фантастического романа про буржуазные войны. Иллюстратор которого изобразил танк так, как видел его в своих ночных кошмарах: бронированная непропорциональная туша, башня гидроцефала, угловатые гусеницы…


«Экая махина… - присвистнул кто-то невидимый, пока лейтенант Шевченко заворожено глядел на выпирающего из тумана зверя, - И как она по грунту идет на таких узких гусеницах?..»


"Пантера"? Нет, "Пантера" куда меньше. "Тигр" формы другой, квадратный, как рубанком обтесан... А это... Мать честная, неужели "Тигр Королевский"?.. Лейтенант Шевченко ощутил, как изнутри все тело ошпарило соленым потом.


Это было ночным кошмаром, который вдруг выполз в реальный мир, и теперь неторопливо двигался встречным курсом на шевченковский «ИС». Не просто двигался, пер, не различая дороги, мрачный стальной осколок неизведанного, но очень неприятного мира. Лейтенант Шевченко увидел щербатую серую броню, заклепки, глазки бойниц и тысячи тех мелких деталей, которых не разглядишь издалека, но которые царапают сердце, стоит лишь оказаться вблизи.


Ствол – толстый, недлинный, как у мортиры. Из неуклюжего корпуса выпирает пониже еще один, подлиннее и поменьше. Кажется, и в спонсонах, нарывами вздувшихся на боках стального чудовища, что-то топорщится… Не танк, а передвижная крепость тонн на семьдесят. И сейчас все эти семьдесят тонн медленно и зловеще перли прямо на лейтенанта Шевченко, скрипя узкими гусеницами и громко пыхтя мотором…


Сейчас "Тигр Королевский" навалится на «ИС», как бульдозер на шаткий сарай, завизжит сминаемая сталь, тонко захрипит раздавленный мехвод…


Потом наваждение пропало, сменившись привычным ощущением боя. Кто-то в их роте называл его горячкой, но лейтенант Шевченко внутренне не был согласен с таким определением. В горячке действуешь импульсивно, не рассчитывая сил, не оглядываясь, обращая в удары всю ненависть, слепо – как в сельской драке.


Сам он в момент боя делался другим – осторожным, молчаливым, скованным, но в то же время – резким, как ядовитая змея. И мысли в голове мелькали короткие, скользкие, холодные, как змеиные хвосты.


- Вперед, Михась! – рявкнул он, ударив мехвода в левое плечо, - Вытаскивай! Влево тяни! Курок, огонь! Огонь! Под башню сади!


«ИС» взревел двигателем и ушел влево, неожиданно проворно для большой стальной туши, только завибрировал тяжелый корпус да окуляры больно ткнулись в переносицу. Вражеский танк, мгновенье назад нависавший над ними, вдруг оказался где-то правее – его неуклюжее изломанное тело не сумело среагировать так же быстро. А в следующее мгновенье пушка «ИС»а выдохнула из себя испепеляющий огонь, и весь корпус содрогнулся от этого выстрела, а в ушах тонко, по-комариному, зазвенело, несмотря на шлемофон…


- Попал! – радостно крикнул Курченко, и так у него по-мальчишечьи это получилось, что лейтенант Шевченко улыбнулся. А может, это просто судорогой исказило губы…


Кто ж с десяти метров, в упор, не попадет?..


В узкий прямоугольник триплекса не было видно деталей, но лейтенант Шевченко был уверен, что лобовая броня фашиста выдержала выстрел, окутавшись пучком тусклых и желтоватых, как прошлогодняя трава, искр. Еще бы, вон лоб какой… Такого в лоб не возьмешь, пожалуй. Ну ничего, мы на «Тиграх» привычные…


- Доворачивай, Михась! Танцуй! Не стоять! Бронебойный!..


Послушный сильным и в то же время мягким рукам Михальчук, «ИС» плавно потянул вперед, разминувшись с фашистом и довольно ворча. В боевом отделении стоял сильнейший запах сгоревшего тола, горький и кислый одновременно, но сейчас он казался почти приятен. Лацин уже тащил из боеукладки следующий снаряд.


Еще пять секунд. Четыре. Две…


- К стрельбе готов!


- В бок ему! В бок лепи!


Грузный "Тигр Королевский" попытался развернуться, его огромная башня поплыла в сторону, разворачивая жуткого вида мортиру, но лейтенант Шевченко знал, что успеет первым. Так и вышло.


БДУМММ!


Пуд стали ударил прямо в высокий бок фашиста, и сила удара была такова, что, казалось, тот сейчас перевернется… Или раскроется по шву, обнажая уязвимые потроха, трубопроводы и сорванные пласты бортовой брони.


Не перевернулся. И не рассыпался. Напротив, зло рыкнул, крутя башней в поисках обидчика. На боку чернел след сродни оспяному, только и всего.


- Уводи нас, Михась! Вперед пошел! Впе…


Огромный темный глаз вражеского дула уставился на «ИС» - невероятно быстрые электроприводы у этого уродца! – и лейтенант Шевченко вдруг понял, что сейчас его не станет. Ни его, ни экипажа, ни танка. А будет лишь ком мятой дымящейся стали посреди затянутого туманом поля.


Михальчук скрипнул зубами и налег на рычаги. Как борец, бросающийся из последних сил на противника. Швырнул танк вперед, и где-то под днищем башни заскрипело, как если бы верный «Иосиф Сталин» запротестовал, чувствуя предел своих возможностей…


Кажется, истинный предел его сил располагался на волос дальше того, где видел его лейтенант Шевченко.


Или на полволоса.


В голове у лейтенанта Шевченко что-то, оглушительно хлюпнув, лопнуло, и окружающий мир сжался до размеров поместившейся где-то в затылке ледяной точки. Точка эта быстро пульсировала, и вокруг нее вилась лишь одна мысль, совершенно бессмысленная и какая-то отстраненная – «Это как же так получилось?..».


Потом, совершенно без предупреждения, мир вернулся на свое прежнее место. Или это лейтенант Шевченко вернулся на свое место в этом мире. Он был сдавлен в раскаленной скорлупе, вокруг звенело, шипело, трещало и ухало, локти и колени натыкались на больно клюющие острые углы каких-то предметов, а еще кто-то хлестал его по щекам.


- …рищ … ант!


Он открыл глаза и увидел Курченко, чумазого, как трубочист, сверкающего глазами.


- Товарищ лейтенант!


Тогда он вспомнил, где находится. И удивился тому, что голова, хоть и немилосердно звенящая, все еще как будто торчит на плечах.


- Фугасом фриц зарядил! – Курченко засмеялся, увидев, что командир приходит в себя. Ну и выдержка у этого парня, - В башню нам треснул! Лишь задел! Живы!


Значит, в последний момент Михальчук успел отвести «ИС» на те сантиметры, что спасли им всем жизнь. Вражеский снаряд лопнул на башне, каким-то чудом не сорвав ее с погона и даже не заклинив.


Вот товарищ политрук Мальцев говорит, что чудес в мире не бывает, и все это – мракобесие и серость. А выходит, что иногда все-таки есть…


- Лацин! Заряжай! Бронебойным! – крикнул лейтенант Шевченко, насколько хватало легких. Легкие были, казалось, забиты едким сладковатым порошком. Но заряжающий и так прекрасно его слышал.


Фашистский танк торопливо разворачивался, его пушка неотрывно следовала за «ИС»ом. Он отчаянно работал своими узкими гусеницами, стараясь повернуться так, чтоб оказаться к своему более подвижному противнику носом, из которого торчала еще одна пушка. Этого маневра лейтенант Шевченко разрешать ему не собирался. Он знал, что «ИС»у и так безмерно повезло. Он уже использовал преимущество своей маневренности, но он был слишком грузен для того, чтобы ползать вокруг серого гиганта подобно муравью вокруг неповоротливого жука. Еще секунд двадцать, тридцать, и следующий выстрел фрица окажется роковым. Ударит «ИС» в бок, разорвав одним ударом пополам, как старую флягу…


Два танка танцевали в клочьях тумана, два огромных стальных тела, опаленных огнем, двигались в жутковатом танце с грациозностью больших и сильных механизмов. Величественное, страшное зрелище.


Но лейтенант Шевченко не думал, что оно продлится еще долго.


Курченко уже приник к прицелу, лицо из смешливого мальчишеского сделалось сосредоточенным и бледным. Не стрелял, ждал команды.


И получил ее.


- В зад фрица бей! Пониже! Огонь!


«Восьмидесятипятимиллиметровка» «ИС»а выплюнула снаряд точно в плоскую вражескую корму. И лейтенант Шевченко видел, как лопнули панели на ее поверхности, как ворохом осколков брызнул из туши врага металл. Двигатель фашиста, громко и натужно ревевший, вдруг кашлянул – и затих. Над его бронированным телом пополз черный жирный язык, хорошо видимый даже в тумане. Башня замерла, но даже в неподвижности, уставившись на своего соперника дулом, казалась грозной и опасной.


Но хищник уже был мертв, лейтенант Шевченко чувствовал это, как чувствует всякий опытный охотник. Фашистский танк хоть и остался жутким после своей смерти, уже не был опасен, стал просто уродливой металлической статуей, водруженной посреди поля.


- Курок, Лацин, за мной! «Пашки» к бою!


Лейтенант Шевченко, схватив «ППШ» - какая легкая и неудобная железяка – первым распахнул люк и вывалился наружу, чувствуя себя маленьким и невесомым на арене, где еще недавно сражались закованные в сталь многотонные воины. Туман облепил его лицо влажной липкой тряпкой. Он заметно рассеялся, но пропадать не спешил, драматически обрамляя поверженного противника белыми шевелящимися клочьями.


- Куда?.. – тревожно воскликнул за спиной Курченко, выбравшийся на броню.


- Фрица на абордаж брать! Держи люки под прицелом! Сейчас добудем!


Неподвижная громада вражеского танка вблизи выглядела старой и потрепанной. Как рыцарский доспех, изъявленный за многие года тяжелого использования тысячами шипов, лезвий и наконечников. Лейтенант Шевченко, коснувшийся стали рукой, чтоб запрыгнуть на гусеницу, даже ощутил мимолетную симпатию к этому страшному чудовищу, которое еще недавно было грозным и неуязвимым. Этот танк был старым солдатом, которой прошел через многое. Что ж, тем законнее гордость победителя. Ох и глаза сделает ротный!.. Тут забудется все – и туман, и ДОТ…


- Выходи! – крикнул он громко, ударив в круглый люк, - Хенде хох! Вылазьте зе бите!


Люк с готовностью распахнулся, точно только и ждал гостей. Под ним мелькнула огромная малиновая фуражка и незнакомое бледное лицо с прищуренными глазами. И еще – ствол массивного пистолета, который уставился гостю в лоб. Пистолет, как и танк, был громоздкий, не «парабеллум», но выглядел таким же неуклюже-грозным, как и танк.


Пришлось треснуть фрица валенком по челюсти. Подхватить враз обмякшее тело за шиворот и вытащить из люка, точно морковку из грядки.


«Повезло тебе, дурак, - мысленно проворчал лейтенант Шевченко, - Мог ведь и гранату внутрь отправить… А так, считай, только валенка отведал».


