Fluksel

Тогда у Михаила вновь возникло желание покинуть училище. Впоследствии, под влиянием регулярных политзанятий, он таки проникся общим боевым духом, и уже с нетерпением ждал момента, когда, наконец, он станет соколом, и его отправят на боевое задание, например, атаковать военную базу, расположенную высоко в горах на территории «тёмной» страны.

На тренировочных полётах на полигоне он с азартом направлял свой аер на учебную цель, представляя, что это вражеский огневой центр, брал его в прицел, лихо совершал манёвры, наслаждаясь послушной стремительной машиной и, жал на спусковой тумблер, расположенный на рукоятке управления. Несколько вспышек за лобовым стеклом, и ракеты уходили из под крыльев к цели. «Есть!» - удовлетворённо восклицал Михаил и уходил на следующий заход.

И теперь надо всех спасать, и тех, с кем он несколько лет готовился воевать насмерть за цивилизованное человечество, думал Михаил, потягивая лимонад, надо будет поговорить об этом с Вадимом Мироновичем. В Центре политзанятий не было, и Михаил постепенно возвращался к своему истинному существу, во всяком случае, воинственного настроения уже не было. «Даже не думай» ‒ сказал Борька, поднимая третий стакан лимонада. Михаил не переспрашивал, он давно привык к Борькиным чудесам, пусть даже это и чтениям мыслей. Наверное, по выражению лица догадался. «Смотри, надуешься лимонада, до общежития не добежишь» ‒ только сказал он.

А в это время Пташук лихорадочного разыскивал Вадима Мироновича.

‒ Ну, наконец-то, Вадим! Где тебя носит? ‒ Пташук выглядел возбуждённым.

‒ Да в снабжение ходил, новые комбинезоны пора заказывать, а там говорят, что фонды не запланированы на этот квартал, ‒ виновато произнёс Вадим Миронович. ‒ А что, что-то случилось?

‒ Случилось, Вадмим. Сегодня было зафиксировано небывалое отклонение постоянных, и одновременно усиление интенсивности сигналов с луны. Нас как будто торопят. Как там твоя боевая команда?

‒ Молодцы ребята, идут по графику,  будут готовы точно к сроку.

‒ Не будет графика, Вадим. ‒ Привычным движением Пташук поправил костюм. Вадим Миронович невольно собрал складки на лбу.

‒ Понял. И когда? - поднял он понимающий взгляд на Пташука.

‒ Через месяц, не позже. И то, это слишком долго, хорошо бы завтра, но, космоаер ещё не готов.

‒ Спрашивать, будут ли пробные беспилотные полёты, наверное, нет смысла….

‒ Конечно, Вадим, какие пробные, сам видишь, что твориться. Вчера было совещание у Фролова, и уже сегодня нам повысили бюджет в три раза! Представляешь? В три! Так что, давай, ступай к своим соколам, и…. Ты знаешь что делать.

Теперь Вадим Миронович знал. С тяжёлым чувством он возвращался в сектор подготовки пилотов.

Уже на следующий день он повёз своих подопечных на аэродром, где в спешном порядке была организована стартовая площадка для космоаера. В стороне  от взлётно-посадочных полос под крутым углом, чёрными зловещими стрелами устремились в небо стальные направляющие стартовой площадки, по которым вскоре к луне должен был отправиться космоаер с его, Вадима Мироновича, воспитанниками.

Стартовый комплекс в глазах Михаила выглядел мрачно, но космоаер был по своему красив: большой, как военный ракетный аер, с непривычно маленькими крыльями, со своеобразным утолщением в хвостовой части, где располагались реактивные двигатели, блестящий чёрный корпус с белым диском луны ‒ он был восхитителен! «Да-а-а…. Вот это настоящая, серьёзная птичка!» ‒ воскликнул Борька.

Через две недели Вадим Миронович вызвал космонавтов к себе в кабинет.

‒ Ну, вот ребятки, время пришло, через неделю приступаем. Готовы?

‒ Что за вопрос, кончено готовы, Вадим Миронович! ‒ бодро отозвался Борька.

‒ Это хорошо, ‒ вздохнул Вадим Миронович, как показалось Михаилу, грустно. ‒ А теперь, господа пилоты, должен вам сообщить…. ‒ Вадим Миронович запнулся, ещё раз вздохнул: ‒ в общем, полетит только один. ‒ Он замолчал, и стал бесцельно перебирать бумаги в папке, лежащей на столе перед ним.

Молчаливая пауза затянулась. Борька с Михаилом застыли в напряжённом ожидании. Новость была ошеломительная. А Вадим Миронович всё молчал, шелестел бумагами, шевелил губами, как будто решал какую-то важную задачу, ещё более важную, чем та, о которой последние месяцы они все говорили, и что вопрос о том, кто полетит, более второстепенный, чем эта важная задача, и спокойно может постоять в очереди. Михаила так и подмывало поторопить генерала, но онемевший рот не слушался, а стрелочные часы над полками с папками, которые он никогда не замечал, сейчас своим тиканьем больно били острыми молоточками по всем извилинам встревоженного мозга. Борька же, в любой ситуации, не расстающийся со своей широкой улыбкой, и сейчас улыбался, но улыбкой, застывшей театральной трагической маской.

Вадим Миронович, наконец, почувствовал, что прятаться дальше за бумагами не получиться, и максимально официальным тоном, на который только был способен, сообщил, что на закрытом совещании у Фролова на роль первого космонавта была выбрана кандидатура Николаева Михаила, Аширов Борис назначен дублёром.

Михаил был потрясён: лететь к луне в одиночку, без Борьки ‒ от этой мысли у него похолодело в животе, к такому он не готовился. Да и почему он? Борька по многим параметрам его превосходил ‒ и физически, и по стрессоустойчивости. Кончено, и он мог похвастать способностями ‒ в математике, физике, астронавигации, он не раз выручал Борьку на экзаменах, но этого мало! Почему выбор пал на него? С чего вдруг? И вообще ‒ кто он, без Борьки?

‒ Ну, чего нос повесил, космонавт? ‒ весело сказал Борька за ужином в столовой Центра. ‒ Луну потрогаешь! Не об этом ли мечтал, Мишель?

‒ А ты? ‒ Михаил посмотрел на Борьку полным отчаяния взглядом.

‒ А что я? Вернёшься, расскажешь! А потом, я же дублёр, значит, следующий полёт мой. Думаю, после тебя, полёты станут регулярными.

‒ Знаешь, честно говоря, я не очень понимаю, в чём моя такая большая роль? Просто довести космоаер до нужной точки, а дальше автоматика, всё зафиксирует, ретранслирует сигнал через антенну, и всё такое, да? Так ставил нам задачу Вадим Миронович?

— Мишель, ничего себе, какой ты занудливый, только теперь заметил! — Пробубнил Борька набитым ртом. ‒ Давай, ешь, а то остынет. Посмотри, какое сегодня замечательное картофельное пюре, жёлтое, с маслом! А котлеты? Таких в училище не было!

Неужели его совсем не задело случившееся, изумился Михаил, наслаждается котлетами?

Да, Борька прав, подумал вдруг успокоившийся Михаил, и пододвинул к себе тарелку. Только теперь он понял, какая вкусная пища в этой столовой! А Борька это понимал всегда. Да и не только это. Он понимал каждый момент жизни, и жил в нём, и радовался ему, и жизнь всегда благодарила его за это. Почему же сейчас ему так не повезло, он стал всего лишь дублёром, почему? А не повезло ли? - как всегда, усомнился Михаил.

‒ А ты веришь во все эти инопланетные сигналы? ‒ спросил он Борьку.

‒ Да какая разница, ‒ равнодушно ответил Борька, принимаясь за  красиво сервированный салат. ‒ Разве в этом дело?

Оставшиеся до часа икс недели Михаил был на удивление спокоен. Финишную усиленную подготовку Борька проходил вместе с Михаилом с таким энтузиазмом, как будто летит он. И возникшее было у Михаила ощущение одиночества, пропало: Борька был с ним.

Вадим Миронович за эти недели осунулся, круглое румяное лицо его сморщилось, а глаза потеряли весёлый блеск. Несколько раз он собирался попросить аудиенцию у Пташука, но каждый раз, подняв трубку телефона, вешал её обратно, чувствуя безнадёжную слабость своих аргументов.

За неделю до старта, под конец рабочего дня Вадим Миронович таки снял трубку телефона:

‒ Сергей Петрович, примешь? Поговорить надо….

‒ Пораньше не мог? Такое прямо  срочное? Может по телефону?

‒ По телефону нельзя, ‒ неожиданно твёрдо ответил Вадим Миронович.

Через десять минут Вадим Миронович стоял в дверях кабинета Пташука.

‒ Ну, проходи, Вадим, садись, ‒ произнёс Пташук с нескрываемой досадой, как будто уже знал, с чем тот пришёл. Видно было, что Пташук собирался домой: документы со стола были убраны, окна закрыты, снятое с вешалки дорогое пальто брошено на спинку кресла.

Вадим Миронович, не снимая шинели, грузно опустился в кресло, бесцеремонно бросив фуражку на стол Пташука:

‒ Я внимательно изучил документацию и отчёты по космоаеру. Аппарат требует испытаний, наработки данных для статистки по отказам, и ещё много чего….

‒ Ну, Вадим, ‒ Пташук брезгливо поморщился, ‒ с каких это пор ты стал авиаинженером? Ты, видимо, не очень внимательно изучил документацию, или, во всяком случае, не всю. — Пташук открыл ящик стола и достал пухлую папку. ‒ Вот посмотри, здесь все данные по компьютерному моделированию поведения аппарата во всех возможных ситуациях. Думаю, у тебя нет оснований не доверять нашему инженерному сектору.

Вадим Миронович понял, ‒ спорить бессмысленно. Он откинулся на спинку кресла, нервно расстегнул шинель:

‒ Видел я все картинки с автоматических станций. Действительно, ничего не видно. Но нельзя ли запустить более функциональный аппарат? Это проще, чем  рисковать космонавтом. Или я опять чего-то не понимаю?

‒ Опять, Вадим, опять. Ты пойми, есть в природе явления, доступные восприятию только человеку. Никакая техника здесь с ним конкурировать пока не в состоянии, да и, сможет ли когда-нибудь ‒ это большой вопрос. Ну, например, интуиция, нелинейное мышление, и всё такое. Согласен? ‒ Вадим Миронович в знак согласия только развёл руками. ‒ А принять решение? Согласись, что бывают ситуации, требующие решения против всяких инструкций и логики, а это, опять-таки, может только человек. Да что я тебе рассказываю, ты это, лучше меня знаешь.

‒ Ну, это я понимаю, но, так ли нужна сейчас спешка? Если в мире случился сбой, разве космонавт может как-то на него повлиять? Сергей, ты сам-то в это веришь? И ретрансляция сигнала, если у него получиться, – у автоматики, как ты говоришь, не получается, – что же поможет его расшифровать? Есть уже такие методики?

Пташук встал, явно нервничая, прошёлся по кабинету:

‒ Вадим, вот от тебя я такого не ожидал, вот честно. Сколько мы уже с тобой знакомы? Считай, вместе начинали, да? Помню тебя, молодого капитана, ты был тогда несколько стройнее…. — Пташук замялся, — ладно, извини, нервы. Принимаю претензию, да, в Центре сложилась порочная практика секретности, когда смежные сектора не в курсе деталей общей задачи. Мы это исправим, но, не сейчас, ситуация критическая.

‒ Утверждён бюджет? ‒ вставил слово Вадим Миронович.

‒ Да, представь себе, и бюджет тоже! Пойми, Вадим, если Центр сейчас не предпримет никаких действий, его просто перестанут финансировать, а, возможно, и закроют. И потом, ты же сам видишь, что происходит с константами. Возможно, их изменение и не связано с сигналом, но, у нас сейчас выбора нет. ‒ Пташук взял со спинки кресла пальто, давая понять, что разговор окончен.

