Kokos2071

Она.

Слово. Образ. Тень. Боль. Она была настолько реальной, что иногда казалось, будто стоит рядом. Её взгляд, как поезд, всегда пролетал сквозь него. Или мимо. Она была светом, что жёг глаза. Она была тьмой, что не знала цепей.

И ей было всё равно.

Он пытался говорить с ней. Наверное. Когда-то в начале, если это начало вообще существовало. Он старался, но каждое слово исчезало в неприменимости. Он хотел объясниться, хотел, чтобы его услышали. Но вместо этого он задыхался от собственных слов, которые глухо разбивались о её безразличие.

Её мир был лёгким, как кукольный театр. В нём чувства вспыхивали и гасли так быстро, что он не успевал понять, были ли они на самом деле. Её не интересовали слова, которые могут усложнить жизнь. Она не жила тем, что остаётся надолго.

Каждый её взгляд оставлял в его сердце ледяной ожог. Острый укол — и пустота. А она даже не замечала этого. Какой смысл в мужчине, для которого уходить значит снова вернуться?

Её не трогала его боль. Её не трогали его жертвы. Она никогда не узнает, сколько раз он выбирал её вместо себя. Сколько раз её очередной уход превращал его в руины. И всё равно он не мог уйти от неё.

Может быть, однажды, когда дождь за окном наконец утихнет, он поймёт: она не цель. Она — наказание. Но это не её вина — он сам обрёк себя на это искупление. Его боль. Его крест. Его выбор.

Тянуться к тому, что никогда не станет твоим. Искать тепло там, где его не было. Оставаться рядом с тем, кто смотрит в другую сторону.

Когда-нибудь он сделает вдох, почувствует, как пустота внутри окончательно вытеснит воздух, и скажет себе: её больше нет. Она ушла. Навсегда.

Тогда придёт облегчение. Не радость. Не надежда. Нет. Простая и привычная пустота. Без боли, без выбора, без тяжести креста.

Он пойдёт дальше. Не жить, не бежать, не искать. Просто двигаться. Среди бесконечных лиц, равнодушных голосов. Слушать шум аэропортов и снова ждать. Ждать её смеха. Открывать глаза каждое утро и видеть очередной мёртвый день. Понимать, что внутри ничего нет. Только холод, сложенный в слои.

Но где-то глубоко под всеми этими стерильными слоями льда всё ещё будет она.

«Спроси его. Заставь его ответить. Хватит ждать».

— Почему ты молчишь? — наконец сорвалось с её пересохших губ.

Слова прозвучали натянуто и паршиво. Он не ответил. Просто стоял. Её попытка достучаться до него растворилась в его личной пропасти, поглощающей всё — звуки, движение, её последние силы.

Она вглядывалась в его лицо, ища хоть что-то, что могло бы вернуть его в реальность. Но он оставался неподвижным, как каменная статуя. И вдруг он моргнул. Ничтожное, едва заметное движение, но оно пронзило её в самое сердце.

— Ты… моргнул, — выдохнула она.

— Да, — наконец ответил он. Его голос был странным: глухим, отдалённым, будто долетал из другого мира. — Иногда приходится. Это полезно для глаз.

Её разум зацепился за его слова, как мотылёк за пламя.

— Полезно? Для чего? — голос дрожал, но она не могла отвести взгляд.

— Они меньше пылятся, — сказал он спокойно, почти равнодушно.

— Что? — она замерла, не веря своим ушам.

— Всё, что остаётся открытым слишком долго, становится непригодным. Если глаза не закрывать, они могут потрескаться.

Она хотела закричать, сказать, что он несёт бред, что глаза так не работают. Но всё вокруг вдруг стало невыносимо бессмысленным.

— У тебя… у тебя тоже трескаются? — её голос сорвался на шёпот.

Он задумчиво посмотрел на реку, будто искал ответ в её мутной воде.

— Не знаю, — тихо сказал он. — Но я часто вижу трещины. Повсюду. В мостах, в воде, в словах.

— В словах? — она растерянно повторила за ним.

— Да, — ответил он с жутким спокойствием. — Ты никогда не замечала? Когда слова ломаются, они скрипят. Вот, послушай.

Он указал на реку. Она изо всех сил напрягла слух, но услышала только привычный плеск воды.

— Я ничего не слышу, — пробормотала она.

— И не нужно, — его голос стал жёстким, если не сказать жестоким. — Никто не понимает. Ты когда-нибудь видела слово целиком? Полное слово? Без трещин?

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла. И в этот момент он шагнул к ней. На секунду ей показалось, что его фигура стала чудовищной.