Впрочем, немчура оказался на удивление крепок. Потерял пистолет, но не сознание. И теперь ворочался в цепкой хватке. Лейтенант Шевченко отправил его на землю рядом с подбитым танком. Ничего, полежит пару минут и оклемается. Главное, чтоб языка не лишился. Его язык в штабе всех заинтересует…


- Вытаскивайте остальных! Кажется, их там много. Автоматы держать наготове, свинцом угощать без предупреждения! Много их там, сержант?


- Человек шесть будет, - пробормотал Курченко, опасливо заглядывавший в распахнутый люк, точно в резервуар с отравляющими газами, - Но вроде без оружия. Руки вверх тянут!


- Ну и выводи… Строй фрицев возле гусеницы. Вылазь, господа арийцы! Приехали.


- Приехать-то приехали, - сказал за его спиной Михальчук, тоже выбравшийся из «ИС»а и теперь поправляющий пыльный шлемофон, - Только не фрицы это, товарищ лейтенант.


- Что значит – не фрицы?


- А то и значит… На эмблему гляньте.


Лейтенант Шевченко глянул, куда указывает его мехвод, и ощутил во внутренностях тревожных липкий сквознячок. Там, на боку башни, где полагалось быть колючей острой свастике, белел, тщательно выписанный хорошей краской, двухголовый орел. Орел был выполнен схематически, но столь качественно, что узнавание наступало мгновенно.


- РОА, - выдохнул лейтенант Шевченко, - Власовцы! Вот так удача… Герб империалистический, российский, старого образца! Ишь ты как. Я думал, под крестом фрицевским воюют… Вот это удача нам сегодня подвалила, а!


Но мехвод скептически скривился.


- Не власовцы. Птица, да не та.


Присмотревшись, лейтенант Шевченко и сам понял, что поторопился. Действительно, двухглавый орел, удобно усевшийся на башне танка, на символ царизма никак не походил. Какой-то слишком хищный и... Бес его знает. Слишком современный, что ли. Не похож на тех куриц в завитушках, что на гербах буржуи рисовали.


- Если не немец… Ну и что это за птичка, а, Михась?


- Мне откуда знать, товарищ лейтенант? Только неместная какая-то.


- Румын?


- Румыны на телегах воюют. Куда им танк…


- Может, испанец? Из «Голубой дивизии»?


- Отродясь их в этих краях не было, товарищ командир. Никак не испанец.


- Итальянец?


- Итальянцы смуглые, вроде. А у командира ихнего – морда бледная, как молоко.


- Ладно, сейчас посмотрим на его морду… - пробормотал лейтенант Шевченко, подходя к типу с фуражкой.


У победы, вырванной чудовищным напряжением сил, оказался странный привкус. Вроде и бой выиграли, танк подбили, а тревожит что-то душу, покусывает клопом изнутри. Что-то было не в порядке, и командирский инстинкт, отточенный за три года войны в совершенстве, до звериного уровня, неустанно об этом твердил. Где-то ты, товарищ лейтенант, ошибся…


Пленный уже пришел в себя. Помимо фуражки, украшенной кокардой с тем же проклятым орлом, на нем оказалась длинная шинель с щегольскими отворотами, сама - глухого серого цвета. Странная, в общем, форма, которую лейтенанту Шевченко видеть не приходилось. Мало того, на боку пленного обнаружилась самая настоящая сабля, которую тот, впрочем, с похвальным благоразумием не пытался достать из ножен. Кавалерист, что ли?..


Сплюнув, лейтенант Шевченко глянул еще раз на огромную малиновую фуражку – и обмер. Точно вдругорядь вражеский фугас по башне ударил.


Сверкая глазами и хлюпая разбитым носом, из-под большого козырька на него смотрело лицо комиссара. Лейтенант Шевченко даже поежился, столь сильным и неожиданным было сходство. Настоящий комиссар в фуражке, и ряха такая, как у комиссара – острая, бледная, скуластая, свирепая. Как на старых фотографиях. Совершенно не итальянская ряха. Невозможно такую представить в окружении лощеных штабных офицеров или на парадной трибуне. Взгляд тяжелый, волчий. Таким взглядом можно гнать в атаку, прямо на захлебывающиеся в лае пулеметы. И убивать на месте таким взглядом тоже, наверно, можно.


Комиссарский, особенный, взгляд.


"Приехали, - угрюмо подумал лейтенант Шевченко, машинально напрягаясь от этого взгляда, как от вида направленного в его сторону орудийного дула, - Комиссара поймали неизвестной армии и непонятной национальности. Впрочем, называться-то он может как-угодно, а кровь в нем именно такая, как у наших отцов-чекистов, тут сомневаться не приходится..."


- Ну прямо как наш политрук Мальцев, - пробормотал Михальчук, тоже пораженный этим сходством, - Один в один… Ну и дела, товарищ лейтенант.


- Ничего, сейчас узнаем, кто это пожаловал… - лейтенант Шевченко приподнял странного офицера за ворот шинели и немножко тряхнул, - Шпрехен зи дойч?


«Комиссар» огрызнулся короткой тирадой на незнакомом танкистам языке. Едва ли он желал крепкого здоровья, но сейчас лейтенанта Шевченко интересовало не это.


- Не немецкий… - сообщил он глухо, - Я немецкий знаю немного, у разведчиков нахватался. Не немецкий это язык.


- А какой тогда?


- Не знаю. Не те мои институты, чтоб на языках складно брехать. Английский?


- Похож немного.


Лейтенант Шевченко покосился на своего мехвода с нескрываемым удивлением:


- Когда это ты в англичане записался, Михась?


Мехвод усмехнулся.


- До войны еще... В порту работал, на кране. Нахватался там с пятого на десятое, товарищ командир... Болтать не могу, но кое-что понимаю. Так, отрывочно.


- Значит, говоришь, по-английски наш офицер болтает?


- Похоже на то. Слова знакомые, как будто.


Они переглянулись. Мысль, родившаяся у одного, передалась другому взглядом, как по волнам невидимой радиостанции, и мысль эта была столь неприятна, что и высказывать ее не хотелось.


- Никак, англичанина подстрелили, - сказал наконец Михальчук осторожно, - Или американца. Теперь понятно, отчего танк чудной такой. Старье.


Тут и до лейтенанта Шевченко дошло, что грозный противник, побежденный ими в смертельной схватке, и в самом деле разительно напоминает первые танковые модели, всякие «Марки-4», которые он когда-то пионером разглядывал в журналах. Излишне громоздкий, с характерным ломанным корпусом, он выглядел скорее сухопутным кораблем, нежели современным танком. Вот тебе и «Тигр Королевский».


- Американец! – крикнул с брони Курченко, грозивший автоматом засевшему экипажу, - У американцев тоже птица на гербе, товарищ командир!


- Рухлядь у них танк, - прокомментировал Михальчук, - Я слышал, у американцев это часто. Нормальных танков нет, вот и ездят на всяком барахле тридцатых годов… А делать что будем, командир?


Лейтенант Шевченко посмотрел на пленного офицера. Бледный как бумажный лист, тот выглядел ничуть не напуганным, скорее – потрясенным. Он переводил взгляд с одного танкиста на другого, словно никак не ожидал увидеть перед собой обычные человеческие лица. Грубое лицо, привыкшее, казалось, выражать лишь непримиримую решительность и гнев, сейчас оно выражало только крайнюю степень замешательства.


Лейтенант Шевченко подумал, что и он сам, наверно, выглядит сейчас не лучше. Горе-победитель и горе-побежденный.


Делать нечего, надо искать выход из сложного положения.


- От лица Советского Союза, приветствую вас! – официально сказал он и протянул офицеру в фуражке руку, - Вэри гуд!

Показать полностью
49

Украинец - как это?

Сам для себя я давно сделал вывод, что такое украинство. Украинство - это секта. Да, типичная тоталитарная деструктивная секта, в которой рядовой член украинства имеет мотивацию (и возможность выложить герб цветными крышечками), а повышенный член украинства - несколько домов и машин. Верховные члены украинства имеют корпорации и даже отдельные страны, но карьерный взлет, насколько я знаю, будет весьма сложен.


Самое интересное в любой секте - не то, что она из себя представляет, поскольку все они довольно похожи, а то, как туда попадают люди. Представьте, вы идете по улице и видите объявление - "Набираем членов секты. Оплаты нет, обязанностей много, беспрекословное следование приказам приветствуется, квартиру лучше перепишите сразу". "О, забавно, - думает прохожий, - Давно я в секты не заходил. Сейчас вступлю! Где здесь телефон?..". И - нет. Это работает не так. Обычно это происходит по немного другой схеме. Главный крючок любой секты - это комплекс неполноценности. На него идет основной жор. Схема настолько проста и эффективна, что не исчезнет даже через сотню лет, когда мы покорим Марс или Венеру. С чего бы ему исчезать, если речь идет об основе основ человеческой психологии?


Тебе уже много лет, а ты не успешен? Нет денег, нет друзей, нет ачивок и самоуважения? Разум и логика говорят - ты что-то не так делаешь. Ну или шепчут - "Ты делаешь так, но не вовремя или не с теми людьми или не в нужном порядке". Разум и логика сектанта говорят: "Ты молодец, ты все делаешь правильно. А если не получаешь отдачи, то только потому, что вокруг тебя враги, вредители и завистники". Секта дает человеку с комплексом неполноценности главное - возможность почувствовать, что он совершенно абсолютно бескомпромиссно прав. А если ему вдруг кажется в какое-то мгновение, что неправ, то потому, что вокруг - враги, вредители и завистники. И москали. Всегда москали.


Классический тест на адекватность и дееспособность - с ребенком и табуреткой. Бежит ребенок, ударяется о табуретку, падает, плачет. "Кто виноват?" Если ребенок мал, он почти всегда говорит - "Табуретка". Если постарше - понимает, что табуретка не виновата. Он сам слишком быстро бежал, он не смотрел вперед, он не оценил ситуацию. Украинство позволяет полностью эту проблему избежать. Украинец априори не может быть виноватым. "- Кто виноват?" "- Москали!"


История России - сложная и очень многоуровневая штука. Кто виноват в Первой Мировой? Отчасти мы. Да и в бесславном итоге тоже. Брест-Литовский пакт, полное бессилие монархии, Корнилов, Керенский... Кто виноват? Да сами виноваты. Гражданская война? Резали друг друга так, что аж звенело. Кто виноват? Да мы. Один был мудаком, у другого не было снарядов, третий - тряпка... Сами сделали себе трындец - и сами в итоге его расхлебали. А Петр Первый? А Иван Грозный? Ох. Нормально так колобродили. А все-таки вышли. Сломали спину самой сильной армии Европы, вломили зубы в затылок. В самой страшной войне истории взяли приз - страшной ценой, но взяли!


История Украины - типичное А НАС ЗА ЩО? Мы никого не били, ни на кого не нападали, только галушки кушали, но клятые поляки, московиты, австрийцы, немцы и - надо думать - узбеки всю дорогу мешали нам построить идеальное государство. Суверенное европейское. В правовом поле. Это - логика ребенка, который еще не смог понять, что такое табуретка. Это - идеальная приманка для сектантов. Возможность внушить человеку, что он хороший, что бы ни сотворил. А если ему плохо, так он не виноват. Это ж москали!