Через неделю, ранним весенним утром на стартовой площадке было оживлённо. Вокруг пусковой установки суетились люди, рядом стоял автомобиль-заправщик, из пузатой оранжевой цистерны которого под маленькое острое крыло космоаера протянулся толстый, похожий на громадную змею, гофрированный шланг.

Михаила и Борьку в сопровождении Вадима Мироновича на стартовую площадку доставил небольшой, совершенно невинного гражданского вида автобус. Михаил, несмотря на герметичный скафандр, чувствовал, что утренний воздух был необычно холодным.

Он никогда не думал, что в такой уникальный момент его жизни на душе будет так пусто. Он равнодушно смотрел на стартовую установку, над которой висел огромный шар, белёсая поверхность которого местами была расчерчена тёмно-фиолетовыми полосами облаков; у дальнего края площадки темнели фигурки нескольких человек в длинных шинелях, среди которых Михаил узнал начальника Центра Фролова, Пташука и нескольких руководителей секторов.

Под стать настроению Михаила, процедура старта прошла более чем буднично:  Вадим Миронович доложил о готовности Фролову, тот кивнул и только сказал: «начинайте».

Михаил, в громоздком скафандре с трудом забрался в кабину, и, пред тем, как захлопнулся люк, услышал хлопки Борькиной ладони по корпусу космоаера и его весёлое: «хороша птичка! А? Мишель?» На душе просветлело, и он помахал рукой перед лобовым стеклом, гораздо меньшим, чем у обычного аера, так что было не понятно, увидел ли Борька его знак, но янтарная искорка, блеснувшая на мгновение в боковом зрении, успокоила Михаила.

В наушниках раздалась команда, запустить двигатели; Михаил выполнил необходимые действия, корпус космоаера задрожал и сквозь звукоизолирующий слой в кабину проник мощный приглушённый рёв вырывающейся из дюз энергии.

Космоаер как будто собирался с духом, дышал всё чаще и чаще, увеличивая с каждой секундой грохот двигателей, и вдруг, сорвавшись с места, устремился в небо, через несколько секунд превратившись в чёрную точку на фоне огромного белёсого лунного диска.

С этого момента от космоаера не поступало ни одного сигнала, на все запросы космонавт не отвечал. Радары Центра некоторое время ещё видели на своих экранах  быстро перемещающуюся светящуюся звёздочку, но вскоре она исчезла.

3

Будильник старательно заработал молоточками, но Михаил уже не спал. В щели занавесок чернел бездонный космос, обрамлённый слабым голубым свечением цифровых часов, стоящих на тумбочке напротив окна.

Утренний страх по давней привычке пытавшийся овладеть Михаилом, сегодня был особенно старателен: Михаил натянул одеяло на голову в безнадёжной попытке отгородиться от наступающего дня.

Выйдя на улицу, Михаил поразился кромешной тьме, окутавшей двор, при том, что над крышей соседнего дома ярко сиял большой лунный диск. Прохожие деловито шагали по своим делам, смотря только под ноги и не замечая этого очевидного несоответствия.

И Алина, офисная секретарша, которую он встретил на подходе к офису, не видела огромного белёсого шара, грозно нависшего прямо над крышей офисного здания. Она бодро цокала каблучками, покачивая белокурыми длинными локонами, гордо выпрямив спину и выставив пышную грудь под яркой синей кофтой.

‒ Миш, чего стоишь, на работу пора! ‒ весело произнесла она слегка сипловатым прокуренным голосом.

‒ Да, идём… Алин, тебе не кажется, что луна сегодня необычная? ‒ сказал Михаил, показывая рукой на огромный белый шар над крышей здания.

‒ Миш, перебрал что ли вчера? Какая луна? Пошли уже….

‒ Ну пошли-пошли…. ‒ пробурчал Михаил, входя в холл офиса вслед за Алиной. Он уже было направился к своему отделу, но, повернулся к Алине, успевшей занять своё место у приёмной стойки:

‒ Алин, а новичок, Борис Аширов, уже вышел на работу?

‒ Какой Борис? ‒ Алина подняла на него  накрашенные удивлённые глаза..

‒ Ну как же, вчера директор представлял нам нового сотрудника…. ‒ Михаил почувствовал дрожь в голосе.

‒ Ой, Миш, предлагала тебе вчера таблетку, и чего ты отказался? Надо было сегодня директору позвонить, и остаться дома. Ты точно не выздоровел, ‒ ухмыльнулась Алина, доставая косметичку. Михаил  махнул рукой и отправился к себе в отдел.

Костя как всегда, уже был на месте и усердно работал ложкой, Сегодня он не вызвал у Михаила раздражения. Михаил пожелал ему приятного аппетита, и спросил:

‒ Костенька, скажи, пожалуйста, вчера директор представлял нам нового сотрудника?

Костя сглотнув порцию каши, удивлённо посмотрел на него:

‒ Вчера? Вроде нет, не помню. Новых сотрудников уже месяц как не было….

И этот туда же, подумал Михаил, как же так, вчера же директор представлял им паренька, худого, черноволосого, с янтарным блеском в глазах! Ведь это было! Или не было?

Как же не было, когда было, думал Михаил, идя домой. Директор отпустил его, сделав выговор, как и Алина, что он, не выздоровев, пришёл на работу.

На бревне под кустом, не нарушая обычая, уже текла своя жизнь. Завсегдатаи с восторгом приняли Михаила, предусмотрительно купившего по пути пузырёк беленькой и банку кильки в томате.

У Михаила перехватило дух, когда под вечер, один из сотрапезников вдруг воскликнул: «посмотрите, какая необычная сегодня луна!»  С этого момента он понял, ‒ Борька Аширов был!

На следующее утро, как всегда, Михаил проснулся раньше будильника, и ощутил необычное, удивительное состояние ‒ привычного страха не было!

На работу в этот день он не собирался, но, вопреки обычаю выходных дней,  из дома вышел рано, долго стоял у подъезда и пристально смотрел на сияющую тёплым жёлтым светом луну, сейчас не вызывавшую ни тревоги, ни беспокойства.

Никуда не торопясь, Михаил направился к кусту у соседнего дома и уселся на влажную ещё после вчерашней мороси кору бревна, возле которого оставались впечатляющие  многочисленные следы вчерашнего праздника. Прохожие торопливо стучали каблуками, торопясь по своим делам, со стороны дороги усиливался шум машин, день вступал в свои права; но Михаил ничего не слышал и не видел ‒ он смотрел на луну. Её жёлтый диск постепенно светлел, увеличивался в размерах, всё чётче проступали зубчатые, с контрастными тенями, контуры кратеров, горных цепей, ярких долин и лунных морей. И плотная, ватная тишина вдруг облепила Михаила. Он замер в неописуемом восторге, наблюдая в иллюминаторе космоаера иной мир, сейчас такой близкий, что казалось, протяни руку, и его можно было потрогать.

Неожиданно тишину разорвал треск в наушниках: «Хррр…. Михаил, сынок, ответь, слышишь меня? Хррр…. Ответь…. Ну давай, хррр… сынок, ответь…. Михаил, на связь! Михаил…. Хррр….» Михаил вздрогнул, голос Вадима Мироновича был хриплый, тревожный, похоже, он вызывал Михаила уже долго, но динамик сработал только теперь. Он ответил, но Вадим Миронович его не услышал. Михаил поправил микрофон, пощёлкал тумблерами, ответил ещё раз, потом ещё, но голос Вадима Мироновича продолжал твердить: «Михаил, на связь, ответь…. Михаил, на связь….» Стало ясно, что связи нет. Михаил был спокоен, этот вариант при подготовке отрабатывался много раз, ему надо было просто продолжать выполнять программу, следить за траекторией полёта и в нужный момент проконтролировать включение соответствующего оборудования.

И Михаил продолжил работу. Хотя, работы особенно и не было, просто надо было периодически отслеживать показания приборов, и он, прекратив попытки восстановить связь, продолжил любоваться видом из иллюминатора.

Космоаер вышел на расчётную траекторию и теперь летел на минимальной высоте над поверхностью луны. В нижний иллюминатор Михаил наблюдал быстро проплывавшую под ним пепельно-желтоватую поверхность, усыпанную светлыми и тёмными точками, от которых в разные стороны разбегались прямые лучи; один раз быстро промелькнуло яркое, идеально круглое пятно, несколько раз появлялись пирамиды с геометрически правильными гранями, и  разных размеров кратеры; дно некоторых было усыпано каменными остроганными обломками. И везде чёрные, с резкими границами тени, казалось, скрывающие в себе запредельную, пугающую тайну.

От очарования лунного мира Михаила отвлёк ярко вспыхнувший красный индикатор ‒ космоаер приближался к цели, к источнику загадочных сигналов, пора было проследить за аппаратурой. Михаил внимательно следил за приборами, периодически бросая взгляд в иллюминаторы: ему очень хотелось увидеть таинственный источник своими глазами. Но на горизонте, отделявшем светлую пепельную поверхность луны от черноты космоса было пусто.

Аппаратура мерцала разноцветными огоньками, давая понять, что работает в штатном режиме, и что задача Михаила успешно выполнена. Теперь, по инструкции, он должен был достать из контейнера таблетку и принять её. Таблетка должна была помочь ему при посадке на землю.

Откинув защёлку замка, Михаил с удивлением обнаружил, что контейнер был пуст. Это уже выходило за рамки инструкции, но Михаил быстро взял себя в руки, решив, что его подготовки хватит для приземления и без таблетки.

Вскоре индикаторы на приборных панелях начали гаснуть, программа была завершена, но необходимый манёвр космоаер всё не совершал. Теперь уже Михаил удивился: наверное, ещё не время, подумал он. Но после того, как стали гаснуть индикаторы на панели управления, он понял ‒ что-то пошло не так. Видимо, он упустил какие-то детали. Как учил Вадим Миронович ‒ принять таблетку и расслабиться, вроде так, ни за какими манёврами уже не следить. Значит, так и надо сделать.

Михаил откинулся на спинку кресла, положил руки на поручни, перестал о чём либо думать, и стал смотреть в иллюминатор, за которым проплывал холодный, безучастный к земным проблемам лунный пейзаж. Вскоре он  начал мёрзнуть: энергосистема космоаера отключилась, космический холод постепенно проникал в кабину, а потом и под скафандр; мысли и чувства его угасли, осталось только молчаливое, спокойное восприятие. Михаил уже не был Михаилом, не был космонавтом, не был сотрудником Центра, не был человеком, ‒ он был частицей бытия, безграничного, вечного.

«Эй, друг, ‒ откуда то из глубин космоса донеслось до Михаила, кристаллизуя его обратно в материальное тело ‒ с тобой всё в порядке?» Михаил открыл глаза, его осторожно трогал его за плечо один из дворовых завсегдатаев, которого Михаил видел вчера вечером на бревне.  Михаил поднял руку, давая понять, что всё в порядке.

Поднявшись с бревна Михаил уже знал, куда поедет ‒ в книжный магазин.

Быстро найдя нужный отдел, он взял с полки первый попавшийся справочник по физике. Дыхание его перехватило, когда он увидел в таблице физических постоянных цифры, совсем не те, которые он помнил. Теперь он был уверен, ‒ Борька Аширов был, даже если завтра Алина опять скажет, что никакого нового сотрудника не было! Борька Аширов был, а значит, был и тот, другой мир.

На следующий день Михаил вышел на работу. Никакого нового сотрудника не было, но Михаил не задавал  вопросов, ‒ это для него было уже не важно. Он знал, что Борька был, и когда-нибудь обязательно снова появиться, и тогда уже Михаил будет знать, что делать.

