Источник Молчания | Глава 23⁠⁠

Глава 23: Бремя возвращённого Эха

Долгих несколько недель потребовалось им, чтобы набраться смелости для визита в башню Коллекционера.

Настроение висело тяжёлое, как свинцовое небо перед грозой, пронизанное скорбью, долгом и тихой, старой болью, что хранилась здесь, на этих полках, среди тысяч немых артефактов.

Скрип половицы под ногой прозвучал как выстрел в гробовой тишине башни. В дверном проёме, окутанные сизым маревом уличной пыли, стояли двое. Виктор и Павлин. Они казались измождёнными до последней степени, несмотря на время — под глазами были фиолетовые тени усталости, в осанке читалась вся тяжесть пройденного пути. Но в их глазах, запавших и усталых, горела собранная, стальная решимость. Они пришли сюда не за помощью. Они пришли выполнить долг.

Коллекционер, сгорбленный над верстаком, под светом хитрой системы линз и зеркал, выхватывавшей из мрака лишь его рабочие руки в потрёпанных нарукавниках, вздрогнул. Мелкий винтик, зажатый в пинцете, выскользнул, звякнул о стол и покатился в темноту, под стеллаж, где его уже было не найти. Он резко обернулся, щурясь в полумраке, ища источник звука. Увидев их, его напряжённая поза чуть расслабилась, но в глазах, уставших и пронзительных, застыла настороженность и… та самая, знакомая им обоим, усталость бытия.

Виктор сделал шаг вперёд. Его охрипший голос нарушил тикающий хор механизмов. Он говорил твёрдо, без вызова, констатируя факт. Простое слово, имя-прозвище, которое было ключом к этой двери.

— Коллекционер.

Коллекционер медленно отложил пинцет. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигурам гостей, вбирая каждую деталь: запылённые, в пятнах непонятного происхождения ботинки, порванные рукава, бледность лиц, застывшую в уголках губ горечь.

— Вы? — его голос был похож на скрип несмазанных шестерён. — Живы. Это… хорошо. Зачем снова пришли? — Он мотнул головой в сторону зарешеченного окна. — Тени снаружи гуще тумана. Не время для прогулок.

Павлин, обычно такой порывистый, сейчас двигался с какой-то торжественной, почти ритуальной медлительностью. Он сделал шаг вперёд, его пальцы, слегка дрогнув, развязали завязки на своём поясе. Он достал невзрачный, серый холщовый мешочек, засаленный и протёртый до дыр в некоторых местах.

— Мы… принесли то, что он просил, — голос Павлина звучал глухо, сдавленно. — От Марка. В тоннелях… у самого Источника, перед тем, как всё началось, как стены рухнули… он сунул нам в руки это. Попросил сказать: «Марк вернул Эхо». Больше ничего.

Коллекционер замер. Казалось, даже тиканье часов на мгновение стихло. Его взгляд, острый и цепкий, прилип к этому ничтожному на вид мешочку, словно в нём заключалась вся тяжесть мира. Он медленно, очень медленно подошёл ближе, не протягивая руки. В его движениях была осторожность хищника, учуявшего незнакомый запах.

— Марка? — имя прозвучало странно отчуждённо на его языке, будто он произнёс слово из давно забытого наречия. — Где он? Почему не пришёл сам? — Голос старался быть ровным, металлическим, но где-то в самой его глубине, в лёгкой хрипоте, проскальзывала тревога, давно не дававшая покоя.

Виктор отвёл взгляд, глядя куда-то в темноту, где у стены стоял странный агрегат, покрытый брезентом.

— Легион, — выдохнул он одно слово, и его было достаточно. — Его изгнали. Пару недель назад. Перед этим он успел передать нам это «Эхо».

Павлин молча протянул мешочек. Его рука не дрогнула. Коллекционер взял его осторожно, с неожиданной для его грубых, исцарапанных пальцев нежностью, словно это было что-то хрупкое, живое. Его пальцы дрогнули, когда он принялся развязывать туго затянутый шнурок. Казалось, он боялся того, что находится внутри.