И человек, глубоко внутренне расстроенный и раздраенный, за это хватается. Это не я виноват, что в сорок лет у меня нет работы! Это не я виноват, что нечего есть! Это не я виноват, что на меня смотрят, как на полиэтиленовый пакет, постиранный и повешенный на веревочке! Это они! Москали! И еще немножко узбеки. Член секты верит в то, что он выше всех прочих - просто потому, что он причастен к тайному знанию. Вокруг меня люди кушают нормальную еду, но только я знаю, что планету Нибиру летит к Земле! Только я знаю, что ящерики поработили ООН! И секта говорит ему - молодец. Ты прав. Ты вообще всегда прав. Ты выше них. А эти люди, которые кушают и ездят - они ниже тебя.


Это хороший способ понять, почему украинцем вдруг становится и русский и белорус и казах. А иногда даже иракец. У них нет общего генофонда, у них нет традиций или памяти. Это секта. Секта, которая объединяет людей, обиженных на саму жизнь. Но они никогда не признаются в том, что они сами могут быть виноваты. Украинство.


Да, это тот метод, которым берет секта. Объяснением, что ты кругом и целиком прав. А если вдруг видишь признак, что неправ - так это враги. Злые. И наверняка москали. Как это лечить? Не знаю. Сектанты обычно не слушают разговоров и на логику реагируют непредсказуемо. Украинцы считают, что всех прочих надо лечить концлагерями и "вешать потом". И что с ними делать нормальным людям - я тоже не знаю.

Показать полностью
15

Как отравиться книгой

Последнюю неделю испытываю какое-то

непреодолимое отвращение к литературе.

За что ни берусь - откладываю спустя пару

страниц или упрямо грызу какое-то время,

чтоб потом все равно заскрежетать зубами

и навсегда закрыть. Передозировка

литературы в организме?


Эпиграф


ОТРАВЛЕНИЕ


Из прихожей резко пахнуло корвалолом. Антон Васильевич поморщился. В таких прихожих непременно пахнет корвалолом, точно его специально разбрызгивают перед приездом «скорой». Может, из-за запаха, а может, из-за чего-то иного прихожая, в которой Антон Васильевич никогда прежде не бывал, мгновенно показалась ему знакомой, удивительно похожей на те сотни прихожих, в которых он был до того. Старое зеркало с отбитыми углами, торжественно восседающая на вешалке пыжиковая шапка с полысевшими ушами, польская люстра с цветочками, ложка для обуви с лошадиной головой, на морде которой застыло навечно какое-то глупое лошадиное изумление…


- Скорая литературная, - выдохнул Антон Васильевич, придерживая дверь для Кирилла, немилосердно грохочущего сапогами по ступеням лестницы, - Где больной?

Женщина, обернувшаяся на скрип двери, мгновенно все поняла.

- В комнату, в комнату… - забормотала она, - На диване… Там лежит.

Понятливая, с удовольствием отметил Антон Васильевич, хоть и в возрасте. Ни причитаний, ни глупых вопросов, ни ругани. С такими проще всего. Не приходится тратить время. А времени, быть может, в его запасе оставалось не так уж много…

- Сюда, Кирюха! – не оборачиваясь, крикнул Антон Васильевич и, не снимая обуви, устремился вглубь квартиры, за узкой и сухой, прикрытой шалью, старушечьей спиной. 

Коридор был узким, маленький докторский чемоданчик, то и дело натыкаясь на стену, бил твердым углом по ноге, но сейчас Антон Васильевич не обращал на это внимания, как и на пачкающие прихожую серым апрельским снегом отпечатки собственных сапог.

- С обеда лег… - торопливо говорила старуха, семеня мелкой, но быстрой походкой, - Слишком поздно заметила… Меня Елизаветой Казимировной звать. Не углядела я за ним. Семьдесят лет, а как дитя малое. Говорила ему, не все сразу… Не спеши, погодь, но куда уж тут…

- В сознании? – резко и деловито спросил Антон Васильевич, - Сколько прочесть успел?

- Разве ж я знаю… Тома три, пожалуй.

Под сердцем у Антона Васильевича разлился противный мятный холодок. Не успеем, понял он. Никак не успеем. Не спасет тяжелый докторский чемоданчик, и набитый саквояж, который сейчас, пыхтя, тащит где-то позади Кирюха, тоже не спасет. Тут хоть цитатами из «Гамлета» напрямую лупи – поздно.

Больной был в маленькой комнате, примыкавшей к гостиной. Вполне еще крепкий мужчина с окладистой ухоженной бородой, он мог бы сойди и за шестидесятилетнего. Если бы не лежал, хрипя и бессмысленно поводя глазами, на софе, похожий на умирающего кита. Первое, что машинально отметил Антон Васильевич, входя в комнату, книжный шкаф. Взгляд придирчиво и быстро, как взгляд хирурга, пробежал по книжным корешкам. Довлатов, Стругацкие, Кристи, Стаут, Макдоналд, Джером, почему-то Зощенко… Хороший набор, качественный. Таким не отравишься, разве что если все вперемешку, да еще несколько дней подряд, да под хандру… Джеромом, например, отравиться совершенно невозможно, его даже многие как антиаллерген прописывают. Нет, старик не читал ни Стаута, ни Зощенко, понял он по наитию. Что-то другое. Что-то скверное. Храни Аполлон, чтоб не Паланик. В последнее время удивительно многие Палаником травятся, причем, что странно, именно из старшего поколения, у которых и понимание должно быть и иммунитет…

- Матрешка в перьях… - захихикал вдруг умирающий, лязгая зубами. Его бил мелкий озноб, на мощном лбу выступили капли мутного пота, - Жаба с кошельком! Метро до Африки!

Антон Васильевич подскочил к софе и проворно цапнул его за руку. Пульс дрожащий, нитевидный. Глаза норовят закатиться так, что видны одни лишь подрагивающие белки. Желудочные спазмы. Типичная картина отравления. Не сильного, с облегчением понял он, чувствуя, как размерзаются собственные внутренности. Серьезного, но не критического. Может, и прочитал три тома, только через страницу перескакивая, с пятого на десятое…

- Тормоза для блудного мужа, - выдохнул отравившийся, с трудом фокусируя на враче взгляд и вдруг доверительно добавил, - Белый конь на принце.

- Конечно-конечно, - фамильярно и вместе с тем строго, по-врачебному, сказал Антон Васильевич, - Непременно на принце… Ага… Ну конечно. Донцова. Типичная Донцова.

Елизавета Казимировна, замершая нерешительной тенью в дверном проеме, осторожно приблизилась, бесшумно ступая домашними тапочками по ковру.

- Донцова, Донцова, - торопливо пробормотала она, - Говорила я ему, брось, а он… Как ребенок, в самом деле, все в рот тянет. Разрешила ему немного после обеда, и вот смотрите, как оно…

- Я бы Донцову даже собаке читать не дал, - проворчал Антон Васильевич, - А вы, взрослый человек…

- Да я же не знала, что он столько за один раз возьмет!

- А надо бы. Надо бы знать!

- Что же с ним теперь? – Елизавета Казимировна всхлипнула, - В больницу, наверно? Реанимация?

Антон Васильевич махнул рукой – жест получился успокаивающим, мягким.

- Ни к чему. Состояние не такое и тяжелое. Сейчас мы ему пару страниц вкатаем, к завтрашнему утру и пройдет.

- Но как же… Три тома…

- Дантисты тоже плачут, - важно вставил больной, бессмысленно глядя то на Антона Васильевича, то на свою жену, которую явно не узнавал, - Привидение в кроссовках.

- Конечно в кроссовках… Это не страшно, что три тома. Вот если бы он три тома Андрея Круза за раз осилил, там да, даже мы не успели бы. Наглухо. А Донцова… Томики у нее хлипкие, шрифт большой… Один том разве что ребенка уложит. Так что легко отделался. Самолечение не проводили?

Елизавета Казимировна едва слышно всхлипнула.

- Чуть-чуть… «Денискины рассказы» ему читала. Немного, страниц пять.

- Это зря. Средство, конечно, безвредное, но и помочь особо не поможет. Надо было сразу бригаду вызывать, у нас все под рукой.

В комнату ворвался Кирюха, фельдшер «скорой литературной», большой, пахнущий мокрым ватником и поздним весенним снегом, пыхтящий, румяный, громкий. Не обращая внимания обстановку, тут же принялся сноровисто и резко открывать свой огромный саквояж, роняя на ковер потрепанные книги с невзрачными корешками.

- Отравление? – деловито осведомился он, не глядя на больного, - Легкая форма? Платонова обычную дозу закатаем? Страниц двадцать?

Антон Васильевич поморщился, как от запаха Сорокина. Кирюха, конечно, светлая голова, но очень уж их в училище натаскивают, ни к чему эти фельдшерские замашки.

- Зачем Платонова? От Платонова его вывернет наизнанку. Есть методы помягче.

Кирюха понимающе кивнул.

- Куприн? Салтыков-Щедрин?

- Может быть. По состоянию смотреть надо… Аллергия у больного имеется? Русский лес, может, или сатира?..

Елизавета Казимировна затрясла седой головой.

- Нет аллергии. Все читал без разбору дурак мой.

- Вот и хорошо. Вы не беспокойтесь, мы его на ноги поставим, вы бы лучше нам чайку горячего…

Елизавета Казимировна, комкая пальцы, бесшумно пропала. Кажется, больной этого даже не заметил.

- Камин для снегурочки, - прошептал он и вдруг затрясся в припадке истерического смеха, - Небо в рублях!

- Спокойно. Сейчас станет легче.

Антон Васильевич открыл свой докторский чемоданчик. В противовес огромному и неопрятному фельдшерскому саквояжу чемоданчик был аккуратный и хорошо устроенный. Книги в нем лежали на своих местах, в раз и навсегда заведенном порядке. Названия их Антон Васильевич знал наизусть, даже мог бы различать вслепую, лишь прикасаясь ногтем к корешку. Задумался на миг.

Ильфа с Петровым, быть может? С одной стороны, от Донцовой хорошо, с другой, не на всех одинаково действует, как бы не перестараться с дозировкой. Можно, с опаской, Булгакова, но потом ведь историю болезни писать, а в «скорой» такого не одобряют, сильное средство. Может… Точно, идеальный вариант.

Антон Васильевич распахнул на коленях небольшую книжку, мгновенно наполнившую комнату тонким приятным запахом сухой старой бумаги. Откашлялся, чтоб разогреть связки после уличной стужи, и начал, мгновенно, без пауз, мелодичным напевным голосом, за который его так уважали в бригаде:

- Машенька Павлецкая, молоденькая, едва только кончившая курс институтка, вернувшись с прогулки в дом Пушкиных, где она жила в гувернантках, застала необыкновенный переполох. Отворявший ей швейцар Михайло был взволнован и красен, как рак…

Больной при первых звуках его голоса вдруг вздрогнул и открыл рот. Мелкие судороги прекратились, а лицо, хоть и оставалось еще нездорового бледного цвета, немного порозовело.