И никто на земле не почувствовал момент, в который смертоносный импульс достиг их мира, стёр его, и мгновенно нарисовал новый. И только Николаев Михаил заметил некоторые странности, неожиданно проявившиеся в этом мире, временами размывавшие, раздваивающие его жизнь, но которые в итоге дали ему те интуитивные, не до конца осознанные знания, которые в итоге, избавив его от мелочных, надуманных проблем, позволили ему жить, просто жить, радуясь этому незамысловатому, но великому факту.

Но, может это заметил не только Михаил?

Конец

Чёрная луна - 2

Чёрная луна

Тогда детскую романтику Михаила быстро похоронили и гремящий, окутанный пылью грузовик, и армейская баня с пахнущими дёгтем сапогами,  и до блеска начищенная, но неуютная казарма. Ему страстно захотелось немедленно пойти в штаб за документами и вернуться домой. Он бы так и сделал, если бы не черноволосый кудрявый паренёк, окликнувший его в тот момент, когда первокурсники выполняли своё первое задание ‒ заправить койки выданным чистым, но неприятно-казённым бельём.

‒ Эй, воин! Совсем расчувствовался? Чем киснуть, давай лучше знакомиться! ‒ окликнул его  худощавый черноволосый паренёк у соседней койки. Он стоял, уткнув жилистые тонкие руки в бока, и улыбался широкой, почти до ушей улыбкой, озорно поблёскивая янтарём глаз. Из-за худобы он казался высоким, но как потом оказалось, был не намного выше склонного к полноте Михаила. Михаил не сдержался и улыбнулся в ответ:

‒ Давай! ‒ ответил он и протянул руку, ‒ Михаил, Николаев!

‒ Аширов, Борис, ‒ сказал паренёк и крепко сжал сильной ладонью протянутую руку. От желания покинуть училище не осталось и следа. Так, благодаря Борису, Михаил остался в училище.

Особенно помог Борька в первое время. Тогда Михаила сильно угнетали наряды по кухне. Ранние подъёмы, затяжные кроссы, физическая тренировка, строевые занятия ‒ всё это Михаил переносил сносно, а вот наряды на кухню, ‒ плохо. Наряд заступал вечером, перед ужином, и допоздна драил обширный, как аэродром, кафельный пол столовой, кухни, с таким же, но более жирным полом, и горы грязной алюминиевой посуды; Михаил возвращался в казарму без рук-без ног, а рано утром, не успев выспаться, брёл с курсантами наряда обратно, что бы начать всё  сначала. Особенно тяжело было сдавать наряд, ‒ часто новым дежурным по столовой попадался слишком вредный сержант, придиравшийся ко всякой мелочи, и тогда приходилось шуршать до самой ночи.

И как однажды Михаил был удивлён, когда, ползая по кафельному полу с жирной тряпкой в руках, он увидел в густых клубах пара, возле большого железного чана театрально взмахивавшего худыми жилистыми руками Борьку. В тот момент он был страшным и прекрасным демоном, сверкающим янтарными молниями из безумных глаз и  творившим в облаках свой таинственный магический ритуал. После каждого взмаха в его руках волшебным образом проявлялся диск алюминиевой тарелки, который он, со зловещей ухмылкой до скрипа оттирал и ловким движением отправлял в соседний чан для ополаскивания.

Михаил тогда был просто потрясён: Борька получал удовольствие, превратив наряд на кухню в увлекательное действо! И впоследствии он никогда не переставал удивляться потрясающей Борькиной способности превращать любую неприятную жизненную ситуацию в увлекательное приключение.

‒ Давай, Мишель, не заставляй Репкина беспокоиться! ‒ подталкивал Борька Михаила к двери канцелярии.

‒ А ну, как отчислит сейчас? ‒ сказал Михаил.

‒ Не отчислит. Ему это сейчас ни к чему. Ещё одно ЧП в сундук, и так доверху набитый этим добром?

Репкин действительно, не собирался отчислять Михаила, так, поскрипел только зубами, попугал, и в итоге назначил пять нарядов по кухне, несмотря на то, что курсантов выпускного курса по традиции, на кухню не назначали. «Не переживай, не будет никаких нарядов», ‒ хихикнул Борька, похлопав Михаила по плечу. Всё-то ты знаешь, подумал Михаил, но, Борьке поверил.

Ему вспомнился случай, произошедший в первый месяц учёбы. В училище тогда действовало правило, по которому в течение трёх месяцев, несмотря на то, что все поступившие успешно сдали экзамены, отбор продолжался, и в результате отчислялось до двадцати процентов первокурсников. В основном отчислялись те, кто не выдерживал обрушившихся на ещё вчерашних школьников больших физических нагрузок.

Тогда Михаил откровенно испугался: бег на длинные дистанции был его слабым местом. Короткие дистанции он одолевал хорошо, но на длинных быстро задыхался, а в училище ценился бег именно на длинные дистанции, да ещё с нагрузкой, с серьёзной «обвеской» разным неудобным, бряцающим и часто бьющим по разным частям тела снаряжением.

Уже в начале дистанции он почувствовал что задыхается, а ещё через некоторое время в глазах помутилось, а в правом боку сильно закололо. «Всё, к чёрту это училище, - шептал он, сейчас упаду на обочину, и пусть отчисляют», – но вдруг, боковым зрением уловил янтарные искорки. Рядом бежал Борька, и  смотрел на него пристальным, немигающим взглядом. Михаил почувствовал неожиданный прилив сил, и произошло чудо: он пришёл к финишу третьим! Первым был, как и всегда впоследствии, Витька Суворин, высокий и жилистый как скаковой жеребец, вторым худощавый невысокий Борька.

Михаил хорошо помнил ещё одно значащие событие, произошедшее гораздо позже, когда курсантам предстояли впервые полёты на учебных аерах.

До этого дня аеры вызывали у Михаила только восторг. С детства стремительные контуры этих летающих машин завораживали; он с увлечением рассматривал картинки с воздушными боями, интересовался характеристиками разных моделей, и уже в училище с воодушевлением изучал их устройство. Но когда он забрался в кабину, пристегнул себя ремнём к жёсткому неудобному креслу, то неожиданно почувствовал непреодолимый, панический страх. Полёт предстоял только через несколько дней, но Михаил уже знал, что ни за что не сядет в эту ненадёжную жестяную коробку, пойдет в штаб училища и напишет рапорт об отчислении. Обладая хорошим воображением, он видел себя в этой самой ненадёжной жестяной коробке, не такой уж совершенной, как ему казалось раньше, намертво пристёгнутым к жёсткому креслу, совсем не приспособленному для человеческого тела, беспомощным и обречённым, на огромной высоте, и от ужаса становилось кисло в горле.

Но тут к аеру весёлой походкой подошёл Борька, звонко похлопал ладонью по корпусу: «красивая птичка! Как думаешь, Мишель?» Михаил улыбнулся, и помахал Борьке из кабины рукой. Через несколько дней полёт Михаила прошёл прекрасно! Впечатления были потрясающими! Впоследствии он почти всегда выполнял все лётные упражнения на отлично.

Подразделение возвращалось с обеда ленивым строем. За неровный шаг к выпускникам особенно не придирались. Очередной наряд по кухне должен был заступить перед ужином, и Михаил шагал, уныло повесив голову. Фиолетовое небо вдруг затянулось тёмными клубящимися тучами и в воздухе запахло сырой осенью.

Когда строй поворачивал к казарме, Борька тронул Михаила за плечо и показал на чёрный штабной автомобиль, взъезжавший в массивные железные ворота училища. «Наряда не будет»  ‒ подмигнул он и улыбнулся.

В свободный час после обеда капитан Репкин вызвал Михаила и Борьку в канцелярию, и приказал немедленно идти в штаб. Для чего их вызвали, он не сказал, только зловеще сощурился.

‒ Злится, ‒ сказал Борька, когда друзья вышли из казармы и направились к штабу.

‒ С чего бы? В штаб, как правило, вызывают не за пряниками. Небось, всё-таки, настучал наш капитан.

‒ Бывает, и за пряниками тоже, ‒ улыбнулся Борька.

В штабе курсантов ждал невысокий полноватый, с большими смешными ушами генерал. Представился он Красновым Вадимом Мироновичем, и сразу категорически запретил курсантам обращаться к нему по званию. «Я, ребятки, человек то сугубо гражданский, а форма, это так, по должности положена». Он сообщил курсантам об особом задании, которое высокое руководство решило на них возложить и подробности которого им будут известны после их прибытия в Центр Космических Исследований. Решение какого руководства, курсантам было непонятно, но задавать вопросы они не решились.

‒ Ты понял, Центр Космических! ‒ поднял к верху палец Борька, когда друзья возвращались в казарму.

‒ Честно говоря, ничего не понял, ‒ развёл руками Михаил.

В тот же день Борьку и Михаила перевели из казармы в офицерское общежитие. Ещё через неделю они сдали досрочные экзамены, получили первые офицерские звания, и улетели с Вадимом Мироновичем в ЦКИ ‒ Центр Космических Исследований.

Скоростной аер Центра летел над плотным слоем облаков, в редких разрывах которого мелькал причудливыми узорами земной ковёр, а над ним застыл величавый в своей неподвижности огромный белёсый шар. Михаил сидел в удобном мягком кресле, разглядывая богатую отделку салона и восхищаясь мягкостью хода аера, совсем не сравнимого с дребезжащими примитивными аерами училища; Борька уткнулся в иллюминатор, наслаждаясь видами, а Вадим Миронович, откинувшись на спинку кресла, сидел, не шевелясь, с закрытыми глазами.

В отличие от подопечных Вадим Миронович не испытывал восторга, для него это была будничная рабочая командировка. Он работал в Центре главным инструктором, и регулярно занимался подбором кандидатов для лётной работы, но это задание было не совсем обычным. Ему вспомнился разговор с начальником научного сектора Пашуком перед командировкой. «Дорогой Вадим, ‒ говорил высокорослый Пташук, поправляя грациозным движением элегантный костюм, заставляя невысокого, полного Вадима Мироновича поёжиться под своим генеральским мундиром,  ‒ на этот раз задание немного сложнее. Нам нужны не просто кандидаты, а кандидаты для участия в программе «Чёрная Луна», понимаешь?» «Нет, не понимаю. Это что ещё за Луна такая? - удивился Вадим. ‒ Нас, инструкторов, не посвящают в закрытые программы Центра, ты же, Сергей Петрович, прекрасно это знаешь». Пташук пару секунд пристально смотрел на Вадима Мироновича, как будто раздумывая открыть ли ему важную тайну, и, наконец, решившись, коротко посвятил его в суть дела.

Значит, Сергей Петрович, я везу тебе космонавтов, подумал Вадим Миронович, хлопнул ладонями о поручни сиденья и открыл глаза. Аер качнуло, видимо, при поворотном манёвре. Вадим Миронович продолжал думать: задание он выполнил, Пташук будет доволен, но почему его постоянно охватывает тревожное чувство? Оно появилось ещё когда Вадим вылетал в командировку, но тогда он просто не обращал не него внимания.

Всё время полёта, и сидя в машине, мчавшейся от аэродрома к административному корпусу Центра, Вадим Миронович мучительно искал ответ на вопрос ‒ что же не так, откуда эта тревога?

Михаил и Борька сидели на широком заднем сиденье и беззаботно болтали.

Со стороны Центр показался Михаилу древним городом: высокая каменная стена, большие, обитые кованым железом двустворчатые ворота, цилиндрические зубчатые башни; странного вида разнообразной формы, в большинстве своём белые, дома.

Вадим Миронович разместил друзей в гостинице, велев им никуда не выходить и ждать его возвращения, а сам отправился к административному зданию.

‒ Ааа, сам Вадим Миронович, решил посетить нашу скромную обитель! ‒ улыбнулся Пташук, увидев в дверях Вадима. ‒ Проходи дорогой, садись. ‒ Пташук, копируя Фролова Кирилла, подошёл к окну, и стал выражать восхищение окружающим пейзажем. Но Вадим Миронович его не поддержал:

‒ Скажи, Сергей Петрович, а Центр когда-нибудь уже отправлял человека в космос?