— Ты любишь меня? — выпалила она, отчаянно цепляясь за этот вопрос, как за последний шанс вернуть его в реальность.

Он посмотрел на неё так, будто её слова оставили на его лице шрам. Затем кивнул:

— Конечно.

Её сердце застыло. Но он продолжил, без малейшего тепла в голосе:

— Хотя я не уверен, что это законно.

— Что?! — она почувствовала, как её мысли разбиваются о его слова.

— Законно, — повторил он, и в его тоне зазвучала насмешка. — Любовь должна быть зарегистрирована, разве нет? Без печати, без разрешения — это незаконно.

— О чём ты вообще говоришь? — она попыталась шагнуть к нему, но он внезапно поднял палец к небу.

— Скажи мне, зачем ты дышишь?

— Что? — её сознание медленно превращалось в ярость.

— Кто дал тебе разрешение дышать? — он смотрел на неё пристально, с каким-то жутким интересом.

Она молчала. А в его глазах загорелся странный, почти безумный огонь.

— Вот видишь? — сказал он тихо. — Всё это абсурд. Всё бессмысленно. Ты спрашиваешь, я отвечаю, а в это время…

Он вдруг повернулся к реке и ткнул пальцем в её гладкую поверхность.

— Она слушает нас.

Она проследила за его пальцем, но видела только воду, спокойную и прозрачную, которая отражала блёклое небо.

— Кто «она»?

— Река. Она записывает наши слова.

— Ты… ты бредишь, — прошептала она.

Он коротко рассмеялся, но этот смех был таким холодным, что у неё по спине пробежал мороз.

— Конечно, я брежу. Ты бредишь. Мы все бредим. Это единственное, что связывает нас.

Он снова поднял взгляд к небу, и его лицо вдруг стало пугающе серьёзным.

— Ты никогда не думала, что облака — это всего лишь исписанные страницы? Их выбросили, потому что на них больше нет места для слов.

— Перестань, — она чувствовала, как бешенство сдавило горло.

Он опустил взгляд на неё.

— Хорошо. Но тогда скажи мне: сколько раз ты теряла свои глаза?

Она не ответила. Она поняла, что это значит, — но не знала, зачем.

— Вот, — сказал он, указывая вниз. — Здесь написано всё.

Она вновь хотела спросить о любви, но он обернулся. Его глаза исчезли. Вместо них остались ровные, пустые трещины.

— Ты теперь понимаешь? — спросил он.

Она кивнула, но внутри не было ни понимания, ни смысла. Только река, шумящая, как время. Только трещины. Глубже. Ещё глубже.

Шли часы. Сначала он убеждал себя, что она просто вышла на прогулку. Затем думал, что задержалась у друзей. Потом — что произошла какая-то ошибка или недоразумение. Но день сменился вечером, вечер — ночью. Её всё не было.

Её вещи пропали. Тот самый шарф, который она носила даже летом. Её духи исчезли с полки в ванной. Но больше всего его тревожило другое. На прикроватной тумбочке осталась фотография, где они вдвоём — смеющиеся, счастливые. Он помнил, как она обожала эту рамку. Она всегда брала её с собой. Но теперь оставила.

Это было первое утро за много лет, когда он проснулся один.

Он не искал её. Не звонил, не спрашивал у общих друзей. Что-то внутри будто знало: её уже не вернуть. Но, несмотря на это, он ждал. Каждый день он ловил себя на том, что прислушивается к звуку ключа в замке, к её шагам за дверью. Каждый раз, когда мимо проходила женщина с длинными волосами, он замирал, думая, что это она.

Иногда ему казалось, что её голос звучит где-то рядом. Порой — что она сидит на соседнем стуле, склонив голову, как это делала всегда, когда слушала его рассказы.

Дни сменяли недели, недели незаметно стали годами. Она так и не вернулась.

Однажды он обнаружил письмо в ящике. Оно лежало среди счетов и рекламных буклетов. Конверт был тонкий, без обратного адреса. Внутри — всего несколько строк:

Ты жди меня там, где не болит. Там, где всё прощено. И я тебя найду.

Он перечитал эти слова десятки раз. Снова и снова. Сначала он подумал, что это чья-то злая шутка. Потом — что это её способ сказать прощай. Но со временем он понял: она всегда знала, что он будет ждать её, несмотря ни на что. Эти слова стали для него чем-то вроде заклинания. Каждый день он повторял их, будто это могло сократить расстояние между ними.

Шли годы, ничего не менялось. Он жил, словно сквозь сон. Работа. Магазин. Телевизор. Каждый вечер он засыпал с её образом перед глазами.

«Где не болит, — шептал он. — Где всё прощено.»