- Машенька вошла в свою комнату, и тут ей в первый раз в жизни пришлось испытать во всей остроте чувство, которое так знакомо людям зависимым, безответным, живущим на хлебах у богатых и знатных. В ее комнате делали обыск… - читал Антон Васильевич.

Понадобилось немало времени. Он прочел «Переполох», прочел «Ряженых», потом «Радость» и «Налим». Чтение на больного действовало благотворно. На «Исповеди» он почти перестал вздрагивать и бормотать, дыхание выровнялось, пульс сделался уверенным, спокойным. Но Антон Васильевич продолжал читать. Последствия отравления Донцовой устранены, но в профилактических целях можно и двойную дозу Чехова закатать – дело не вредное. Из угла, беспокойно сверкая глазами и благоговейно вздыхая, за ним наблюдал фельдшер Кирюха. Ничего, выучится. Голова светлая, а это в нашей работе главное, подумал отстраненно Антон Васильевич. Научится.

Через полчаса, когда пациент совсем успокоился, размяк и заснул, Антон Васильевич умолк и осторожно, точно касался новорожденного ребенка, закрыл книгу.

- Порядок, - негромко сказал он, - Спать будет до утра как убитый. А с утра вы ему чего-нибудь легкого. Джером, я вижу, у вас есть?.. Дайте Джерома. Без фанатизма, страниц десять, поначалу и хватит…

- Спасибо, доктор, - Елизавета Казимировна снова отчего-то всхлипнула, а потом торжественно сказала, - Прошу на кухню! Нет-нет-нет, даже не думайте, без обеда не отпущу!

На кухне пахло славно, чем-то вроде Мопассана, но с ноткой Хэммингуэя. На кухонном столе уже было все сервировано, скромно, но обильно и как-то искренне. Антон Васильевич собирался было вежливо отказаться, но, заглянув в глубокую тарелку, обнаружил в ней то, чему сопротивляться бессильно человеческое тело, подмороженное апрельским морозцем – целое моря багрового, кипящего как Везувий, густого, обильно сдобренного сметаной, борща – с огромной мозговой костью посередке. Еще имелась тарелка, полная нарезной буженины, и так вкусно, славно было отрезано и так лоснилось блюдечко с хреном, что Антон Васильевич на мгновенье ощутил мелкую слезу в углу глаза. Сопротивлялись они с Кирюхой недолго и, убедившись, что сопротивление их Елизаветой Казимировной начисто игнорируется, с облегчением расселись за столом и взялись за ложки.

О, блаженство! Ничто так восторженно не действует на русскую душу, как огнедышащий борщ, раскаленный, с озерцами жира, с мясной мякотью и густой похрустывающей капустой – даже Гумилев. Антон Васильевич самозабвенно ел, не обращая внимания на все вокруг, лишь иногда смахивая с губ капустный ус и машинально кивая тому, что говорила Елизавета Казимировна.

- У моей подруги, Натальи Петровны, зять так умер. Взял томик Орлова, никто и не заметил. А через три часа – все. Даже «скорая» не откачала.

- Орлов… да… кхмр-р-р… - неразборчиво, но с одобрительными интонациями ворчал Антон Васильевич, блаженно хлебая борщ, - Это, конечно, да…

- Или Куликова! – вдохновляясь, воскликнула Елизавета Казимировна. Пережив тяжелое напряжение, измаявшись душой, сейчас, на теплой кухне, глядя на двух оживленно едящих мужчин, она как-то сама отогревалась, теплела, - Скажите пожалуйста, даже в магазинах книжных продают! У меня приятельница ненароком взялась, едва спасти успели! Еще бы десять страниц, говорят, и все, ставь на полочку…

- Следить надо за тем, что читаешь, - поучительно, но не особо внятно возвестил Антон Васильевич, раскалывая мозговую кость, - Это ребенок норовит все прочесть, где буквы знакомые, человеку взрослому надо разумнее себя вести, вот что.

- Скажите, - она нерешительно тронула его за рукав халата, - А много сейчас… отравлений?

- Порядочно, - вздохнул Антон Васильевич, смачно закусывая бужениной, - Чем только народ не травится. Куликова, Полякова, Устинова…

- Бушков?

- И Бушков бывает. Многие по привычке берут, помнят, что когда-то он почти безвредный был, ну и… сами понимаете. Чаще всего успеваем спасти, но раз на раз не приходится. Отравления – они ведь тоже разные бывает. Кто-нибудь полста страниц Коэльо хватит за раз, так неделю зеленый ходит, мысли все расплываются и душевная тошнота… Но это у кого иммунитет есть. У кого нет, могут и двести за раз хапнуть. Таких не спасаем обычно.

Почему-то воровато оглянувшись, Елизавета Казимировна налила им с Кирюхой по стопке водки. Водка была хороша, холодная, прозрачная, как январские сосульки. Антон Васильевич напустил было на лицо строгое докторское выражение, но потом махнул рукой и стопку взял. Выпили кратко, по-врачебному, едва чокнувшись. В распаренную борщом душу ледяной ручеек выпитой водки протек блаженной капелью, враз обновив онемевшие было голосовые связки, уставшие за целый день. Даже в затылке что-то сладенько заныло… Сейчас бы самому на диван, подумалось Антону Васильевичу. Выключить телефон, отправить в гости жену, выдернуть из розетки радио. Стакан коньяку с медом. И что-нибудь ядреное на закуску. Довлатова, может. Чтоб душу до донышка, до самых мелких душевных отросточков…

Оказывается, Елизавета Казимировна все это время что-то увлеченно рассказывала. Спохватившись, Антон Васильевич сделал вид, что внимательно и озабоченно ее слушает.

- …и ведь все в книжных магазинах продают, что страшно! А ведь есть и непечатное. Эти… фанфики, - Елизавета Казимировна сама покраснела как борщ, - Мне знакомая рассказывала…

Антон Васильевич подумал, не съесть ли чеснока. И решил съесть – до конца смены каких-нибудь три часа, даст Мельпомена, доживем без происшествий… Если никто за сегодня не отравится дешевым болгарским переводческим сублиматом. Если не придется откачивать какую-нибудь истеричную пятнадцатилетнюю дуру, проглотившую за раз том Есенина. Если не свалится на голову очередной пенсионер, раздобывший где-то из-под полы Латынину…

- Фанфики до добра не доводят, - поучительно произнес он вслух, похрустывая чесноком, - Сертификации никакой, даже автор зачастую неизвестен, можно только догадываться, что внутри. Бывало, люди не глядя начинали читать, а там такое…

- Яой, - грубовато вставил Кирюха, облизывая ложку, - Юри. Слэш бывает. Флафф, опять же.

Чего от него ждать – фельдшер…

От этих грубых медицинских терминов румянец на щеках Елизаветы Казимировны подернулся бледной окантовкой, но не пропал.

- А самиздат? – осторожно спросила она, - Как вы к самолечению самиздатом относитесь, доктор?

Антон Васильевич неопределенно поиграл бровями.

- Если без фанатизма, - наконец сказал он неохотно, - И в небольшой дозировке.

- У моей двоюродной сестры есть тетрадь с машинописным Бродским. Говорит, превосходно снимает что угодно…

- А вы бы все-таки без фанатизма… Самиздат – дело такое, сами понимаете. Одного лечит, другого калечит. У кого литературный вкус не развит, того и Бродский в могилу сведет…

Прощались быстро, скомкано. Смущаясь и опуская глаза, Елизавета Казимировна запихнула в руки Антону Васильевичу пакет с пирожками и небольшую, явно полученную от кого-то в подарок и немного замусоленную, книжонку Гоголя.

Внизу их встретила остывшая машина «скорой» и замерзший злой шофер. Рация тоже встретила неприветливо.

- Семь томов Купцова тебе на полку! - огрызнулась она сквозь ворох хрустящих помех, словно весь радиоэфир тоже был забит рыхловатым апрельским снегом, - Васильич, ты куда пропал? У нас четыре лит.бригады на весь город!.. Будто сам не знаешь!

- Порядок, - отозвался Антон Васильевич. От горячего борща внутри сделалось мягко и даже дребезжащий на ухабах автомобиль уже не так бередил окостеневшую, из сплошных острых углов, душу, - Пенсионера от Донцовой откачивал. Не минутное дело.

Рация громыхнула еще что-то неразборчиво и беззлобно ругнулась.

- Езжайте прямиком на Новосельскую. Девчонке какой-то плохо.

- Что там? – без интереса спросил Антон Васильевич, уставившись в окно, - Перумов? Фрай?

- Что угодно может быть. Ты уж смотри, по ситуации… Если вдруг перевод Спивак, то сразу в лит.инфекционку тащи, не тяни. У них это сейчас повальное…

Антон Васильевич зачем-то ощупал в кармане мягкий томик Гоголя – «употреблю с чаем, если выдастся минута» - и толкнул шофера в спину:

- Давай, гони.

Показать полностью
20

Джеральд Даррелл - факты из биографии (часть последняя)

Настало время перейти к самой невеселой части его биографии. Ничего не поделаешь, всякая человеческая жизнь диктует свои правила, даже такая насыщенная, интересная и невероятная жизнь, как у Джеральда Даррелла. И правила эти заключаются в том, что в конце концов человек стареет и умирает.


90. К тому моменту здоровье Джеральда Даррелла уже совершенно скатилось под откос. Его мучили постоянные боли, а написание любого текста делалось крайне сложной задачей – мысли не слушались. Он страдал от отеков ног, от артрита, от рака мочевого пузыря и многих других болезней. Несмотря на все попытки бросить алкоголь, эта борьба так и не окончилась в его пользу. Его «периоды трезвости» сводились к тому, что он отказывался от виски, при этом в неограниченных количествах употребляя пиво и вино. Если же дотягивался до виски, то запросто пил по бутылке в день, утверждая, что алкоголь ему нужен в качестве обезбаливающего. Он вновь стал раздражительным, мрачным и агрессивным.


91. Погубила Даррелла в конечном итоге все-таки печень. С учетом перенесенных болезней и образа жизни, он умудрился выиграть в лотерею два раза из двух – цирроз печени плюс раковая опухоль. Благодаря трансплантации печени он выиграл несколько месяцев, но едва ли эти месяцы того стоили. «У меня будет новая албанская печень!» - ликовал Даррелл, когда его экстренно везли в аэропорт для донорской операции.


92. Возможно, он протянул бы еще несколько лет, если бы не панкреатит. После пересадки органов пациенту в обязательном порядке назначают иммунно-сапрессоры, чтоб подавить иммунную систему и не вызвать отторжения. В этот момент организм реципиента становится крайне восприимчив к всевозможным инфекциям. С учетом того, что кишечник больного кишел этими самыми инфекциями, как африканская яма – змеями, заражение крови становилось лишь делом времени.


93. После этого дело уже быстро двигалось к финалу. Несмотря на прием морфия, Даррелл лишился двух удовольствий, составлявших важную часть его жизни - еды и выпивки. Продолжать работать над автобиографией он не мог, иногда неделями находясь без сознания. Начались перебои с сердцем – из-за операции он не мог принимать свои обычные лекарства. Подкинула напоследок привет и британская медицина. Расценив случай Даррелла как хронический, а не острый, страховая компания приостановила выплаты. Из одиночной палаты умирающего Даррелла отправили в обычную многоместную, в общество полу-мертвецов и полу-безумцев.