‒ Нет, а почему ты спросил? ‒ Пташук быстро отошёл от окна и сел за стол.

‒ Так просто, интересно…. Мы же, инструктора, не посвящены….

‒ Ну, Вадим, давай без обид. У каждого свои задачи, не мне тебе рассказывать. Но, тебя, можно сказать, как руководителя сектора, допустимо посвятить в некоторые детали…. ‒ Пташук заметил кислое выражение Вадима Мироновича, и продолжил: ‒ Ты пойми, Вадим, меня тоже не во всё посвящают. Ну да ладно. Пилотов, которых ты подобрал, как ты уже знаешь, планируется использовать в программе….

‒ Чёрная Луна, ‒ вставил Вадим Миронович.

‒ Да, именно так. Ты правильно спросил, про космос. Центр никогда не посылал человека за пределы атмосферы. Луну мы изучаем, она близко, всё видно в телескопы, автоматы запускаем.  Но вот зимой наши астрофизические лаборатории стали жаловаться на сбой работы оборудования, все, сразу. Это было очень странно. Ну, стали разбираться, и неожиданно выяснилось, что некоторые фундаментальные физические постоянные вдруг начали менять свои значения, не сильно, но меняли. Представляешь, что это значит? ‒ Вадим понимающе качнул головой. ‒ Думаю, не совсем представляешь. Пока изменения слабые, и носят временный характер, это вызывает просто небольшие перебои в работе систем энергетики, связи, различной техники. В бытовом плане это пока не заметно, мало ли, бывает. Но если эти изменения примут более глубокий и постоянный характер, это будет означать конец нашей цивилизации. Мы опустимся на уровень дикарей.  И тогда, Вадим, снимешь ты генеральскую форму, и пойдёшь сажать редиску на своей недостроенной вилле. ‒ Пташук улыбнулся своей шутке, и продолжил: ‒ Незадолго до этого события была зафиксирована вспышка сверхновой, практически, на границе видимой вселенной.  Это не просто сверхновая, а нечто нам пока не известное. И в довершение: с горизонта луны, почти с самой поверхности, начал работать источник сигналов, явно не природного происхождения. Расшифровать его пока не удалось, но есть ощущение, что кто-то пытается сообщить нам очень важную информацию. И все три события, есть такое ощущение, как-то связаны между собой. ‒ Пташук  замолчал, встал, прошёлся по кабинету и распахнул окно.

В кабинет проник слабо уловимый аромат дальних лугов. Вадим сидел в кресле, опустив голову, обдумывая услышанное. Молчание затянулось. Пташук стоял неподвижно, глядя в раскрытое окно, массивные напольные часы неторопливо качали маятником, издавая приглушённое тик-тик-тик, в полумраке кабинета поблёскивали слабым лунным светом стёкла старинного резного шкафа.

До Вадима донёсся густой запах увядающей травы. Он поднял голову. На краю большого стола Пташука стояла стеклянная банка с поникшими полевыми цветами; видно было, что воду в ней давно не меняли. Эта банка никак не вязалась с величественным официозом кабинета Пташука. Откуда она тут взялась?

‒ Послушай, Сергей Петрович, неужели автоматические станции на луне не могут обнаружить источник сигнала? ‒ наконец спросил Вадим. Пашук повернулся:

‒ В том то и дело, Вадим, что не могут. Не видит автоматика. Единственный вариант ‒ живой человек, космонавт.

‒ Но опыта космонавта не было, ты сам сказал,  какова вероятность успеха?

‒ Вадим! ‒ ты разве не понял, с чем мы столкнулись? Сейчас выбора нет, да и времени тоже. Программа и бюджет уже утверждены, на правительственном уровне…. У тебя сомнения? — Пташук сощурил глаза.

‒ Нет-нет, ‒ поспешно ответил Вадим, ‒ какие тут могут быть сомнения…. Разве только…. ‒ он запнулся, и замолчал.

‒ Ещё бы, вилла то не достроена…. ‒ как-то нехорошо улыбнулся Пташук.

Возвращался к себе Вадим Миронович с тяжёлым чувством. Вокруг него с деловым видом шагали люди, ездили электрокары, автомобили ‒ Центр жил своей будничной жизнью, как будто никакой программы «Чёрной Луны» не было вовсе, или, как будто эта программа была чем-то обычным, будничным, и таких программ в Центре было каждый день по нескольку.

Поначалу Михаилу и Борьке нравилось в Центре. Всё здесь было необычно: и дома, и машины, и люди. Особенно их впечатляли научные лаборатории с фантастическим, незнакомым им раньше оборудованием, обширные поля с огромными, блестящими на солнце чашами радиотелескопов, аэродром с большими, чудного вида, аерами.

Но вскоре начался этап интенсивной подготовки, занимавший почти всё их время, за исключением сна, и друзьям стало не до впечатлений. Их посвятили в некоторые детали программы, доходчиво объяснили важность выпавшей на их долю миссии, так, что они  прониклись и с энтузиазмом воспринимали все тяготы, порой невыносимые, насупившей новой реальности.

Даже медицинские эксперименты Михаил встречал с воодушевлением, хотя всю свою прошлую жизнь врачи и всякие медицинские процедуры вызывали у него панический страх. Борька же, со свойственной ему нечеловеческой психологией наслаждался тяготами, причем, чем тяжелее они были, тем шире была его улыбка.

Как-то после упражнений на центрифуге Михаил, с посеревшим лицом, склонившись к полу, сидел на скамейке, его мутило. Через несколько минут рядом плюхнулся Борька, закончивший те же упражнения немного позже. «Эх, замечательно покружился! Удивительная карусель! Так бы и не вылезал!» - удовлетворённо крякнул он, потягиваясь и откинувшись на спинку скамейки.

Но бывало, что и Михаил брал верх. На занятиях на тренажёре, имитирующем кабину космического корабля, надо было чётко запомнить и выполнить последовательность действий, включение тех или иных тумблеров, быстро реагировать на внезапное изменение показаний приборов, и вот тут-то Борька иногда давал сбой. Михаил с удовольствием объяснял ему, какой тумблер, в какой последовательности включать, и зачем. Это были редкие моменты его торжества.

В один из редких выходных дней друзья гуляли по парку Центра. Парк был уютный, утопающий в пышной, разнообразной растительности, с множеством небольших прудов, населённых редкими породами причудливых расцветок водоплавающих птиц, с многочисленными ажурными павильонами закусочных и ресторанчиков.

‒ Как думаешь, поверхность луны твёрдая, или рыхлая? ‒ спросил Борька. Михаил хотел было ответить, о луне он читал много, но, вопрос неожиданно поставил его в тупик: какова поверхность луны он не помнил.

‒ А вот полетим, пощупаем, ‒ отшутился он.

‒ Да вроде, в программе, высадки на поверхность нет, ‒ заметил Борька.

‒ Ничего, пониже опустимся, потрогаем,… ‒ продолжал попытки шутить Михаил.

‒ Да ладно, Мишель, не парься. В библиотеке, возьмём журнал, почитаем. Пошли-ка лучше в павильон, лимонаду выпьем, а то выходной скоро закончится.

Они уселись за столик, поставив перед собой стаканы с лимонадом и тарелки с пирожными.

‒ Я вот что думаю, нам же здесь говорили, что мы спасители не только нашей цивилизации, но всего человечества. Так? ‒ вдруг спросил Михаил.

‒ Ну, так, а что тебя смущает? ‒ Борька залпом опустошил пол стакана лимонада и затолкал в рот огромное, с кремовыми розочками пирожное.

Продолжение следует.

Чёрная луна

Кирилл Алексеевич, человек далеко не юный, но по юношески стройный и подтянутый, стоял, широко расставив ноги, сцепив руки за спиной, перед  окном своего большого кабинета и любовался с высоты пятидесятого этажа раскинувшимся за ним пейзажем, восхищавшим его обширными зелёными лугами, обрамлёнными зубчатым лесным частоколом, убегавшей к горизонту извилистой лентой тёмной, цвета индиго, реки, и, занимавшим почти треть бледно-фиолетового  неба громадным белёсым шаром, инкрустированным изящным узором бордово-оранжевых облаков.

Услышав за спиной робкое покашливание, Кирилл обернулся.  В глубоком кожаном кресле у массивного, чёрного дерева стола сидел Пташук и нервно теребил в руках бумаги, не решаясь окликнуть шефа. Было видно, что ему есть что сказать.

‒ Извини Сергей, но вот, сколько лет сморю в это окно, и не перестаю восхищаться. Такая природа вокруг…. Ну, с чем пришёл?

‒ Да уж, основатели Центра разбирались не только в науке, ‒ робко поддакнул Пташук. Уверенный в себе, высокий, всегда в модном элегантном костюме, быстро сделавший карьеру в Центре, и, как поговаривали многие, прицеливавшийся на самый верх,  при Кирилле он тушевался, как нашкодивший школьник перед учителем. ‒ А пришёл вот с чем: сегодня утром в лабораториях при проведении очередных экспериментов стали получать, мягко сказать, странные результаты. Поначалу грешили на оплошности ввода данных, но когда проверили ещё раз, всё повторилось. Естественно, всё тщательно проанализировали, и пришли к неожиданному выводу….  –  Пташук запнулся.

‒ Ну, Сергей, не томи. ‒ Заинтригованный, Кирилл уселся в кресло напротив.

‒ Вот и говорю, странные…. ‒ Пташук, как бы в опаске, протянул Кириллу бумаги. ‒ Невероятно конечно, но некоторые физические постоянные периодически начали менять свои значения.

‒ Ты уверен? Сам проверял? – недоверчиво прищурился Кирилл, беря бумаги. Быстро пробежав их глазами, Кирилл посмотрел на Пташука:  – Сергей Петрович, дорогой, ты думаешь, это возможно?

‒ Невозможно, но, расчёты показывают... ‒ Пташук виновато опустил глаза. ‒ Конечно, выводы делать рано, возможно, где-то что-то упустили, обязательно ещё и ещё раз проверим. Но это не всё, – со стороны луны на частоте работы наших систем связи обнаружился, опять-таки, странный сигнал. С первого взгляда понятно, что сигнал не природного происхождения, прослеживается чёткая структура, но…. Расшифровать сходу не можем.

‒ Источник на поверхности луны?

‒ Нет, у горизонта, завис над поверхностью, довольно низко, вроде как прячется.

‒ Думаешь, вражеский аппарат?

‒ Вряд ли. Мы бы об этом знали. Да и какая отсталая страна тёмного мира может в техническом плане опередить империю?

‒ Ладно, думаю, с этим разберёмся, это уже не такая проблема. Что ещё?

‒ Ещё…. Утром зафиксировали вспышку сверхновой, и тоже необычную, таких сверхновых раньше не наблюдали. Пока что-то конкретное не скажу, подробный отчёт подготовим сегодня к вечеру. И, пожалуй, на сегодня всё.

‒ Да уж, пожалуй, на сегодня и хватит. ‒ Кирилл откинулся на спинку кресла и на пару минут задумался. Затем, навалившись на стол и сцепив ладони, решительно произнёс, ‒ давай-ка Сергей, тянуть не будем, дня через три соберём научный совет, поговорим, обсудим. За тобой подробный доклад, по каждой теме. Успеешь?

Ожидая лифт, Пташук угрюмо смотрел в узкое коридорное окно. Конечно, он сказал Фролову, что успеет подготовить подробный доклад, ‒ по каждой теме, ‒ а что ещё он мог ему сказать? А пейзаж за окном действительно был красивым. Постоянно занятый делами Центра, он редко обращал на это внимание, и только произошедшие этим утром, потрясшие основы его бытия события как бы смахнули с его сознания толстый слой плотной, непроницаемой рутины, неожиданно открыв невероятной красоты окружающий его мир.  И вдруг душу его сжала несвойственная ему тоска: сегодня в этом прекрасном, гармоничном мире что-то нарушилось.