Иногда он видел её во сне. Они встречались у сломанной скамейки в заброшенном парке, окутанном утренним туманом. Она молчала. Он тянулся к её руке, но каждый раз, когда он пытался её коснуться, она исчезала, оставляя после себя тепло и шёпот: «Ты жди меня там.»

В тот день он проснулся с необычным чувством. Он впервые за много лет улыбнулся — без горечи, без тяжести. Закрыв глаза, он почувствовал её прикосновение. Её тепло. Её голос, шепчущий всё те же странные слова.

Когда его нашли, он лежал на кровати с лёгкой улыбкой на губах, держа в руках старую фотографию, ту самую, что она оставила на тумбочке.

Они встретились. Там, где не болит.

Он мягко отодвинул её руки и посмотрел в тревожные глаза.

— Обещаю. Ты первой скажешь тост на нашей золотой свадьбе. Скажешь нашим детям, что мы вместе только благодаря моей безумной любви к тебе.

В комнате вновь повисло вязкое молчание. Казалось оно не прерывало их разговор, наоборот, добавляло в него бездонную глубину.

— Значит, у нас будут дети? — спросила она. Голос дрогнул, словно она прикоснулась к запретной теме. Её пальцы теребили подол юбки. — Мне придётся уйти с работы... Я буду видеть тебя реже.

Он медленно повернулся к ней, с той осторожностью, будто любое неловкое движение могло разрушить их хрупкие мечты.

— Мы будем вместе, — сказал он тихо. — Даже если нас разделит время, работа или что-то ещё. Мы, как два корабля в бушующем море. Будем посылать друг другу сигналы.

Ее губы дрогнули, расползаясь в улыбке — широкой, натянутой, болезненной.

— Мы обречены, — прошептала она, словно бросая вызов невидимой силе.

Он накрыл её руку своей. Его прикосновение было тёплым и спокойным, как тот рассвет, что не знал, каким трагическим будет закат.

— Как ангелы, — сказал он. — Мы будем летать над облаками и смеяться над тем, что когда-то казалось таким страшным.

Его слова казались пророчеством, которое неслось туда, где его поезд скоро скроется за горизонтом, оставив за собой только холодные рельсы.

— Мы вместе, — прошептала она, положив голову ему на плечо. Её голос дрожал, как натянутая струна. — День за днём. Год за годом. Навсегда.

— Мы всё переживём, — он говорил с такой решимостью, будто это была клятва. — Абсолютно всё.

Они верили. Верили, что их любовь выдержит всё что угодно, какой бы жестокой ни была жизнь. Даже если мир рухнет, любовь все равно останется целой.

Но у них остался только этот день. Короткий, как вздох. И чувство, что любовь — это нечто большее, чем они могли объяснить. Больше, чем их страхи. Больше, чем этот разрушенный мир. Любовь способна длиться вечно. Даже если сама вечность — всего лишь иллюзия.

Она являлась ему всё реже. Во снах. Её руки, покрытые инеем, лепили снеговика, оставаясь удивительно тёплыми. Она смеялась, глядя прямо в глаза, и на мгновение он забывал, что её больше нет. Он просто был рядом. Внутри неё. Вокруг неё. Она оставалась частью его вечности, даже когда сознание упрямо стирало её образ.

Её память была его якорем, удерживающим его на границе между бытием и забвением. В тот день, когда она перестала вспоминать, он снова оказался там, где горячий песок обнимал ледяной океан.

Белая птица больше не летала над волнами. На песке больше не было ее следов. Больше никого, кто помнил.

С первым порывом ветра он рассыпался в небытие.

Внутри него шторм. Одна часть рвётся к ней, в тепло её слов. Другая — держит крепко, тянет обратно, туда, где всё проще.

— Просто останься, — повторяет она едва слышно.

За окном метель перелистывает зимнюю книгу. Мокрые хлопья с яростью бьются о стекло, оставляя неразборчивые надписи.

— Все сказано, — наконец произносит он.

Мир дрожит. Тени на стенах продолжают свой странный танец. Её улыбка. Бессилие. Ничего не изменить.

— Ты можешь просто быть, — говорит она.

Его плечи опускаются. Он делает шаг вперёд, потом ещё. Медленно садится рядом. Пальто шуршит о ковёр. Она на мгновение замирает, а затем снова касается струн. Гитара отзывается, но её звук опять тонет в их несовместимой пустоте.

Одно за другим гаснут окна в домах напротив. Спектакль окончен. Город медленно засыпает, оставляя их наедине.

— Может, мы... — шепчет она.

Он смотрит ей в глаза. Тоска. Надежда. Кивает.

— Просто так... — отвечает он.

Слов больше нет.

Только они. Только ночь.