Наконец, узел поддался. Он высыпал содержимое на свою покрытую старческими пятнами и шрамами ладонь. Это был крупный осколок грубого, тёмного металла, часть чего-то большего. Форма угадывалась с трудом, но Виктор, видевший подобное раньше, понял — кастет. Тяжёлый, кустарной работы, орудие ближнего боя, а не красивой дуэли.

Коллекционер долго смотрел на осколок, не говоря ни слова. Он переворачивал его, водил подушечкой большого пальца по зазубренным краям, по глубоким царапинам, будто читая по ним, как по книге, вспоминая историю каждой вмятины.

— Закрыл… — наконец прошептал он, тише, почти про себя. Голос сорвался в шепот. — Ну что ж… Так и знал. — Он поднял взгляд на пришедших, и в его глазах не было ни гнева, ни укора. Лишь глубокая, старая, выцветшая от времени печаль, как у человека, который слишком часто хоронил тех, кого не должен был пережить. — Значит, доигрался парень. Жаль. Чёрт бы его побрал, живучий был. Упрямый, как… как чертополох. Из трещины в асфальте растёт, его катком дави — а он через неделю опять лезет.

Виктор, всё ещё чувствуя на себе отзвук недавних боёв, смотрел на старика, пытаясь понять связь между этим человеком, хранящим старые железяки, и их яростным, неистовым другом.

— Вы… давно его знаете? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно громко.

Коллекционер кивнул, не отрывая взгляда от осколка. Он положил его обратно в мешочек, но не завязал, просто сжал в ладони, чувствуя холод металла сквозь тонкую ткань.

— Давно, — ответил он, и слово повисло в воздухе, обрастая смыслами. — Он тогда… мальчишкой был. Чуть моложе вас, на вид. Но в глазах — уже всё. Притащили его ко мне после… того самого боя. На старой арене «Боёв без Масок» — Он бросил на них короткий взгляд, полный горького презрения к тому, о чём говорил. — Клоака. Для тех, кому некуда больше деться, или кто уже на дно смотрит.

Он резко развернулся и прошёл вглубь башни, к дальнему столу, заваленному приборами, кристаллическими матрицами и ящиками с непонятными обозначениями. Он что-то искал, перебирая хлам, и вот его руки извлекли оттуда тот самый странный прибор, похожий на проектор. В его основании поблёскивал вставленный Мозговой Стебель — мёртвый, безжизненный кусок некогда живого, мыслящего существа.

Коллекционер с усилием притащил агрегат к главному столу, поставил его с глухим стуком. Пыль столбом поднялась в воздух.

— Хотите знать? — спросил он, обернувшись. Его мутные глаза горели в полумраке. — Хотите знать, почему он «Шрам»? Не из-за шрама на лице. Они есть у каждого второго. Почему этот кусок ржавого железа так важен? Почему он пронёс его через всю свою чёртову жизнь и вернул мне?

Он не ждал ответа. Его пальцы, точные и быстрые, вставили осколок кастета в предназначенную для него камеру. Звук был тихий, металл о металл, но он отозвался в тишине комнаты зловещим эхом.

— Этот агрегат… — Коллекционер положил руку на массивный рубильник прибора. — …он не просто показывает картинки. Он погружает. Цепляется за эхо боли, за эмоциональный отпечаток, застрявший в предмете навсегда. Мозговой Стебель — проводник, усилитель. Он проведёт вас по его памяти. По самой сильной боли, что в этом железе. — Он посмотрел на них сурово, почти жёстоко. — Не двигайтесь. И не кричите. Что бы ни увидели, что бы ни почувствовали. Иначе рискуете что-нибудь сломать. В приборе. Или в себе.

Он с силой повернул рубильник.

Машина ожила. Сначала тихим, нарастающим гулом, словно проснулся огромный металлический шмель. Затем Стебель вспыхнул — не тёплым, а ярким, почти болезненным, режущим глаза светом. Провода заструились голубоватым энергетическим током. Волна леденящего, мертвенного воздуха ударила в лица Виктору и Павлину, заставив их отшатнуться. Звуки башни — тиканье часов, скрипы кристаллов — растворились в нарастающем гуле. Лавка, столы, стеллажи — всё поплыло, распалось на молекулы и исчезло в вихре искажённого света и звука.