Через два дня в кабинете Фролова собрался учёный совет, а уже через месяц имперской правительственной комиссией была утверждена программа под названием «Чёрная луна».

1

В эту ночь над спящим городком повисла необычайно большая, яркая луна, по странной причине совсем не освещавшая землю. Улицы, дома, дворы были безнадёжно погребены под  плотной, непроницаемой тьмой. Робкая заря слишком долго трепетала на горизонте, никак не решаясь вступить в свои права. Но, цинично презрев странности этого утра, в установленное время будильники в домах громко затрезвонили.

Сегодня Михаил, как обычно, проснулся минут на пятнадцать раньше будильника, как просыпался уже много лет; привычный страх перед наступающим новым днём, неизменно карауливший его каждое утро, был тут как тут. Михаил к нему давно привык; он всегда успокаивал себя, вспоминая фразу, вычитанную в книге одного знаменитого фантаста о том, что в час перед рассветом всякий человек испытывает страх, и час этот, вроде бы, назывался ‒ «Часом Быка».

Но этим утром страх был необычный, он навалился с такой силой, что было трудно дышать. Боясь пошевелиться, Михаил с ужасом смотрел на потустороннюю черноту, хищно заглядывавшую в щель слабо подсвеченных цифровыми часами занавесок. Резкий звон будильника мгновенно всё развеял. Пора было собираться на работу.

Несмотря на ранний час, на улице уже было много народу. Люди торопились по своим делам, понуро опустив головы, глубоко погрузившись в мысли о предстоящем долгом рабочем дне, и не замечали происходящего вокруг необычного явления – над крышей соседнего дома висела невероятно огромная, яркая луна, при этом двор был погружён в непроницаемый мрак, местами едва разбавляемый светом просыпавшихся окон, и мерцанием  редких искорок жёлтых листьев большого куста у дома напротив.

Свет луны резал глаза, но отвести взгляд, намертво захваченный её мощным магнитом, Михаил был не в силах. Луна всегда вызывала в нём тонкую как булавка, ноющую тоску, но сегодня тоска хлынула неожиданно мощным, обжигающим потоком, вызвав в груди удушающий спазм.

Его часто охватывали смутные воспоминания, что когда-то, в далёком, почти  нереальном, детстве, луна была гораздо больше, хотя детства своего он практически не помнил. Как в прочем, и юности тоже. Но сегодня всё было слишком реально.

Наконец, почувствовав прилив сил, он тряхнул головой, и решительно направился к автобусной остановке.

Обычно рабочий день бесследно развеивал все страхи и странные воспоминания. Но сегодня, подходя к офису, Михаил понял ‒ привычное течение жизни нарушено: над небольшим уютным офисным особняком навис жутковатым молчаливым призраком  полупрозрачный громадный лунный шар. «Так вот и было в детстве», – прошептал Михаил.

Оцепенение его нарушил бесцеремонный, не обращающий внимания на всякие чудеса, цокот каблучков офисной секретарши Алины. Она приближалась бодрым шагом, победоносно качая густыми, белыми локонами.

‒ Миш, чего зазевался?  Пошли уже… ‒ весело чирикнула Алина. Прищурившись на ухмылку её пухлых, ярко накрашенных губ,  Михаил вдруг почувствовал раздражение.

‒ Тебе не кажется, что луна сегодня странная? ‒ сухо спросил он.

‒ Какая луна, Миш, ты точно не проснулся! Пошли уже! ‒ хихикнула Алина и направилась к двери офиса.

Рабочий день начинался как обычно. Сотрудники заполняли холл, здоровались, перекидывались шутками и разбредались по своим местам. Не было похоже, что бы хоть кто-то сегодня обратил внимание на необычную луну.

Вот и молодой его коллега, Костя, по своему обычаю, пришедший на работу пораньше, и, несмотря на запрет принимать пищу на рабочем месте, сосредоточенно уплетал разогретую в микроволновке вязкую кашу с видом совершенно уверенным и спокойным, как будто ничего особенного в природе не произошло. Михаил не смог сдержать раздражения и отвернулся. Знает ведь, чудак, что нельзя жрать на рабочем месте, но жрёт, подумал он.

‒ Костенька, ты луну сегодня видел?

‒ Видел, ‒ ответил Костя, ‒ луна как луна, а что?

‒ Ничего, зайчик, продолжай, ‒ досадливо махнул рукой Михаил.

Сев за свой стол, Михаил почувствовал, что не может сосредоточиться: цифры в накладных путались, суммы не сходились, и, как он ни старался, хоть какой-нибудь логики в бумагах уловить не мог. Хлопнув ладонью по столу, он встал. Костя испуганно вздрогнул. «Не переживай, работай, ‒ бросил Михаил, ‒ я сейчас», ‒ и быстро вышел из комнаты.

‒ Миш, ты курить? ‒ услышал он за спиной голос Алины, когда взялся уже за ручку уличной двери. Алина по-хозяйски сидела за своей стойкой и, смотрясь в зеркальце, красила старательно вытянутые пухлые губы. Вчера Михаил подошёл бы к ней, пошутил бы о чём-нибудь, солёном, но сейчас только бросил:

‒ Да, курить, ‒ и открыл дверь.

‒ Подожди, я с тобой, ‒ Алина  щёлкнула косметичкой, и встала из-за стойки.

Осенний воздух дурманящим бальзамом растёкся по телу; у стены дома напротив, в лучах дневного солнца мелко золотились осенние листья берёзы; раздражение утихло, уступив место давно забытому умиротворению, Михаил зажмурился.

Алина чиркнула зажигалкой. Михаил отвернулся.

‒ Миш, чего не куришь то? ‒ спросила Алина, пустив тонкую струйку дыма. Осенний аромат был безвозвратно испорчен. ‒ Нету, что ли?

‒ Есть, ‒ тихо сказал Михаил и достал пачку.

‒ Странный ты сегодня. Что-то случилось? Хочешь, температуру померяй, в аптечке градусник есть, а может тебе таблетку? ‒ Алина продолжала говорить в промежутках между затяжками, но Михаил её уже не слышал. Он смотрел на огромный белёсый шар, мерцавший над крышей дома напротив.

‒ Луну видишь? ‒ наконец произнёс он.

– Да ну тебя со своей луной, ‒ вдруг обиделась Алина, и изящным щелчком отправила дымящийся окурок на асфальт. ‒ Пошли уже работать.

Раздражение опять всколыхнулось. Что за человек? Урна же есть! ‒ подумал Михаил.

Вернувшись на рабочее место, он вдруг почувствовал досаду: зря он разозлился на Алину, в конце концов, если человек бросает окурки на асфальт, какое ему может быть дело до луны?

Вздохнув, он собрался было приступить к работе, но тут в дверях показался директор. Работа в отделе мгновенно остановилась, сотрудники напряглись. Редкие посещения директора обычно не сулили ничего хорошего, и всякий раз, когда он появлялся в дверях, каждый начинал нервно перебирать в уме свои промашки и гадать, не его ли сегодня казнят.

Но в этот раз казни не случилось: из-за спины директора показался худощавый кудрявый паренёк. Его широкая улыбка, весёлые, мерцающие янтарным светом глаза быстро развеяли повисшее в воздухе напряжение.

У Михаила вдруг закружилась голова, комната поплыла, коллеги, директор исчезли и только мерцающие янтарём глаза весело смотрели на него. «Борис, Аширов, новый сотрудник» ‒ донесся до Михаила то ли звук директорского голоса, то ли ещё кого.

«Борька, Борька….» – словно в бреду шептал Михаил, пока не почувствовал трясшую его за плечо Костину руку. «Миша, Миша, что с тобой?» - услышал он дрожащий Костин голос. «Всё нормально, не паникуй, – просипел Михаил, приходя в себя. ‒ Голова закружилась, давление, наверное. Пойду ка к директору, отпрошусь. Ты уж, Костенька, давай, сегодня, сам».

Открывая дверь, он услышал за спиной голос Алины ‒ «Миш, заболел? Предлагала же тебе таблетку….». Михаил не оборачиваясь, махнул рукой, и вышел на улицу.

От ясного неба не осталось и следа, моросил мелкий холодный дождь, но воздух стал чище и вкуснее. Берёза у соседнего дома грустно опустила намокшие мелкие листья, а над крышей соседнего дома низко повисло молочно-серое небо. Никакого  шара не было.

Наваждение какое-то, думал Михаил, шлёпая по лужицам к автобусной остановке; куртка уже прилично намокла, но влага только бодрила. Странности дня забылись, и только в голове неотступно крутилось — «Борька, Аширов, Борька…», а перед глазами сквозь капли дождя мерцало призрачное янтарное сияние.

Во дворе дома, несмотря на морось, под раскидистым кустом на потемневшем от влаги и времени толстом бревне расположились неизменные дворовые завсегдатаи; праздник был в самом разгаре, когда Михаил подошёл к бревну.

Вечер наступил быстро, Михаил сильно охмелел, но чувствовал себя хорошо. С наступлением темноты морось прекратилась, небо очистилось, и над крышей дома ярким светом вновь засиял лунный диск. Но сейчас Михаил не обратил на него внимания, как впрочем, и никто из участников посиделки.

Когда он пришёл домой, голова кружилась так, что комната качалась как каюта попавшего в сильный шторм корабля. Не в состоянии раздеться, Михаил, завалился на кровать и быстро уснул, не обратив внимания на бегущую по  полу бледную дорожку лунного света, падавшего из щели в занавесках. В эту ночь луна освещала землю.

2

Но ночь эта была холодной; от сильной дрожи Михаил проснулся, натянул одеяло на голову, и снова уснул. Но ненадолго. Его разбудил странный шум в коридоре, как будто там, громко стуча подковами сапог, пробежал взвод солдат. Хмель, подумал Михаил, и, кряхтя, повернулся на другой бок. Но теперь сон не шёл. Вскоре из коридора послышался негромкий разговор, похоже, что говорят два человека. Михаил прислушался, но слов было не разобрать. Да уж, сильно перебрал, подумал он.

Поворочавшись, Михаил, всё же, уснул. Но опять ненадолго. Истеричный крик заставил его вздрогнуть: «Николаев, подъём!  Выпускники хреновы, совсем опухли! Подскочил и свалился на плац, бегом!»

В первое мгновение Михаил испуганно таращился на странного человека в тёмно-синей форме с блестящими нашивками на рукавах и погонах, фуражке с большим козырьком, стоящего у его кровати, но сознание вернулось быстро, он вспомнил ‒ понедельник, развод, который проводит сам начальник училища полковник Малежко!

«Да-да, сейчас, господин капитан, я быстро….» - виновато лепетал Михаил, торопливо натягивая курсантскую форму под наполненным ненавистью взглядом капитана.

Сбегая по лестнице, Михаил успел подумать, что, несмотря на, мягко сказать, его отрицательное отношение к капитану, командиру подразделения, сейчас ему было стыдно. Ну не везёт капитану Репкину: то одно ЧП, то другое в его подразделении не дали ему вовремя поступить в академию для дальнейшей военной карьеры, и теперь он был обижен на  курсантов, на товарищей по службе, на командование и на весь мир в целом. Но как бы там ни было, сегодня Михаил проспал, и опять его подвёл; Малежко вряд ли простит Репкину опоздание курсанта его подразделения на развод, проводимый самим начальником училища. Эх, узнали бы сейчас ребята про его сентиментальности, ‒ насмешек тогда не избежать до конца училища.

Выскочив на улицу, Михаил, пригнувшись, прячась за спинами курсантов, добежал до своего подразделения и втиснулся в строй рядом со своим другом Борькой Ашировым.