94. Одной из немногих радостей Джерральда Даррелла на больничной койке стало разрешение главного врача выпить бутылку шампанского в компании медсестер.


95. В конце концов британские врачи вынуждены были признать, что против тяжелейшего системного заболевания Даррелла они бессильны и посоветовали перевезти пациента обратно в Джерси, к его зоопарку и Фонду. Впрочем, пробыл он там недолго – из-за приступа анемии ему вновь пришлось сдаться врачам. На этот раз уже без надежды вернуться домой.


96. Незадолго до смерти он отметил свой 70-летний юбилей. Многие люди, пришедшие навестить его в этот день, понимали, что видят Даррелла в последний раз. Он был настолько слаб и истощен, что казался тенью былого себя. При этом он до последних своих дней продолжал шутить, комментируя все свои путешествия по больницам и операционным. Юмор, если честно, был жутковатый, от него явственно сквозило какой-то предрешенностью. Но и не шутить он не мог.


97. 30 января 1995-го года Джеральд Даррелл скончался. Он еще находился в реанимации, но все понимали, что это агония, которая продлится максимум несколько дней и не принесет пациенту облегчения. К тому моменту пациент давно был без сознания и едва ли что-то мог ощущать. Его жена Ли и Джереми Маллисон, глава Фонда, посовещавшись, решились прекратить реанимационные действия и дать Джеральду уйти. Тело его, согласно завещанию, было кремировано, прах закопан.


98. Маргарет Даррелл, сестра Джеральда, автор новеллы «Что бы ни случилось с Марго», умерла в 2007-м году.


99. Джеки Соня Даррелл, первая жена Джеральда Даррелла, писатель и натуралист - жива до сих пор.


На этом я заканчиваю публикацию фактов из книги Дугласа Боттинга "Путешествие в Эдвенчер". Книгу эту легко найти в интернете и, вероятно, на сегодняшний день это самая полная и подробная биография Джеральда Даррелла. Безоговорочно советовать ее всем не стану - как и все биографии, она не отличается легковесным слогом, имеет значительный объем и зачастую весьма сухо перечисляет события из жизни Даррелла. Слишком уж ответственно Боттинг подходит к изучению предмета и по этой части по-британски скрупулезен. Тем не менее, для всех почитателей творчества Даррелла книга станет настоящим кладезем интересной информации о жизни одного из интереснейших исследователей и прозаиков двадцатого века. Ну а я рад, что смог поведать краткие выдержки из нее людям, которым не безразлична жизнь и судьба этого человека. Всем спасибо, постинг окончен.

Показать полностью
34

Джеральд Даррелл - факт из биографии (часть 4)

Четвертая, предпоследняя, часть о жизни Джеральда Даррелла, британского исследователя, писателя и любителя диких животных.


Казалось бы, после всего пережитого даже выдержанный и сильный духом человек быстро скатится до стадии полного разложения личности. А Джеральд Даррелл едва ли был сильным духом. Способный заряжать тысячи людей своим энтузиазмом, он был слишком раним сам по себе, слишком плохо переживал эмоциональные перепады и был склонен к саморазрушению. Сложные люди часто неустойчивы в психическом отношении, а Даррелл за последние годы испытал на себе слишком уж много ударов судьбы. Казалось бы, все. После разрыва брака он попросту сопьется и быстро умрет каким-нибудь нелепым и некрасивым образом. Но, внезапно, нет. Не в нашей реальности.


Именно в этот момент, перешагнув пятидесятилетний рубеж своей жизни, изрядно разочаровавшись во всем, устав и подорвав здоровье, он вдруг открывает для себя новую любовь, а вместе с ней словно вновь окунается в юность. Это снова новый Даррелл, заряженный безумным количеством энергии, полный идей и сюжетов. Словно ему снова тридцать, он носится по экспедициям, без устали решает дела фонда, заводит множество знакомств, путешествует по всему миру с лекциями, и вновь работает, работает, работает. Этот период в его жизни будет длится почти двадцать лет, до самой смерти. Иногда даже возникает ощущение, что именно в этот момент он начал жить по-настоящему, безоглядно швырнув за борт весь груз жизненных бед и разочарований. Пороху в пороховницах оказалась еще порядком!


68. Следующей его пассией стала Ли Макджордж, двадцати семи лет, большая любительница животных, с которой Даррелл мгновенно нашел общий язык. К тому моменту самому Дарреллу стукнуло пятьдесят два. Несмотря на это он, как и во времена своей юности, невероятной харизмой был способен пленить и очаровать любую женщину. Будучи верным своему стилю, после первого же совместно проведенного вечера Даррелл написал Ли письмо с явственным предложением любовной связи. Ли, невзирая на то, что Даррелл много лет был ее кумиром, отказала. Мол, уважать уважаю, но не люблю. Предложенная ей должность любовницы при джентльмене-зоологе осталась вакантной. Позже, когда Ли прибыла в Джерси, чтобы осмотреть зоопарк, Даррелл пустил в ход и тяжелую артиллерию. Ведерко с шампанским в аэропорту, собственноручно приготовленные блюда, вечерние беседы… Будущее показало, что по пути бонвианства мистер Даррелл шел куда успешнее Кисы Воробьянинова.


69. Пребывая в Египте, Даррелл пристрастился к местному пиву. Настолько, что потребовал погрузить в лодку несколько увесистых ящиков с бутылками. Река оказалась бурной, а кормчий не очень опытным, так что неудивительно, что лодка стала стремительно набирать воду. Но даже в такой ситуации Даррелл отказался бросать за борт пиво. Через всю свою жизнь он пронес любовь к трем вещам – к животным, к женщинам и к выпивке.


70. Любовная история с Ли разрешалась в течении еще нескольких месяцев, частично благодаря переписке. У Ли был парень, Джеральд же со своей стороны бомбардировал ее предложениями и настойчиво звал замуж. Цитировать не стану, по-моему все любовные переписки жутко унылы, похожи и неинтересны.


71. Между тем, живет Джеральд во Франции, в Лангедоке, месте, которое в конце концов вытеснило из его сердца Корфу. Там имелась небольшая ферма в глуши, которая принадлежала Ларри, но которую Джеральд долгое время у брата арендовал. Кончилось тем, что он, изыскав средства, все-таки ее выкупил.


72. Третья часть «триологии о Корфу», «Сад богов», встретила доброжелательный отзыв прессы, но, скорее, по инерции. Критики не торопились отпускать комплименты, а по количеству продаж третья часть и подавно не поспевала за предыдущими. Впрочем, Даррелл закончил свою трилогию с явным облегчением. Писать о Корфу он больше не собирался. Кроме того, есть мнение, что к третьей части события книги окончательно прощаются с достоверностью и имеют мало общего с реальностью. Судить не берусь – не так уж много человек знали о буднях Дарреллов в Греции, а те, кто знали, состояли с ними в кровном родстве и разоблачать не бросались. Примерно то же самое случилось и с «Птицей-пересмешником», уже откровенно художественной книгой, не чуждой, к тому же, политических аспектов и повествующей о сохранении видов на вымышленном острове. Публика вежливо съела, но добавки, как когда-то, не попросила.


73. И снова об алкоголе. Вторая жена постоянно пытается заставить Джеральда бросить эту привычку, но более нескольких месяцев подряд он не выдерживает. Как отмечают многие его знакомые, он пьет не потому, что ему плохо, а потому, что он так привык и рос в атмосфере, где пили все. Любовь к хорошей пище, к бренди, к жизни составляет естественную и неотделимую часть характера Джеральда Даррелла, и отказываться от нее он не собирается, несмотря на очередной сердечный приступ. Дошло до того, что даже старший брат Ларри стал пенять Джеральду из-за его пристрастия к бутылке. Вот уж кто сам не был трезвенником!


74. Для Даррелла были свойственны периодические вспышки ярости, вызванные ревностью, усталостью или нервозностью. Чаще всего доставалось членам съемочной группы, с которыми он готовил очередную ленту о дикой природе. Тут уж никто заранее не мог предположить, от чего он взорвется. То туземный танец, который танцевала его молодая жена, казался ему ужасно провокационным, то лишний дубль заставлял устраивать безобразную сцену, то прогулка по горной тропе вызывала бурю негодования. Впрочем, чаще всего он быстро приходил в себя и испытывал неловкость из-за своего бурного характера, вновь надолго делаясь интеллигентным и воспитанным.


75. Киносъемок, кстати, становится все больше и больше, настолько, что в какой-то момент они делаются основной задачей Дарреллов и главным их вкладом в борьбу за сохранение видов. В 80-х ленты о дикой природе набирают огромную популярность, так что спрос на Даррелла очень велик. Теперь он уже не ловит животных и не отправляется во главе собственноручно организованной экспедиции к черту на рога. Теперь он сотрудничает с профессионалами, которые сами рады отвезти его в любую точку земного шара, чтоб получить хорошую картинку. А картинки получаются хорошие – как и прежде, Джеральд хорошо выглядит на экране и лучше любого другого вводит неискушенного телезрителя в курс. В водовороте хвойных лесов, саванн, рифов, пустынь, болот и скал прошло несколько насыщенных лет в жизни Даррелла.


76. В возрасте шестидесяти пяти лет брат Лесли перестает причинять беспокойство семье Дарреллов в связи со своей смертью. Именуя себя «гражданским инженером», под конец жизни он работал швейцаром. Сердечный приступ. На его похоронах никто из семьи не присутствовал. С одной стороны, можно понять. Джеральд находился в Замбии, Маргарет только приходила в себя после тяжелой операции… С другой, учитывая, что к судьбе брата никто из них не проявлял интереса в течении долгих лет, можно понять и иначе.


77. Теодор Стефанидес прожил восемьдесят три года. Джеральд написал брату: «Теодор умер – исчез еще один динозавр. Он умер спокойно. Он оставил письмо главному врачу больницы, которой завещал свои глаза и другие органы для медицинских целей, но в поскриптуме указал, что сделать это можно будет только после того, как они будут полностью убеждены в том, что он мертв. Тео ушел без слез и жалоб, с доброй викторианской шуткой на устах». В его память Джеральд основал «Фонд Тео», пожертвования из которого использовались для посадки деревьев и образование. Ему же посвятил одну из самых удачных своих книг, «Натуралиста-любителя», составленного вместе с женой.


78. В момент торжественного отмечания юбилея зоопарка и фонда на горизонте вновь появилась принцесса Анна, и вновь получилось некрасиво. Дарреллу преподнесли статуэтку золотого скорпиона с маленькими скорпиончиками на спинке – намек на «Мою семью», конечно. «Какой несчастный идиот это придумал?» - изумился Даррелл. Принцесса смутилась. Идея принадлежала ей.


Немного о путешествии в дикий и варварский Советский Союз, которое стало важной вехой и в жизни самого Джеральда Даррелла.


