Суд деда Кузьмича
Дрон-камикадзе влетел в кошару с противным воем, похожим на комара-переростка. Взрывной волной выбило стекла в хате деда Кузьмича, а от любимой козы Зорьки остался лишь рожок, застрявший в плетне.
Кузьмич вышел на крыльцо. Был он в драных валенках и телогрейке, пахло от него махоркой и самогоном. Он посмотрел на небо, где гудели невидимые «птички», потом на дымящуюся воронку, потом на рожок Зорьки. И заплакал. Слеза упала в землю, и земля вздрогнула.
— Ну всё, — сказал Кузьмич голосом, в котором вдруг не стало старческой хрипотцы. Голос звучал так, будто говорила сама вечность. — Достали.
Он щелкнул пальцами. Над Маленькой Токмачкой небо разверзлось, словно прогнивший холст. Сквозь прореху хлынул не белый, а тяжелый, свинцовый свет. В этом свете Кузьмич не казался стариком. Он был огромен, его телогрейка превратилась в мантию из северного сияния, а валенки — в колесницу, запряженную вихрями.
— Встаньте, мёртвые! — гаркнул Кузьмич, и голос его покатился над полями, лесами и городами.
И встали. Из Маленькой Токмачки, из Большой Токмачки, из окопов, из-под завалов, из братских могил и чёрных полей. Встали и смотрели на Кузьмича пустыми глазами.
— Судить буду, — сказал Кузьмич, почесав затылок. — По справедливости.
Первым он вытащил из-за пазухи дрон. Тот задрожал, из него посыпались цифры, логические схемы, пиксели уничтоженных целей. Кузьмич раздавил его как клопа.
— Железо — в утиль, — вынес приговор.
Потом он махнул рукой, и перед ним предстали те, кто нажал кнопку. Генералы в начищенных сапогах, операторы в креслах, политики за тридевять земель. Кузьмич посмотрел на них с тоской.
— Козу мою, Зорьку, помните? Она соль любила, с руки. А вы… — он развёл руками. — Вы даже не знали, что убиваете.
Суд был прост. Не было адвокатов, не было прений. Кузьмич приговорил каждого увидеть мир глазами своей жертвы. Генерал на миг стал солдатом, смотрящим в небо и понимающим, что не вернется домой. Оператор стал ребёнком в подвале, слушающим свист. Политик стал матерью, держащей в руках уже холодную руку сына.
И когда они прокричали свои последние «прости», Кузьмич махнул рукой.
— Поздно. Земля не железная, она живая. И коза была живая. А вы нажимаете кнопки, думая, что это игра.
Он снова щёлкнул пальцами. Оружие по всему миру превратилось в ромашки. Дроны попадали на землю тихими мотыльками. А вместо войны пришла тишина. Такая звонкая, что слышно было, как растет трава на могиле Зорьки.
Кузьмич слез с колесницы, снова стал сгорбленным стариком. Подошёл к плетню, поднял рожок, погладил.
— Прости, Зорька, — прошептал он. — Не уберёг.
Он зашёл в хату, налил себе стакан, выпил. За окном, наконец-то, не гудело. И только тогда дед Кузьмич из Маленькой Токмачки позволил себе быть просто дедом, а не Богом. Потому что Бог устал.