Прямоугольники подразделений замерли в тревожном ожидании, и только головы курсантов поворачивались вслед за неторопливо отмерявшим плац чёрными блестящими сапогами, похожего на злого гнома, полковника Малежко: маленького, сгорбленного, с хищным крючковатым носом, выглядывавшим из-под большого козырька плоской фуражки. Сцепив руки за спиной, он подходил то к одному, то к другому подразделению, заставляя  их командиров трепетать от страха. Казалось, сама природа, поддавшись общему настроению, затаила дыхание: в бледно-фиолетовом небе застыли оранжевые облака, затих на росших по периметру плаца деревьях шелест листьев, замолк вечно несмолкаемый птичий гомон.

‒ Ну что, опять нагадил Репкину? ‒ хихикнул Борька.

‒ Я?! А ты? Друг называется, мог бы, и разбудить! ‒ возмутился Михаил.

‒ Я тебе нянька что ли! ‒ Борька улыбался во весь свой широкий рот, озорно сверкая янтарным блеском смеющихся глаз.

‒ Эй, вы, сладкая парочка, а ну затихли! Малежко близко! ‒ шикнул на них Витька  Суворин.  Не послушаться Витьку было опасно, он был самым сильным в подразделении, и друзья притихли.

Подойдя к подразделению, Малежко вплотную приблизил нос к серому лицу Репкина и вкрадчивым, почти ласковым голосом, от которого Репкин посерел ещё больше, произнёс: «ну что, пока ещё капитан, все потери нашлись?» «Все, господин полковник!» - едва слышно произнёс Репкин.

- Тише ты, - прошептал, дрожащий от страха Валс.

- Я и так тихо, - огрызнулся Буд.

- Оба заткнулись! – грозно прошептал Гасс, и подал знак всем остановиться. Локс подошёл к Гассуспросил и спросил:

- что будем делать?

- Пошли обратно, к столу! – предложил Погик. Похоже, он был рад возникшей заминке, и надеялся, что все, испугавшись, вернутся обратно, и застолье продолжиться. Похоже, он был единственный, кто не испытывал страха: в лунном свете была видна его растянутая улыбка и белёсые весёлые кучеряшки. Гасс посмотрел на него укоризненно, но промолчал, видимо решая, как быть дальше. Было видно, что даже могучий Локс проявлял беспокойство, и не знал, как быть. Странно было это: сколько раз компания гуляла по этому, с детства знакомому лесу, и теперь так замандражировала. Правда, гуляли всегда днём. И при совсем других обстоятельствах.

Сейчас ночной холодный воздух покрывал тело мурашками, дрожащий мрак за ближайшими стволами заставлял задерживать дыхание, едва заметный лунный свет заставлял расширяться зрачки. Юные мальвы застыли на месте, не зная, что делать.

Конечно, со стороны могло показаться странным, что какой-то крик птицы навёл столько страху на почти взрослую компанию, но это только со стороны. Тогда мальвы находились под сильным впечатлением от рассказа Пета, и ещё больше от собственных фантазий.

Пет стоял за спиной Гасса и пытался разглядеть, что делается впереди, во тьме. Ему виделись красные точки, глаза паучихи. Он приглядывался напряжённее, но точки разбегались в стороны, превращались в искры, и исчезали. Неожиданно он услышал зовущий голос, сильный, отчётливый. Пет оглянулся на товарищей, похоже, они услышали голос тоже. В это время из-за горизонта показала макушку вторая луна, значительно более крупная, чем первая. В лесу сразу стало светлее. Это прибавило мальвам смелости.

- Зов идёт оттуда, - сказал Гасс, и показал рукой направление. Все согласно закивали головами. Не сговариваясь, компания двинулась в указанную сторону. Свет второй луны создавал на листве кустарника причудливые бледные видения, иллюзорные существа перемешивались с реальными, и лесная музыка наполняла могучей вибрацией всю эту ночную сцену.

Шли молча, пробираясь сквозь густую листву кустарника, перелезая через толстые стволы упавших деревьев, погружаясь в вязкую жижу канав. Зов манил.

Пет, славившийся своей хорошей гимнастической формой, начал уставать. Не так резвы, как в начале пути были и остальные. Тяжелее всех было Боо. Он с трудом перемещал своё грузное тело через препятствия и громко пыхтел. Легче всех шагал Погик; длинный и худой, он без труда двигал своими тонкими, похожими на соломенные, ногами. Но именно он больше всех и ворчал. Похоже, зов его совсем не интересовал, а больше всего он хотел обратно, за стол.

Шли уже долго. Зов усиливался. И вот, Гасс, раздвинув ветки, обнаружил перед собой пустое пространство, крутой спуск к ручью, бегущему по дну большого оврага. Стали осторожно спускаться; Буд поскользнулся и полетел бы вниз кубарем, если бы Локс сильной рукой вовремя не схватил бы его за шиворот. Наконец добрались до ручья; вдоль потока тянулась еле заметная тропинка, пошли по ней. Местами ручей почти полностью закрывался широкими листьями травянистых прибрежных растений, и в редких проёмах видна была тёмная струящаяся вода. Иногда из листвы показывалась маленькая голова на длинной шее, принадлежащая какому-то земноводному, пару секунд глядела большими круглыми глазами на мальвов, и опять скрывалась.

Вскоре набрели на большой камень, расположившийся на склоне оврага, недалеко от ручья. Камень имел несколько выпуклых поверхностей, тёмно-синий оттенок, слегка блестел в лунном свете и немного возвышался над землёй, похоже, остальная, большая его часть была скрыта в земле.  Зов шёл из него, это мальвы почувствовали отчётливо. Окружив камень, стали внимательно его разглядывать. Первым решился потрогать камень Гасс:

- камень как камень, холодный, – сказал он. Юркий Валс тут же прислонился к камню всем телом, почти обнял его:

- Ага, холодный. А ещё, мне кажется, сырой, - сказал он. И тут уж все начали его ощупывать, пробовать на прочность, прикладывать ухо, постукивать и пробовать на вкус. Даже Погик забыл о застолье и с увлечением принял участие в общем деле.

Пет обошёл камень вокруг, внимательно разглядывая гладкие бугры. Ему показалось, что местами поверхность покрыта мелкими золотыми и белыми крапинками. Он потрогал бугры руками, сел на самый большой, прислушался к своим ощущениям. Да, совершенно точно – камень вибрировал! По крайне мере, так казалось Пету. И не просто вибрировал, а это был голос, Пет чётко различал зов далёких мальвов: они звали собратьев на встречу, возможно, даже просили помощи; при том что слышал то Пет ясно, но слов не разбирал.

Вторая луна заливала мощным голубым светом овраг, камень как будто светился, мерцали и травы на склонах, и вода в ручье мелькала резвыми лунными искрами. Долго ходили мальвы вокруг камня, пробуя воздействовать на него кто во что горазд. Гасс несильно постукивал своей дубинкой по буграм, Локс пытался что-то расслышать прижавшись к камню ухом, Валс старательно ковырял плотную землю рядом, Погик, свернув ладони рупором и прижав его к поверхности, что-то в него говорил, думая, что там, внизу, его услышат. Боо стоял в стороне и только пристально вглядывался в камень, но, похоже, ничего не видел.

В это время высоко над оврагом кружил шар, смотрел в низ, цокал клювом и думал: «что там в овраге, среди ночи, делает толпа безумных мальвов? Нет уж, столько много я не возьму, пусть добираются до дома сами».

Сырое утро постепенно спускалось в овраг, просыпались дневные птицы, холодная поверхность камня покрывалась росой. Мальвы начинали мёрзнуть; с рассветом просыпался и голод, подала свой голос усталость.  Вытоптав во круг камня всю траву, и так и не поняв, что же надо делать, решили возвращаться. К тому же зов почти прекратился, по крайней мере, его никто уже не слышал.

Гасс предложил вернуться в селение и рассказать обо всём Дорму. «Конечно, достанется нам за самодеятельность, но что уж поделаешь, так вышло»: добавил он. Никто особенно возражать не стал, все были уже достаточно измучены и устали. Теперь уже не только один Погик мечтал вернуться обратно за стол.

Домой возвращались долго, с трудом передвигая ноги. Оказалось, что зашли слишком далеко. Вернулись в селение только к обеду; никуда не заходя, направились к Пету, наспех перекусили тем, что оставалось на столе, и завалились спать. Проспали до утра.

Первым проснулся Гасс; вышел на середину комнаты, потянулся своим могучим телом и проревел: «вставай народ! Пора готовиться к ответу!» На лежанке зашевелились, раздался чей-то сонный голос: «чего шуметь то! Ещё рааанооо…»

Погик поднялся вторым, и сразу ухватился за бутылку с вином. «Положи на место! Сегодня идём в совет!»: грозно одёрнул его Гасс.

Совет проходил в центральном задний города. Под большим, скрытом во мраке, деревянным куполом, на скамьях, расположенных вдоль стен, за колоннами сидели представители от всех городских районов. У стены без колонн, на высоком резном председательском кресле сидел Дорм. Всё пространство зала было погружено в сумрак, и только в центре мерцал световой кокон, создаваемый системой зеркал и свечей.

Вызванные на заседание молодые мальвы по одному заходили в кокон, и отвечали на вопросы Дорма и членов совета. Некоторых вызывали по нескольку раз.

- Так ты говоришь, зов шёл из камня? – прищурившись, строго спрашивал Дорм стоящего в световом коконе Гасса.

- Да, его слышали все. А к утру он исчез, – отвечал бесстрастным голосом Гасс.

- И ты принял решение возвращаться? – продолжал расспросы Дорм.

- Все устали, было сыро и холодно. Это все приняли решение. – Отвечал Гасс.

Следующим был Пет.

- Ты различал слова? – спрашивал Дорм.

- Нет, - отвечал Пет, - но как будто всё понимал, слышал не умом, а всем существом.

- И что же они говорили?

- Они как будто звали увидеться, знакомиться, общаться. А может быть, и на помощь.

- Они называли себя?

- Да, я точно знал, что это мальвы.

- А по именам?

- Нет, имён не слышно было.

После того, как опрос окончился, совет приступил к обсуждению проблемы. Высказывалось много народу, самого разного: от молодых мальвов до старейшин. О похожем случае рассказал один из виднейших учёных города, но тогда явного зова не было, а был сигнал, который фиксировал его магический прибор. Решили прибегнуть к помощи этого прибора. Так же решили организовать научную экспедицию к камню, и поручили научное руководство этому учёному. Организационную работу по экспедиции Дорм взял на себя.

Обсуждение длилось долго, Пет уже потерял интерес к нему и вышел на улицу. Оказалось, что уже поздний вечер, город погрузился в тёмно-синий сумрак, над силуэтами покатых крыш висел яркий жёлтый серп малой луны и за его сиянием робко проглядывали разноцветные точки звёзд; в домах уютно мерцали огоньки свечей и ламп; ветер лениво гонял свежий вечерний воздух.

Пет увлёкся созерцанием и не заметил, как совещание кончилось. Очнулся он от оклика товарищей. Из здания совета кучками выходил народ, живо обсуждая свежую тему.

«Ну что, обмоем наше успешное дело? Совет отнесся к нам серьёзно! Вроде там оставалось у нас что-то?»: предложил компании Гасс. «Да, да! Хорошая идея! А если и не осталось, я сбегаю, у меня есть!»: первым откликнулся с большим энтузиазмом Погик. Среди остальной компании возражений не последовало.

Прошло некоторое время. Дорм собрал команду для экспедиции, состоящую из мальвов специалистов разных направлений, учёные города настроили свою аппаратуру и начали сканировать окружающее пространство. Но никаких сигналов и никакого зова никто не слышал. Дорм несколько раз вызывал Пета на беседу, но и Пет больше не слышал зова.