Переход был не плавным, а резким, как удар ножом. Они больше не стояли в башне. Они стояли на арене. Но они не видели её — они чувствовали под ногами липкий, скользкий от пота, крови и чего-то ещё песок. Они слышали оглушительный, животный рёв толпы, сливавшийся в один сплошной вой, скрежет когтей по камню где-то рядом, тяжёлое, хриплое дыхание. Они чувствовали всеми порами кожи запах — едкий, сладковатый запах страха, солёный пот, железный привкус крови, пыль и мочу. И они видели. Но не своими глазами. Они видели глазами юного Марка. Тринадцати лет. Лицо — без того знаменитого шрама, но искажённое дикой, животной яростью, смешанной с паникой. Его собственное тело кричало от боли — сломано ребро, каждый вдох отдавался горячей иглой в боку, губа рассечена, и он постоянно сплёвывал липкую, солёную кровь. Правая рука онемела от недавнего удара, пальцы с трудом сжимались. На руках — те самые кастеты, тяжёлые, неудобные, натирающие костяшки пальцев до крови. И перед ним — стена. Огромная, серая стена из мускулов, камня и ненависти. «Гранитный Гуль». Его удары были не просто ударами — они были обвалами, сдвигами породы. Каждое его движение сотрясало доски под ногами.

Наступил роковой момент. Они чувствовали его отчаяние. Бессильную, кипящую ярость. Рука не слушалась. В глазах темнело от боли. Гуль заносил свою каменную кувалду — это был конец. Мысль: «всё». И из этой самой глубины, из самого тёмного угла его существа, вырывалась вспышка. Слепящая, белая вспышка чистого адреналина. Вся ярость. Вся накопленная за короткую, грязную жизнь злоба. Вся боль. От побоев, от голода, от предательств. Вся отчаянная воля к жизни, кричащая «нет!». Всё это вкладывалось в один удар. Инстинктивный удар снизу вверх. Правый кулак с этим проклятым, тяжёлым кастетом рвался вперёд, цель — единственное уязвимое место, маленькая точка под чудовищной челюстью Гуля. Раздался оглушительный треск! Но это был не хруст чужой кости. Это ломался его собственный кастет. Металл, не выдержавший чудовищного усилия и дикого напряжения, разрывался на части. В ту же долю секунды — острая, жгучая, ослепляющая боль в кулаке. Кости треснули. И одновременно — адская, разрывающая череп боль и тепло густой, горячей крови, внезапно хлещущей и заливающей левый глаз. Что-то твёрдое, острое и раскалённое вонзилось в надбровную дугу, в кость! Мир уплывал, заливался багровой пеленой. Ноги подкашивались. Где-то рядом с грохотом падало тело Гуля. Толпа ревела, но этот рёв доносился как сквозь толщу воды. Победа? Нет. Только всепоглощающая боль. Кровь. И последняя, угасающая мысль: «Кончено…»

Затем пришла «награда». Холод. Шершавый, мокрый камень под щекой. Липкая грязь. Абсолютная слабость. Нельзя было пошевелить рукой. Нельзя было открыть единственный глаз. Голоса над головой, чужие, безразличные: «…лицо… испортил товар… мусор… выбросить…». Руки, грубые и сильные, хватали под мышки, волокли по земле. Боль. Унижение. Темнота...

Они сделали резкий, судорожный вдох. Словно вынырнули из ледяной, безвоздушной пучины. Вернулась башня. Пыль, висящая в воздухе. Знакомые очертания стеллажей. Коллекционер смотрел на них, выключая прибор. Гул стихал, Стебель гас, превращаясь обратно в мёртвый, безжизненный кусок кристаллической плоти.