79. Сперва предполагалось, что съемки советской природы будут произведены без участия британских специалистов, силами самих же советских документалистов. Но получилось как-то не очень. Возможно, советские документалисты подошли к работе слишком ответственно, к тому же не вполне представляя себе детали новомодного тренда. В результате они прислали кинозапись того, как свора волков разрывает связанного барана. Джентльмены были в шоке. Нихрена они не понимали в советском арт-хаусе Стало ясно, что надо отправляться на съемки лично. Ну а Даррелл был не против. СССР в его глазах был Меккой дикой природы, совмещавшей в себе все мыслимые климатические зоны.


80. «Москва – влажный, тоскливый, унылый город, где постоянно моросит дождь. Ничто здесь не способно нас развеселить». Цитату дарю москвичам.


81. Оказавшись в кавказской глуши с целью изучения зубров, Даррелл со съемочной группой нашли приют в домике лесника, где их угостили двумя сортами йогурта. Йогурта, Карл. Настоящего советского йогурта. Ушли, жутко довольные гостеприимством. Когда только летели в «мрачное советское полицейское государство», не думали, что люди здесь могут жить так свободно и заниматься при этом любимым делом. Понравились ему и кавказцы, которые своей готовностью к поцелуям напомнили Дарреллу греков. «Думаю, за последние три недели я перецеловал больше мужчин, чем Оскар Уйалд», отметил он.


82. Николай Дроздов, «местная телезвезда», сразу расположил к себе британских гостей тем, что догадался захватить с собой приличный запас бренди и рюмки. Так что процесс знакомства обернулся шумной попойкой в купе поезда. А еще Даррелл испытал ужас от советской архитектуры и мороза. Не обошлось и без комплиментов Режыму. «То, как поставлена охрана природы в Советском Союзе, произвело на нас глубокое впечатление. Здесь этому придают такое значение, как ни в одной стране мира». Режым, надо думать, был польщен.


83. Удивительно, но и к старости лет основным краеугольным камнем финансового благополучия Даррелла оставались «Моя семья и другие звери». Пережив множество тиражей и переводов на все языки мира, они были включены в британскую школьную программу и приносили автору по сто тысяч фунтов в год. Впрочем, ничего особенно удивительного, пожалуй, в этом и нет – я сам искренне считаю эту книгу лучшей во всей библиографии Даррелла. К слову, шаловливая британская цензура то и дело порывалась удалить из текста такие провокационные слова, как «панталоны», «грудь», «Вьюн и Пачкун»…


84. Вторая половина 80-х – золотой бенефис Даррелла. Все получилось, всего достиг. Зоопарк, когда-то едва сводящий концы с концами, ухожен и на пике популярности. Фонд охраны дикой природы, не так давно выглядевший какой-то сомнительной авантюрой странных личностей, стал авторитетнейшей международной организацией со множеством дочерних организаций и филиалов. Убеленный благородной сединой шестидесятилетний Даррелл на любом континенте почитается как живое божество и встречается с любыми царствующими и президентствующими особами по своему выбору. В общем, миг настоящей славы наконец пришел - и задержался на продолжительное время. Джеральд Даррелл становится своеобразным Махатмой Ганди 80-х. Участвует в торжественных открытиях, читает лекции о важности сохранения биологических видов и получает бесчисленные ордена. Это - пик его торжества. Из никем не принимаемого всерьез мальчишки он стал отцом всемирного, набирающего силу, движения охраны дикой природы, непререкаемым авторитетом и патриархом естественных наук. Это вершина. Выше уже просто некуда. Я надеюсь, что сидя на этой вершине, отмахиваясь от комплиментов и потягивая шампанское, он не раз вспоминал десятилетнего мальчика, ползающего с лупой по саду...


85. Дважды Дарреллу приходится пережить операцию по замене правого тазобедренного сустава, один раз – по замене хрусталика. И, несмотря на то, что передвигаться ему после этого иногда приходится на инвалидной коляске, он сохраняет чувство юмора и вообще, судя по всему, прекрасно себя чувствует.


86. В 1990-м году Джеральд Даррелл предпринимает свое последнее путешествие – на Мадагаскар. Несмотря на досаждающий артрит и обилие мошкары, он счастлив, снова занимаясь любимым делом, отловом редких животных.


87. В то время, пока он находится в экспедиции, умирает Ларри Даррелл, старший брат. Последние годы его существования совсем не похожи на красивую сказку, несмотря на признание классиком британской литературы. «В последние дни своей жизни Лоуренс Даррелл являл собой печальное зрелище – больной, мрачный, скучающий, вечно пьяный, запертый в своем доме». Кровоизлияние в мозг.


88. Имя Лоуренса Даррелла газеты полоскали еще некоторое время после смерти, увеличивая страдания еще живых Дарреллов. Дело в том, что его дочь Сафо, всю жизнь отличавшаяся моральной неустойчивостью и покончившая впоследствии с собой, в дневниках утверждала, будто отец вступал с ней в кровосмесительную связь. Джеральд, Маргарет и Джеки предприняли ряд усилий по противодействию клевете, но осадочек, как говорится, остался.


89. Последняя книга, которую намеревался написать Джеральд Даррелл, должна была называться «Я и другие звери: опыт автобиографии». Надо ли говорить, что эту книгу он написать не успел, хотя и начал работы по подготовке. «Писать автобиографию так же страшно, как спать одному в заброшенном доме», - утверждал он.


Следующая часть будет последней и, как вы догадываетесь, не особенно позитивной. Но и обойтись без нее не получится.

Показать полностью
31

Джеральд Даррелл - факты из биографии (часть 3)

Здесь будет уместно провести еще одну логическую черту в биографии Даррелла, начав отсчет новой главы. Главы хоть и наполненной событиями и крайне значительной в его жизни, но, все-таки, с привкусом грусти. Потому что главным действующим героем этой главы становится совсем-совсем другой Даррелл. Не окрыленный успехом молодой охотник на экзотическую дичь, а куда более зрелый, уравновешенный и – увы – порядком уже уставший человек среднего возраста, сменивший фривольную жизнь в диких прериях на жизнь, полную всяких взрослых и нужных вещей.


Организовав свой "Джерсийский зоопарк", а вслед за ним и Фонд охраны дикой природы, Даррелл внезапно оказался заложником собственного детища, подобно анаконде охватившего его со всех сторон. Он больше не мог позволить себе веселых авантюр в экзотических краях, теперь от него зависели сотни животных и десятки людей. А значит, приходилось забыть про сачок и браться за блокнот с чековой книжкой. Даррелл мгновенно погряз в организационной и финансовой работе. Зоопарк его мечты, созданный с нуля старанием горстки энтузиастов, в конце концов разрушил и жизнь своего создателя, и семью.


42. Изначально местом для зоопарка Даррелла планировался Борнмут, город, к которому он всегда был неравнодушен, впрочем, как и другие члены его семьи. Местные органы самоуправления со скрипом выделили ему участок земли, но категорически отказались оказывать зоопарку какую-то финансовую поддержку. В этом же городе, к слову, проживали его мать и Маргарет. Ларри с новой супругой носило по всему миру, а беспокойный Лесли в этот момент и вовсе пребывал по рабочим делам на другом континенте. Однако с зоопарком так ничего и не выгорело. Измотав Даррелла глупыми предложениями и упрямством, власть в итоге засунула проект куда-то за плинтус.


43. К вопросу об алкоголизме Даррелла. Этот вопрос разными биографами, знакомыми и приятелями Даррелла обходится с разной степенью тактичности, но признавать так или иначе приходилось всем – Джеральд пил. Причем пил не эпизодически, а постоянно, едва ли не с юных лет сделав это своей постоянной привычкой и даже образом жизни. Он редко напивался в хлам, хотя бывали случаи, когда за его поведение приходилось краснеть окружающим. Он пил понемногу, но постоянно и неумолимо, ничуть этого не скрывая и не стесняясь. Пил в одиночестве и с приятелями. С членами семьи и незнакомыми людьми. С моряками, охотниками, чиновниками и попутчиками. С политиками и дипломатами. С туземцами и медсестрами. Иногда возникает ощущение, что отсутствие повода выпить воспринималось им в качестве персонального вызова мироздания, который Даррелл неизменно принимал.


Честно говоря, эта тема меня смущала даже в его книгах. Описывая себя и окружение, "книжный" Даррелл то и дело делает остановку чтоб «пропустить стаканчик», «смочить горло», «утолить жажду», «хлопнуть по маленькой», «освежиться» и т.д. Причем по тексту изначально ясно, что все эти освежения и утоления жажды не вызваны ни сюжетом, ни обстоятельствами, ни необходимостью раскрыть каких-то персонажей. Даррелл попросту честно рассказывал о своем быте, не считая нужным скрывать увлечения. При этом, однако, некоторые его новые знакомые бывали шокированы, обнаружив, что день он начинает с бутылки пива, а заканчивает бутылкой виски. Впрочем, как уже было сказано, до нечеловеческого состояния он допивался редко, зато всегда находился в том благодушном и ироничном состоянии, которое можно метафорически описать двумя словами: «под мухой». Наибольшие страдания, кстати, он перенес не тогда, когда мучился от укуса ядовитой змеи, а когда переживал последствия желтухи и связанную с ним вынужденную безалкогольную диету. Невозможность употреблять алкоголь в течении месяца вызывала у него искреннюю ярость. «Такого не вытерпит ни один человек в здравом уме!», утверждал он. Кстати, предпочтение он всегда отдавал виски “J&B”


44. Одной из болезней, привезенной им из экспедиций в качестве сувенира, была анемия. Чтоб избавиться от ее последствий, Даррелл по совету своего врача стал употреблять богатое железом пиво «Гинесс», отчего его фигура очень быстро потеряла юношескую стройность. «Джеральд воспринял этот рецепт как руководство к действию и скоро стал выпивать не по бутылке в день, а по целому ящику».


45. Джеральд Даррелл был не только истинным «гурмэ», всю жизнь получавшим огромное удовольствие от разнообразных блюд, но и превосходным поваром, знакомым с самыми экзотическими рецептами. Все, кого он угощал собственноручно приготовленными блюдами, сходились в том, что у него необычайный кулинарный дар, сопоставимый с писательским. При этом он отнюдь не был веганом и с удовольствием готовил рыбу и мясо. «Разумеется, я люблю лосося, если, конечно, это не последний лосось». «Нельзя быть сентиментальным и содержать зоопарк. Вам все равно придется кормить животных животными». Во время своих экспедиций Джеральд никогда не отказывался попробовать что-то новое. Ему доводилось есть крокодила, гиппопотама, крыс, бобра, игуану, дикобраза, чаек, лошадей, страусов, лебедей, пингвинов, термитов, саранчу… Некоторые из этих блюд он нашел отвратительными, иные ему весьма понравились. В обычной же жизни его сердце всегда принадлежало двум кухням – индийской и французской.


46. А вот в отношении литературы Джеральд, по собственному его признанию, был целиком всеяден. Мог читать сразу несколько книг, хаотично разбросанных по дому, причем совершенно любых. Старший брат Лоуренс некоторое время старался привить ему вкус к литературе и, в общем-то, вполне с этим справился. По крайней мере, Даррелл перемежал популистику и книги о животных вполне серьезными литературными трудами и научными работами, неплохо разбирался в истории литературы и вообще был весьма эрудирован в этой области.