Один только раз мелькнула на мгновение надежа: Пет, как и в тот вечер, сидел на скамейке возле своего дома, на окраине города, и вдруг услышал зов. Вроде, как и тогда, но слабее. Пет поднял голову и посмотрел в том же направлении, в лес. Зов. Он это или шум ветра? Думал Пет не долго, вскочил и побежал к зданию совета. Был поздний вечер, и Дорма в совете уже не было. Пет побежал к Дорму домой, с порога сообщил о случившемся. Дорм попросил Пета и его компанию помочь быстро собрать экспедиционную команду в здании совета.

Собрались все быстро. Настроили аппаратуру, но, никакого зова, никаких сигналов. «Сумеете найти дорогу к камню?»: обратился Дорм к Пету и его компании. Пет пожал плечами, и не дал утвердительного ответа. Недолго посовещавшись, решили всё-таки отправиться в экспедицию.

Пет, как и его товарищи, не запомнил дорогу к камню, и на первом же повороте заблудился. Экспедиция долго плутала по лесу, один раз даже вышла на другую сторону, к неизвестным полям, но камня так и не нашла. Ни приборы, ни маги, входящие в состав экспедиции, не помогли. Обратно вернулись ни с чем.

Шло время, шумиха вокруг «зова» далёких неизвестных мальвов улеглась, интерес к нему пропал, всё забылось. И только иногда, за пирушкой, друзья вспоминали об этом, зачастую, добавляя к прошедшим событиям выдуманные сюжеты, да в лабораториях учёных шли разработки приборов для будущего решения загадочной проблемы.

  4.

Лето близилось к концу, но этот августовский выходной день был на удивление жарким. Пётр проснулся рано, почти как в будни, но сожаления не было, желание пойти гулять в парк было сильнее, чем блажь спать до обеда. Петра тянуло в этот парк с детства. В чём было дело, он точно понять не мог, может быть там было просто красиво, может привлекала почти дикая природа по среди города, а скорее всего, всё вместе.

Ещё в школе, классе в пятом, учитель истории водил учеников в этот парк. Петру запомнились его красочные рассказы об истории этого места; он так и видел гуляющего по яблоневому саду царя в яркой мантии, толпящихся у колокольни бородатых, в высоких шапках, бояр, суетящуюся возле поварского дома прислугу и грозных стражников в красных кафтанах, со страшными алебардами у массивных решётчатых ворот. Пётр с благоговением прикасался к чугунным пушкам, представляя себе, как их разворачивают в боевые позиции артиллеристы на поле боя в Полтавском сражении. Позже, будучи уже взрослым, он обнаружил несколько, каким-то чудом, глубоко процарапанных на чугунной поверхности надписей; одна из них читалась довольно четко: это была дата – «24 июня 42 г.». О её значении можно было только догадываться. Пётр рисовал себе такую картину: лето, июнь, жара, молодые ребята, перед отправкой на фронт гуляют в парке и, в память об этом дне, царапают эту надпись на пушке, в надежде, что вернувшись с войны, придут на это место, к это надписи. И раскупорят тогда бутылку вина, и будут вспоминать о былом. Такая фантазия всегда рисовалась у Петра, когда он приходил к этим пушкам. Только вот никак он не мог понять, как на чугунной поверхности можно было процарапать надписи?

Но больше всего его юное воображение распалял пересекающий парк глубокий овраг, покрытый по склонам густой растительностью, и по дну которого протекал ручей, и большой камень, вернее, часть камня, видневшаяся из земли на склоне. Учитель рассказывал, что в древние времена люди верили в различные суеверия, связанные с оврагом и камнем, что как будто бы тут встречали невиданных существ из других миров, что здесь пропало много крестьян, волею случая оказавшихся у ручья в полночь, а также что некий помещик из соседнего имения так же ночью встретил здесь татарского князя на боевом коне, жившего несколькими веками ранее помещика, и что камень обладает магическими лечебными свойствами, но что пользоваться надо им осторожно, так как может быть он не только полезен, но и опасен. Пётр видел, что суеверия были присущи не только средневековым крестьянам, но и современным людям: ветки деревьев возле камня были густо усеяны цветными лентами, а в выходные дни на камне гроздьями сидели женщины и ожидали чудесного избавления от своих житейских проблем и хворей. Мужчины же стояли в сторонке и скептически ухмылялись.

В этот день Пётр гулял в парке с Ольгой, своей подругой, которой он никак не решался сделать предложение. Августовский день грел их жаркими лучами, окутывал густым ароматом спелых трав, развлекал блеском волн на реке за деревьями.

- Хочешь, покажу тебе овраг с магическим камнем? – предложил Ольге Пётр.

- Это там, где деревья с лентами? Давай не пойдем туда, - ответила ему Ольга.

- Но почему? Там интересно…, - начал было Пётр, но Ольга его прервала:

- я там как-то гуляла с подругой, мы проходили мимо дерева, и какой-то странный мужик привязывал к ветке ленту, и при этом что-то бормотал. А потом посмотрел на меня, холодным пронизывающим взглядом, и мне стало жутко. Я потом боялась долго, не наколдовал ли он чего.

- Ладно, понятно. Пойдём в кафе поедим блинчиков, - согласился Пётр. «Нет, не находим мы общего языка,»: подумал он с досадой. Ему хотелось в овраг, но с Ольгой спорить было бесполезно. Она не любила овраги, лесную глушь, ночные луга под лунным светом. Ей ближе были выставки, гипермаркеты, кинотеатры, и вообще городской пейзаж. Похоже было, что она боялась одиночества, всегда стремилась в компанию, туда, где много народа. Все попытки Петра показать ей другой мир, мир, где одиночество не страшно, но наоборот, прекрасно и естественно, проваливались на корню. И даже на ее фотоработах (она увлекалась фотографией) никогда не было живой природы (деревья городского пейзажа не считаются).

Они гуляли долго, но в основном в цивилизованной части парка. Темнело. Сквозь свет фонарей пробивались самые сильные звёзды, но, это мало кто замечал. Они шли по дорожке вдоль яблоневого сада, простиравшегося почти по всей длине парка. Сад был погружен во мрак, фонари, расположенные вдоль дорожки не освещали его. Шли молча. Ольга шла чуть впереди, она была немного выше Петра, и стройнее, её длинные волосы слегка колыхались по широким плечам, как будто в такт её мыслям. Пётр смотрел на неё и знал, что в следующие выходные не позовет её гулять, и не приедет к ней. Она была красива, и, как будто была близка ему по духу, но он чувствовал потребность побыть в одиночестве. И эта потребность усилилась во много раз, когда ему показалось, что из тёмной глубины яблоневого сада его тихонько зовут. Он остановился, посмотрел на еле угадывающиеся серые силуэты кривых яблоневых стволов. Ольга этого не заметила и продолжала идти.

Какое-то время он стоял неподвижно, устремив взгляд в темноту, пытаясь понять, что произошло. В темноте иногда мерцали голубые блики на коре яблоневых стволов и проплывали бледные дрожащие пятна миражей. И вдруг он ясно почувствовал зов.

Он взял отгул на понедельник, именно в это время в парке было почти пусто.

Утро было серое и моросило мелким дождём. Это было Петру на руку, значит в парке не будет вообще никого. Так оно и было. Когда он добрался до оврага, дождик кончился, но в воздухе висела морось, на верках деревьев блестели капли, трава была влажная и скользкая. Он осторожно спустился на дно оврага и медленно пошёл вдоль ручья.

Камень блестел тёмной синеватой поверхностью, и как бы замер в ожидании. Пётр подошел поближе и прислушался. «Пет, Пет, Пет…,»: как будто звал он Петра. Пётр прикоснулся всей ладонью к холодной сырой сфере, и ощутил лёгкую дрожь. Он замер в оцепенении. Сколько времени он так простоял, сказать бы не смог, но в какой-то момент вздрогнул, услышав за спиной чавкающие по мокрой земле шаги. Он обернулся, тропинка вдоль ручья и склон оврага были пусты. Никого. Только поднявшийся ветер шелестел мокрыми листьями.

Камень замолчал. Пётр слышал зов не один раз, и приходил к камню почти каждый выходной, но что делать дальше, не знал. Он хорошо понимал, что рассказывать об этом кому-то в лучшем случае бессмысленно, даже Ольге. Вернее, ей то уж тем более.

А ветер, резвясь между верхушками деревьев, смотрел вниз, на фигуру Петра, и думал: «ну вот, ещё один любопытный. Но его то шару точно уж не придется тащить домой».

Конец.

Предшественники 1

«Эх, хорошо в стране советской жить!» ― подхватил он доносящуюся из-за деревьев бодрую песню, отодвинул доску в заборе и, со словами «Чем смелее идём к нашей цели, тем скорее к победе придём», многозначительно поднял вверх указательный палец и пролез в лазейку.

До ямы, найденной Юром в прошлом году, Петя добрался на удивление легко, не плутая, как будто его вёл невидимый проводник.  Знакомые очертания в траве он заметил ещё издали.

Расположение берёз, кустарник возле ямы, корень, коварной змеёй выгибающий спину ― всё так же, как было там, во сне. Окинув взглядом обстановку, Петя занял исходную позицию, прекрасно осознавая, что сейчас сделает.

Доходя до этого момента, я невольно вздрагиваю, возвращаюсь в настоящее и вновь задаюсь вопросом, на который давно знаю ответ. Пошёл бы я сейчас ради Мары или кого другого на тот безумный шаг? Конечно, нет, как и любой здравомыслящий человек.

Надо же, как заметает, — снова посетовал я на метель в октябре, сходил на кухню, заварил в прессе собранный в июне жасмин, устроился в кресле поудобнее, глубоко вздохнул, приготовившись вновь испытать тот страшный опыт, и предоставил снежной круговерти унести меня в глубины прошлого.

Несколько секунд Петя пристально смотрел перед собой, тщательно выверяя свои действия. И вот, почувствовав, что готов, он начал разбег, зацепился ногой за корень, взмахнул рукой, как будто роняя куклу, и головой влетел в яму.

Тупая ноющая боль от удара лбом о камень, выступавший из стены колодца, разгоралась красным туманом, терзая сознание, пробуждая его из небытия.

Весёлый птичий гомон окончательно привёл Петю в чувство. Он открыл глаза, прослезился от яркого света, потёр шишку и осмотрелся: кругом деревья, солнечные пятна дрожат на листьях, радужно искрятся в паутине, да шум ветра.

«Мордофили болотные, ― выругался Петя, ― вот и ходи с ними на дело!» Сегодня был редкий день, когда управляющий освободил деревенскую ребятню от полевых работ, дав им возможность сходить в лес по грибы и ягоды.

Прихлопнув зудящего над ухом комара, он снова осмотрелся и громко крикнул:

― Эй, Прыщ, Заноза! Кончай дурить, выходите!

Тишина, лишь поскрипывание старой осины да писк нового, прилетевшего из чащи комара. Петя набрал было воздуху, крикнуть погромче, но тут за кустом хрустнула ветка.

«Волк! — сразу мелькнула мысль, — но их, вроде, возле деревни давно уже не видели…». Петя невольно присел и зашарил рукой в траве в поисках палки.

― Что, Сорняк, присел? Обделался? — из куста показалась ехидная ухмылка довольного произведённым эффектом Кольки Прыща: мерзкая такая ухмылочка, на маленьком, сморщенном как прошлогоднее яблочко лице.

Прыща Петя переносил плохо, но сейчас был ему рад, ведь, хлопец он, в целом, неплохой, вот только душой и ростом мелковатый, отчего частенько бывал завистливым и злобным.

Из-за стволов появился Федька Заноза: высокий, жилистый, циничный и грубый; от взгляда его голубых холодных глаз становилось не по себе и иному взрослому, но за прямоту душевную и искренность Федька пользовался в деревне большим уважением.