Виктор и Павлин стояли, бледные как полотно. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Павлин прислонился к стеллажу, его рука непроизвольно поднялась ко лбу, к совершенно целому глазу, пытаясь стереть призрачную кровь. Его плечи слегка подрагивали. Виктор сжал кулаки, чувствуя в правом острую, ломящую боль, отголосок той давней травмы. И на его собственном лбу пылала огненная полоса — память о стали, вошедшей в плоть другого человека. Они были там. Они были им.

Минуту длилась полная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием.

Коллекционер не смотрел на прибор. Он смотрел на мешочек у себя в руке. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, но в нём сквозила горечь выжженной земли.

— Выбросили. Как падаль. На свалку. Нашёл его тут, у Мельниц, в куче хлама. Дышал еле-еле. Лицо… — Он резко махнул рукой, словно отгоняя навязчивый образ. — Этот осколок торчал, как нож в масле. Глубоко. Кровь… я думал, не дотянет до утра. Слишком много крови.

Он отошёл к стеллажу, его пальцы, помнящие каждую склянку, безошибочно нашли старую, затёртую до белизны банку с зеленоватой, дурно пахнущей мазью. Он взял её, повертел в руках, будто вспоминая.

— Этой дрянью мазал. Бинты на окне сушил. Антисептик, обезболивающее выменивал на запчасти. Не врач я, нет. Но… кое-как выходил. Вытащил. Рана зажила. Шрам остался. Глубокий. И злость… — он почти что прошипел это слово, — …злость такая, что стену прошибёт. На весь этот Город. На всех, кто его таким сделал.

Он поставил банку на место с таким стуком, что Павлин вздрогнул. Коллекционер повернулся к ним, и его глаза были пусты.

— Жил тут, в углу, пока на ноги не встал. Молчал. Смотрел в стену. Потом ушёл. Не попрощавшись. В подполье. В свою войну. А этот осколок… — Он сжал мешочек так, что костяшки пальцев побелели. — …я ему тогда сказал: «Запомни это. Запомни, как тебя выбросили. Когда-нибудь добудь его обратно. Вырви. Как напоминание. О цене, которую ты заплатил. И о том, что ты выжил. Когда тебя уже списали со счётов».

Он замолк. Тяжёлая, густая пауза повисла в воздухе, давя на виски. Коллекционер смотрел куда-то мимо них, сквозь стены, сквозь время, в то самое прошлое, которое только что явило себя им во всей своей ужасающей реальности.

Виктор, наконец разжав кулак и с силой выдохнув, прервал молчание. Его голос был тихим, почти благоговейным.

— Он хотел, чтобы вы знали… что он его нашёл. В самом конце. Закрыл круг.

Коллекционер кивнул, один раз, резко, будто отдавая честь. Его голос сорвался на хрипотцу:

— Закрыл. Молодец. Упрямый… до самого последнего конца. — Он глубоко вздохнул, и казалось, что с этим вздохом он сбросил с плеч тяжесть долгих лет, тяжесть этого долга. — Спасибо, что принесли. Выполнили его волю. Теперь идите. — Он махнул рукой в сторону двери, не глядя на них, уставившись в потухший Стебель. — И берегите себя. Выживайте. Этот Город… он нуждается в таких упрямых, как вы, как он... Гораздо больше, чем он сам думает.

Он повернулся к ним спиной, выпрямился, но в движении его рук, берущих со стола пинцет, чувствовалась бесконечная, копившаяся веками усталость и тихая, личная грусть. Его молчание теперь было красноречивее любых слов. Долг Марку был выполнен. История рассказана и прожита заново.

Они, не говоря больше ни слова, обменявшись краткими, полными понимания взглядами, развернулись и вышли в сгущающиеся синие сумерки. Дверь за ними тихо закрылась, оставляя старика наедине с его машинами и памятью. Они уносили с собой не просто тяжесть увиденного. Они уносили физическую память о боли Марка — ломоту в костяшках и жгучую полосу на лбу. И тихое, безмолвное уважение к суровому старику в башне, который когда-то подобрал с помойки избитого, искалеченного мальчишку и подарил ему шанс не просто выжить, а стать легендой. Их союзником. Их другом.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!