47. Первый зоопарк Даррелла при всей своей популярности не отличался финансовой доходностью и на протяжении многих лет находился в постоянной готовности пойти ко дну, одним лишь чудом балансируя на грани хоть какой-то рентабельности. Доходило до того, что работники рыскали по окрестным фермам в поисках дохлых лошадей и набрасывались на них с ножами, а рассыпанный посетителями арахис собирали, упаковывали и заново продавали следующим. Спасали друзья и доброжелатели. То Дарреллу удавалось взять кредит на выгодных условиях, то попадалась дешевая арендная ставка, то какой-нибудь филантроп подкидывал подачку. Вертеться приходилось как белке в колесе – нервное, тяжелое, сложное время и для Джеральда и для его супруги. Каждый раз им казалось чудом, что зоопарк заработал достаточно денег, чтоб пережить еще одну зиму. Для Даррелла все это вылилось в колоссальное нервное напряжение, несопоставимое даже с метаниями по джунглям. Приходилось встречаться с сотнями людей, очаровывать их и убеждать в том, что Фонд сохранения дикой природы – необычайно нужная и полезная вещь, потом вытягивать посулами, обещаниями и угрозами новые вложения, оттягивать выплаты, задерживать заработную плату, снова юлить, выискать щели, снова вытягивать еще одну зиму… На смену беззаботному мальчишке, гонявшему крокодилов, пришел взрослый мужчина, вкусивший жизнь в полной мере и прилично от этого уставший.


48. По отзывам всех знакомых и очевидцев, Джеральд был превосходным рассказчиком и неизменно очаровывал любого собеседника. Распространялось это и на радиослушателей. А вот отношения с кинокамерой складывались сложнее. По крайней мере, поначалу Даррелл сильно нервничал, оказываясь в кадре, чувствовал себя скованно и в высшей степени неуютно. В конце концов тем, кому приходилось его снимать для различных передач, пришлось полностью отказаться от павильонных съемок – лишь оказавшись в естественной среде обитания, всемирно известный автор и зоолог вел себя по-человечески.


49. Отношения с автомобилями у него тоже складывались не очень удачно. Как-то раз им с женой удалось попасть на «Лендровере» в знатную аварию, такой силы, что Джеки вылетела через стекло и еще долгое время весьма плохо себя чувствовала – судя по всему, из-за трещины в черепе. Несколькими годами позже Джеральд отличился уже самостоятельно. Его машина так подпрыгнула на кочке, что он повредил позвоночник и сломал несколько ребер.


50. Смерть матери Джеральда была предсказуемой, особенно в свете того, что она до конца дней считала джин лучшим лекарством. Ее последними словами были «Это бренди на столике только для медицинских целей, дорогая?». Между тем, она была единственным обладателем прав на «Мою семью» своего сына. Согласно ее завещанию, эти права перешли ее невестке, Джеки.


51. Смерть матери плохо сказалась на психическом самочувствии Джеральда, сильно повлияла на его поведение и, в конце концов, стала одной из причин рухнувшего брака с Джеки. Второй, увы, предсказуемой, причиной стал зоопарк. Превратившись из шаткой авантюрной затеи в относительно серьезное заведение, он совершенно задавил своего хозяина массой хозяйственной, организационной и научной работы. Когда их квартира окончательно превратилась в офис, принадлежащий кому угодно, но не ей, Джеки, всегда служившая двигателем семьи и неутомимым мотиватором, постепенно опустила руки. «Я для него превратилась в секретаря, домоправительницу, экономку – и не более того. Больше я не занимала в его жизни важного места».


52. Кстати, Джеки Даррелл, глядя на литературные успехи мужа и шурина, тоже попыталась подвизаться на книжном поприще, хоть и с неважным результатом. Ее книга, которая стала биографией Джеральда, называлась «Звери в моей постели». Когда на собеседование для набора и коррекции текста наняли молодую девушку, Джеральд с самым серьезным видом поинтересовался у соискательницы: «А вы готовы, если придется, вскармливать грудью детеныша ежа?». Нет, все-таки странные шуточки были у этого семейства…


53. Кстати, многие письма от имени Даррелла впоследствии составляла и писала та самая девушка, секретарша его жены по имени Дорин. Джеральд лишь подписывал их. Впрочем, это не говорит о его наплевательском отношении к собственной корреспонденции, совсем напротив, он много времени уделял письмам, особенно от детей. Но и письма ему доставляли десятками тысяч со всех концов планеты, включая Советский Союз.


54. В качестве стимулов для литературной работы Джеральд Даррелл предпочитал чай и сигареты. Сигареты он предпочитал «Голуаз» и выкуривал в день невообразимое множество. Впрочем, с учетом уже изложенных фактов из его биографии, я не сомневаюсь, что применялись им и другие стимуляторы. Если на заре своей карьеры Джеральду приходилось самому работать за пишущей машинкой, впоследствии он отказался от этой практики, предпочитая надиктовывать все секретарше. А курить он, кстати, потом бросил.


55. Еще не раз Джеральд Даррелл возвращался на Корфу, остров своего детства, как с членами семьи, так и со съемочными группами различных телеканалов. И с каждым разом ощущал все меньший эмоциональный отзыв. Во-первых, сильно изменился он сам, во-вторых, с годами менялся и остров. Разрекламированный благодаря его собственным книгам, Корфу делался все более шумным и заполненным туристами. «Джеральд жаловался на валяющиеся повсюду пластиковые бутылки, стаканчики от мороженого и другой мусор, оставленный туристами, которых на Корфу становилось все больше». Чувствуя свою вину в популяризации Корфу, он даже написал меморандум греческому премьер-министру. Но безрезультатно. Остров менялся пугающе быстро, делаясь совершенно безвкусным и безликим куском цемента. Под влиянием этого Джеральд стал пить даже больше, чем прежде. Ему удавалось еще до обеда влить в себя бутылку греческой водки. «Он понял, что не может вернуть прошлое, - заметила его жена Джеки, - Вот за что я ненавижу Корфу – за то, что этот остров с ним делает!»


56. Тем временем непутевый брат Лесли, отбывший в Кению, в очередной раз доказал, что в семействе Дарреллов всегда по-своему будет белой вороной и темной лошадкой. Слишком взбалмошенный, не способный подыскать дело себе по душе и отдаться ему, иногда он прямо-таки притягивал неприятности. В Кении он умудрился обманом вытянуть из какой-то пожилой леди внушительную сумму «на нужды школы». Ситуация получилась очень нехорошая. Мало того, что финансовое его положение осталось крайне удручающим, так еще и дома его не поняли. «Если ты считаешь, что я вечно буду разгребать твое дерьмо, - писал ему в ярости младший брат Джерри, - то хочу сообщить тебе, что не собираюсь помогать тебе финансово». Джеральд не хотел, чтоб связь с братом-уголовником бросила тень на его зоопарк и на Фонд, который только-только начал набирать обороты. Перебравшемуся обратно в Англию пятидесятитрехлетнему Лесли пришлось работать за гроши консьержем. Утративший вкус к охоте, уставший и рано постаревший, он «начал писать книжку для детей». То ли это была мрачная ирония, то ли непутевый Лесли и в самом деле намеревался нагнать братьев на литературной стезе, но никакого будущего у «книжки для детей» не оказалось. Как и у ее незадачливого автора. Брат Ларри, кстати, отнесся к судьбе брата Лесли в точности так же, как и брат Джерри. «К счастью, наш запойный братец не дает о себе знать. Но все же я каждое утро открываю «Полицейскую газету» с душевным трепетом».


57. Не все понятно и с их сестрой Маргарет. Парой лет позже она устраивается горничной на греческий пароход, что, в связи с ее отнюдь не юным возрастом, выглядит довольно странно. По крайней мере, имея двух братьев, всемирно признанных литераторов, наверняка можно было найти менее хлопотный источник существования. Я так и не понял, что сталось с пансионатом, приобретенным на наследство, поэтому в будущем собираюсь ознакомится и с ее собственной литературной автобиографией.


Пожалуй, наступило время отметить новую главу в жизни Джеральда Даррелла, увы, окрашенную в еще более темные цвета, чем предыдущая. Тут все, и кризис среднего возраста, и разбитый брак, и множество мелких неурядиц, и все учащающиеся проблемы со здоровьем… Неунывающий весельчак и оптимист Даррелл впервые начинает по-настоящему спотыкаться на жизненном пути. Возраст не тот, силы подточены, дух устал… По счастью, эта глава не стала для него последней, хотя иногда может показаться, что должна была – слишком уж круто иногда он пикировал. Но не стала. И слава Богу.


58. Под влиянием всего этого – семейных неурядиц, финансовой нестабильности, смерти матери, ностальгии – Джеральд часто делался совершенно невыносим. Хандра, приступы немотивированной агрессии, депрессия, рыдания сделались его постоянными спутниками, что с тревогой отмечала даже сестра. Добила его уже упомянутая книга «Звери в моей постели» авторства его жены, щедро усеянная цитатами вроде «Я начинала чувствовать, что вышла замуж за зоопарк, а не за человека» и «Я начинаю ненавидеть зоопарк и все, с ним связанное». Кончилось все тем, что нервное здоровье Даррелла оказалось в полном упадке. Ему даже пришлось на три недели лечь в частную клинику, клиентами которой обычно являлись страдающие депрессией, наркоманией и алкоголизмом соотечественники. Впрочем, даже в клинике, накачанный транквилизаторами, Джеральд умудрялся стабильно выпивать благодаря многочисленным посетителям и доброжелателям.


59. После посещения клиники Даррелл почувствовал определенное улучшение и даже на некоторое время озаботился своим здоровьем. Он не бросил пить виски, но пытался сократить его потребление. Он не бросил курить, но стал курить «не в затяг». При этом он начал заниматься йогой и медитациями.


60. Несмотря на то, что Джеральд так и не научился получать удовольствие от написания и процесс книги всегда напоминал пытки в концлагере, время от времени он пытался найти своему таланту новую нишу. Помимо некоторого количества детских книг, он брался и за прочие, причем самых разных направлений. Так, одно время он составлял поваренную книгу «Холестериновое питание», работал над шпионским детективом «Менгеле» и даже задумывался о мюзикле «Я хочу вонзить кол в твое сердце», посвященному графе Дракуле.


61. Любовь к алкоголю в сочетании с принимаемыми лекарствами едва не стоили ему жизни – во Франции Даррелл схватил сильнейший сердечный приступ. Доктор категорически настаивал на том, что Джеральду нельзя принимать более половины бутылки вина в день, но его пациент полагал иначе. «Я застал Джеральда в восемь утра с огромной бутылкой бренди. Он отхлебнул бренди и запил молоком – таким был его завтрак. К одиннадцати бутылка была уже прикончена».


62. Несмотря на неизменную популярность «книг от Джеральда Даррелла», последние его произведения, начиная с «Филе из палтуса» уже не находили того широкого спроса, что его дебютные романы. Стиль их стал заметно более вымученным, потерял экспрессию и свежесть, отчего редакторам приходилось проводить над текстами много времени. Кстати, позволю себе заметить, что это истинная правда. Как раз недавно прочитал «Филе» и некоторое время находился в недоумении. Сборник показался мне очень вялым, неестественным и натужным, совершенно не похожим на легкие и изящные заметки «раннего» Даррелла. «Удивительные, невероятные и весьма вольные рассказы», как заметил один из критиков, но продажи были неумолимы.


63. Некоторое замешательство у биографов вызывает мисс Сарана Калторп и ее роль в семье Дарреллов. Уже после того, как брак Джеральда и Джеки затрещал по решительно всем швам, фактически превратившись лишь в совместное проживание и редкие совместные путешествия, мисс Калторп стала постоянной спутницей обоих супругов и многие принимали ее за любовницу. «Некоторые друзья считали эту дружбу ненормальной и даже извращенной. Без тени усмешки Джеральд предложил сделать леди Калторп специалистом по сбору средств на острове, потому что она – самая сексуальная шлюха на острове». Как, однако, хорошо, что семья Джеральда сама не была под прицелом коллег, иначе о брачных ритуалах Дарреллов могло бы получиться отдельное, и весьма насыщенное, повествование… Впрочем, как и многие повествования из жизни Дарреллов, печальное. Вскоре Сарана Калторп вышла вновь замуж и полностью разошлась с четой Даррелов. Через некоторое время она умерла от алкоголизма в местной клинике.


64. Как-то раз джерсийский зоопарк Даррелла удостоила своим присутствием принцесса Анна. Прогуливаясь мимо клеток, Даррелл обратил внимание Ее Высочества на самца мандрила с весьма броским задом «Казалось, что он сел на только что покрашенное каким-то сумасшедшим патриотом сиденье для унитаза. Его задница и гениталии были ярко-синего цвета, а в центре красовалось малиновое пятно». «Замечательное животное, мэм, - заметил Даррелл, - Вам бы не хотелось иметь подобный зад?» «Нет, не думаю, что мне бы этого хотелось», - пробормотала несколько смущенная принцесса. Ну вот, теперь вы немножко больше знаете о британском юморе.


65. Не все гладко было и с Фондом по охране дикой природы, детищем Даррелла. Основанный на голом энтузиазме, финансируемый за копейки, он предпринял немало действий для сохранения исчезающих видов. Но организация такого масштаба не могла функционировать без внешних финансовых вливаний, без контроля и отчетности, словом, без всего того, что сопутствует деятельности полноценных коммерческих компаний. Джеральд сам не заметил, как созданный им Фонд превращается в огромную бюрократическую машину, состоящую из множества комитетов, подкомитетов и функционеров. Кончилось все предсказуемо – бюрократический монстр попытался съесть своего создателя. Проще говоря, Даррелла решили фактически устранить от управления Фондом, оставив в качестве своеобразного маскота, популярной фигуры для привлечения внимания и денег. В общем-то, их тоже можно понять. Даррелл ничего не смыслил в финансах и серьезном управлении, он возился с животными и писал книги, поскольку больше ничего не умел. Предприятию же нужна стабильность и прибыль. Это превратилось в настоящую войну между Дарреллом и членами совета Фонда, переросшую в обмен оскорблениями и гневными воззваниями. Кончилось, впрочем, победой создателя – Даррелл сохранил свое место.


66. Удивительно, что брак Джеральда с Джеки продержался столько лет. По свидетельству многих их знакомых, совместный быт двух Дарреллов давно уже не напоминал семейную идиллию – ссоры, скандалы и взаимные оскорбления давно стали привычным явлением в их доме. С течением времени у Джеки накопилось к супругу множество претензий, и теперь они уже не касались зоопарка или скорпионов в ванной. По ее мнению, он сделался крайне обидчивым, нервным, вспыльчивым, поглощенным лишь собой, непредсказуемым, склонным к истерике и алкоголизму. «Его раздражали любые мелочи, и свое раздражение он вымещал на всех вокруг, в том числе и на мне». При этом в других обстоятельствах Джеральд Даррелл выглядел куда иначе, по-прежнему являясь душой компании, превосходным рассказчиком, преданным другом и прекрасным собутыльником. Дошло до приступов черной депрессии и попытки самоубийства. Неудивительно, что Джеки, проведя в браке двадцать пять лет, в итоге решила подвести итог неудачному союзу. «Мне нужно бежать, если я хочу сохранить хотя бы остатки рассудка». С другой стороны, некоторые источники описывают саму Джеки как крайне импульсивную, властную и ревнивую особу. Однажды во время праздника она выхватила у него из рук бутылку со словами: «Без меня ты был бы полным ничтожеством!»


67. Разрыв стал катастрофой, как минимум для самого Даррелла. Он опять с головой ушел в депрессию, опять стал слишком много пить, а в адрес бывшей жены говорил такое, что решится не всякий джентльмен. В общем, это походило на окончание брачного ритуала богомолов, с той лишь разницей, что самец сам пытался откусить себе голову. Джеральд был мстителен и разил ядом. Он пытался убедить себя, что все это временные трудности, что Джеки вернется, но потом понимал, что нет, и снова впадал в депрессию. На бракоразводном процессе он тоже не стал сдерживать себя. Джеки пришлось пойти на шантаж, угрожая обнародовать подробности его личной жизни в том случае, если он и впредь будет чинить ей препятствия. Кончилось тем, что суд постановил Джеральду выплачивать своей супруге приличную сумму алиментов, однако она должна была отказаться от любых претензий на зоопарк, которому тоже посвятила многие годы. Эта сказка завершилась так, как завершаются все сказки в животном мире, резко, цинично и без всякой романтики.

Показать полностью

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая Длиннопост

Наш герой Славик, олицетворяющий собирательный образ путешественника, продолжает колесить по миру (начало тут). Позади горы и яркая Турция. Впереди опять горы и таинственная Азия. В Китае Славик прошелся по дороге смерти и едва не устроил ДТП, спускаясь с Великой Китайской стены. Все основано на реальных событиях, а все совпадения (не)случайны.


В Пекине я запланировал остановку на полтора дня. Для тех, у кого пересадка в столице часов восемь, реально успеть посетить Стену. К ней идет поезд из Сианя. Вообще, многие русские туристы предпочитают путешествовать по Китаю по такому треугольнику: Пекин — Сиань — Шанхай. Так можно быстро посмотреть все самое важное, не рассеивая внимания и время на всю страну — она большая.


Глава 1. Та самая Великая и Китайская


Великая Китайская стена, точнее, одна из ее сторон — Мутяньюй, в двух часах езды от Пекина. Сначала вы едете на метро до станции «Дунчжимэнь», а потом садитесь на автобус до парка Шэньчжэнь.


По фразе «Грейт вол» местные сразу направляют к «нужному» автобусу. Не доезжая до нужной остановки, один китаец стал настойчиво просить меня выйти из автобуса вместе с ним. Я вроде как знал, что мне нужно ехать дальше, но автобус зашумел и буквально выставил на улицу. Как выяснилось, это хитрая схема. Туристов сажают на автобус, не довозят до нужного места, заставляя выйти, а потом предлагают за бешеные деньги доставить их до Стены или парка на машине. Но я и еще один турист оказались не лыком шиты и сторговались за относительно небольшие деньги. Китаец, походу, был разочарован. Позже прочитал множество подобных историй. Будьте бдительны и помните, что англоговорящих в Пекине почти нет. Так что неплохо, помимо иероглифов 不辣 «бу ла» («неострый»), выучить еще несколько.


Что почитать

Как сделать визу в Китай и сколько это будет стоит

Говорят, количество туристов на Великую Китайскую стену сократят. Это правда?

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая Длиннопост

Есть два способа добраться до Стены из парка Шэньчжэнь: пешком или на канатке. Я выбрал второй вариант.


Сама Великая Китайская стена оказалась не такой древней, как я ожидал. Дело в том, что все здесь не столько реставрируют, сколько достраивают. В конце красивого туристического маршрута я увидел нетронутый участок Стены. Это были руины, совсем непохожие на то, что мы привыкли видеть на фотографиях. А потом я увидел строителей и то, как они откровенно достраивали башню там, где ее никогда не было, и совсем загрустил. Не этого я ждал от этого места — ни трепета перед древностью, ни какой-то эпичности я не почувствовал.


Спуститься со Стены можно тоже двумя способами: на канатке или на тобоггане — бесполозных санках, которые едут с вершины по трассе, похожей на бобслейную. На канатке я поднимался, значит, спускаться надо на санях. Ведь все делают что-то впервые: чувствовал себя Роном Уизли, который сел за руль летающего Форда «Англия», чтобы добраться до Хогвартса.

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая Длиннопост

В кабине была только ручка для тормоза — и она нужна! Я люблю скорость, но сани разгонялись так, что я уже готовился вылететь с трассы, поэтому притормаживал. Это было правильным решением. Потому что турист, который спускался передо мной, еле плелся. Я просто чудом не врезался в его сани. Так что будьте осторожны, если решите спускаться на тобоггане. Контролируйте скорость и не зевайте.


Глава 2. Тропа над пропастью и стоячие места в поезде


На скором поезде Пекин — Сиань за пять часов добрался до парка Хуашань, недалеко от города Сиань. Там находится главный аттракцион, ради которого я и прилетел, — Тропа смерти. Увидел однажды на фото и загорелся.

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая Длиннопост

Тропа смерти — это тонкий деревянный настил, прибитый к скале над пропастью, по которому идут испуганные туристы. Платишь деньги, на тебя надевают страховочное снаряжение и отправляют в путь-дорогу. Никаких ограждений. Медленно идешь вдоль скалы, доходишь до конечной точки, делаешь фото на память, разворачиваешься и идешь обратно. При этом нужно разойтись с людьми, которые идут навстречу.


Адреналин я испытал, но на фотографиях выглядит зрелищнее. Может, потому, что я не боюсь высоты, а сама тропа не особо длинная. Больше боялся, что уроню телефон в пропасть, а не за себя. А еще о Тропе писали на Пикабу — почитайте.


Что почитать

Куда слетать на Новый год 2020: идеи для путешествий в праздники

Что делать, если вас обокрали в путешествии


Как добирался от Сианя до Шанхая — отдельная история. В китайских поездах своя классификация мест: лежачие, сидячие и стоячие. Почему-то не думал, что с билетами может быть проблема. В итоге все, что смог купить, — стоячее место. Огромный поезд дальнего следования, куча вагонов, битком набитые людьми. Нет ни одного угла, чтобы забиться или прижаться: 16 часов стоя до Шанхая без надежды поспать. Так я себе представлял индийские поезда. Но вокруг одни китайцы, которые косо на меня поглядывали: мол, парень, что ты здесь забыл? Поездку запомню надолго — абсолютное издевательство.

Опасный Китай: тропа смерти, тобогган с Великой Китайской стены и хардкорный поезд до Шанхая Длиннопост

В Шанхае туристов больше, но чувствуешь себя на удивление комфортнее. Вокруг чисто, при этом плюнуть посреди улицы или прямо в ресторане бросить мусор на пол — норма. Китайцы чем-то напоминают русских: хитростью и пронырливостью. Особенно таксисты. А еще заметно, что в стране не хватает работы. Так, в пекинском метро есть люди, задача которых поторапливать пассажиров заходить в вагон.


Шашлык из скорпиона я съел (не впечатлило), порцию адреналина получил, пора ехать дальше.

Показать полностью 4
Отличная работа, все прочитано!