Он поставил кузовок, сел на крышку и, уставившись в землю, некоторое время сидел молча, затем вдруг взъерошил широкой ладонью русые кудри и поднял голову, в прищуренных глазах мелькнул недобрый огонёк:

― Вот что, парни, мыслишка тут у меня мелькнула, ― он посмотрел на яркое синее небо, ― день вот нынче хороший, самое время проучить нашу блаженную. Как думаете?

Прыщ суетливо присел возле Занозы и угодливо поднял глазки:

― Давно пора, ― злобно прошипел он, ― а то шибко грамотная стала….

― А ты, Сорняк? ― грозно посмотрел на Петю Заноза. А Петя, разглядывая искрящуюся на солнце паутинку, задумался о чём-то своём и Занозу не сильно слушал, потому как особой неприязни к Маре не испытывал.

Понятно, что Кольке Прыщу жизнь не мёд: детей в семье целое лукошко, батя — пьяница беспробудный; Федька Заноза вообще с одной матерью бедствует, как только умудряется всегда быть в чистых рубахе и портах; а у Мары других забот и нет, как прохлаждаться под деревом да книжечки почитывать. Но нет же на ней вины за то, что дочка управляющего, что грамотная и что от необычных внешности и характера живёт замкнуто, одиноко. От такой жизни счастья тоже, поди, не густо.

— А я что, я разве возражаю, погода хорошая… — тихо огрызнулся Петя.

— А раз не возражаешь, тогда загонщиком будешь, — прорычал Заноза. — А мысля такая — там, на опушке, есть яма, хорошая такая яма, самый раз для кабанчика. Я с Прыщом её замаскирую, а ты, Сорняк, — сверкнул Заноза глазами, — погонишь юродивую прямо к ней; ну, где она обычно с книжечками сидит, ты знаешь. Ну а тут уж мы с Прыщом и подключимся!

— Ух, хорошо! Вот это будет охота! — довольно потёр ладони Прыщ, — а это… давай-ка лучше я погоню, уж я-то….

— Нет. Сорняк! — отрезал Заноза.

Петя опустил глаза и вдруг криво усмехнулся:

— Ну, так себе мыслишка, — он сорвал прутик и что есть силы хлестнул по паутине, — довольно глупая, надо сказать, мыслишка…. Вы это, хлопцы, уж не обессудьте… давайте-ка без меня….

На несколько мгновений повисла тишина. Прыщ смотрел на Петю выпученными от возмущения глазами.

― Ты кого пожалел, слизень? Дармоедку эту пожалел?!

― Дурная забава, говорю, и всё, ― решительно произнёс Петя.

От удивления глаза Занозы округлились, секунду он молчал и, вдруг, оскалился:

― А как тебе забава: в том годе барин с дружками по пьяни заставили ребятишек зайчиков изображать и ну палить по ним? И вон, сестрёнку младшую у Прыща, прямо на смерть! А? Как тебе? Ну, что молчишь! Говори! ― Заноза почти уже кричал.

Случай был громкий, вся деревня тогда пребывала в ужасе. Петя не находил что ответить и, опустив голову, отчаянно ломал прутик. Наконец, с тоской посмотрев на товарищей, он тихо, но твёрдо произнёс:

― А Мара тут ни при чём, ― отшвырнул изломанный прутик, развернулся и направился в лес.

― Стоять, гнида! ― заревел Заноза, ― а ну, Прыщ, за ним, быстро!

Прыща Петя дожидаться не стал и припустил со всех ног напролом через кустарник. Сделав крюк, он остановился, прислушался и, поняв, что тот отстал, направился к месту, где должна была в это время быть Мара.

Заметил он её ещё издали, её платьице светлым пятнышком виднелось между стволами. Старясь не ступать на ветки, он подобрался к ней ближе. Она сидела в тени огромной берёзы, прислонившись спиной к толстому стволу. На коленях её лежали книжка с яркой красочной обложкой и удивительная, никогда Петей не виданная кукла с похожими на настоящие волосами и большими голубыми глазами.

Заворожённый, Петя сидел за кустом, не шевелясь, ему казалось, что он наблюдает сцену из удивительной сказки: под огромным зелёным куполом в прохладной тени сидит принцесса, превращённая злым колдуном в пузатого, с большой головой, лесного духа Ауку. На заднем плане золотится в ярком солнце поле, а за ним, над синей полосой леса, в солнечной дымке, Пете видел мерцающие разными цветами остроконечные башни рыцарского замка.

Аука застёгивает на кукле платьице, на удивление ловко орудуя короткими пальчиками, шевелит пухлыми губами, что-то бормочет себе под нос, как будто разговаривает с куклой, и, о чудо, кукла, как живая, послушно вытягивает и опускает тонкие изящные ручки в нужном направлении.

Но тут под ногой хрустнула предательская ветка, и сказка развеялась, Мара вздрогнула и испуганно подняла голову. Петя пригнулся ниже, выждал, пока она, успокоившись, снова займётся куклой, и осторожно занял позицию, отсекавшую её от леса. Теперь путь для бегства для Мары оставался один ― в сторону деревни. Петя завыл волком.

И Мара побежала: ещё некоторое время Петя тряс куст и выл, провожая взглядом неуклюжую, удаляющуюся комичной гусиной походкой фигурку, затем, решив, что Мара вряд ли уже изменит направление, затих и уселся на траву. Он решил обождать, пока Мара доберётся до деревни и уж потом отправиться следом.

Наконец, решив, что можно идти, Петя поднялся, отряхнул порты, и в этот момент за кустом раздался визг Прыща: «Вот он, слизняк, попался!»

Прыщ Петю особенно не пугал, но краем глаза он заметил Занозу и, ни секунды не мешкая, бросился в лес. Он петлял как олень, спасающийся от волчьей стаи, то замирая и прислушиваясь, то вновь пускаясь во всю прыть; Заноза висел на хвосте и передышки не давал.

Наконец Петя начал уставать, ноги подкашивались, дыхания не хватало, и вот уже по спине скользнули цепкие пальцы Занозы. В следующее мгновение следовало ждать удара, и Петя резко повернул влево, в густой кустарник, зацепился за корень, потерял равновесие и головой влетел в притаившуюся за кустом замаскированную для Мары яму.

― Жив наш Флоксик, шевелится! ― донеслось до Пети откуда-то издалека. Он открыл глаза: над ним висела широкая улыбка Юра. ― Понимаешь, когда ты не пришёл на ужин, народ забеспокоился! И тут я вспомнил ― яма! Флоксик же про яму говорил! И вот, возле неё тебя и нашли!

― Да всё в норме, ― улыбнулся Петя и потёр шишку на голове, ― шёл, упал, очнулся ― гипс!

Рассказывать парням о случившемся не хотелось. Да это было уже и не нужно ― он чувствовал, что задача выполнена, точка поставлена. Осталось только сходить к дяде Коле, но Петя решил, что это лучше сделать, когда, всё-таки, может быть, появится Муха, да перечитать Летопись.

Второе дело откладывать до Мухи Петя не стал и, затаив дыхание, раскрыл Летопись на нужной странице.

Конечно, он осознавал всю призрачность надежды хоть на какие-нибудь изменения текста в книжке из материального мира, но к его неописуемому восторгу они были!

А прочитал он в этот раз о том, что через несколько дней после своего исчезновения Мара вернулась в деревню: обессилевшая, дрожащая, в перепачканном платьице. Но что было удивительно, после нескольких дней, проведённых в лесу в одиночестве, девочка не была напугана и даже была уверена, что именно так всё и должно было случиться. Как потом выяснилось, заслышав волков, она бросилась к дому, но второпях сбилась с пути и заплутала.

Да уж, окажись я один в лесу, да ещё ночью, что бы со мной было, ― подумал Петя, ― а проводить я её не мог — мордофили не вовремя нарисовались. Ну да теперь это неважно!

Да, теперь это было неважно, теперь Петя предавался радостям лагерной жизни в полной мере. И когда Муха не появилась во вторую смену, он был даже рад, это откладывало неприятный поход на кладбище к дяде Коле.

Но Муха не появилась ни во вторую, ни в какую другую смену вообще, и, как потом я не раз себе признавался, это не сильно меня расстраивало, а если уж совсем честно, даже радовало. Один вид Мухи заставлял напрягаться, предвещая новые приключения и нарушение комфортного ритма жизни.

А что касается дяди Коли, то, по мнению Пети, он спокойно обойдётся и без моего визита, и вообще ― попадёт он в болото к тем закисшим чебу, или куда-то ещё — всё равно.

…Вдруг я ощутил едва уловимое изменение; увлечённый воспоминаниями я не сразу понял, что это закончилась метель. Откинувшись на спинку кресла, отхлебнув травяного отвара, подумал: действительно увлёкся, что изо всей этой феерии воспоминания, а что — фантазии?  

Но Летопись вон, лежит на столике, даже не пожелтела. Всё собираюсь её перечитать и откладываю: глупо конечно, но боюсь вновь обнаружить изменения.

Знаю, память инструмент тонкий и ненадёжный, а потому иногда приходится прибегать к якорям, зацепкам, свидетелям. В том году, осенью, пришлось мне по работе побывать в районе сквера, от которого пятьдесят лет назад под звуки марша духового оркестра автобусная колонна увозила детей в пионерский лагерь. Закончив дела, я, само собой, решил побродить по тому скверу. Уж не знаю, показалось ли мне, но скамейки с изогнутыми коваными спинками по обеим сторонам сквера остались теми же — как сейчас вижу возле них пионервожатых с регистрационными журналами в руках, окружённых галдящими детишками и их родителями, вот только липы за скамейками стали толще и кряжистее.

День был будний и пасмурный, пустынный сквер скучал под низким серым небом. В конце сквера на одной из скамеек пристроился ничем не примечательный пожилой мужчина. Погрузившись в мысли, я брёл по замысловатому узору из опавших листьев на мокром асфальте, ничего кругом не замечая.

— Флоксик, о чём задумался? — раздался за спиной знакомый голос.

Странно, но я совсем не удивился — где же ещё сидеть Олу, как не в этом сквере, не на этой скамейке? Правда, кот Леопольд несколько потерял лоск, но добродушная улыбка и хитрый прищур остались прежними.

— Да по делам тут был, неподалёку. Сам-то как? Про наших что-нибудь слышал?

И Ол рассказал, что Зен ещё в юности связался с плохой компанией, работал на рынке охранником и вскоре пропал без вести, до сих пор ничего о нём не известно, но, по слухам, погиб при бандитских разборках. Юр лет десять назад заболел, быстро облысел, исхудал так, что остались нормальными только зубы, и вскоре умер.  Про Муху так ничего и не слышно. А он сам работал фотографом в разных местах, а сейчас на пенсии, занимается разведением и продажей аквариумных рыбок.

— А ты, Флокс, в холодильнике жил всё это время? Шикарно сохранился! — закончил Ол своеобразным комплиментом.

В общем, так себе свидетель, особенных зацепок для памяти не дал. Кукла — тоже якорь ненадёжный, теперь я уже не так уверен, что сохранившийся у меня кусок тёмного дерева — кукла Мары.

Пожалуй, неоспоримым свидетельством могла бы явиться так и не сданная в клеть «Летопись», но тут сразу возникает вопрос: свидетелем всех ли событий? Но, — делаю я вывод, — из всей компании судьба благоволила именно ко мне, о чём говорит рассказ Ола, да и вся моя жизнь; а значит, по крайней мере, свой кармический счёт я закрыл. Но всё же эти свидетельства не слишком убедительны и заставляют думать, что как-нибудь потом ещё более тщательно покопаюсь в прошлом.

Но как бы это ни казалось невероятным, после тех лагерных приключений, карма моя подправилась…. По крайней мере, несмотря на метель в октябре, в комнате уютно, в камине потрескивают дрова, кресло глубоко и удобно, а на кухне засвистел чайник, приглашая насладиться душистым травяным отваром, или кофе, или что там определила карма? Пойду-ка разберусь….

Конец.

Мара-5

Мара - 1

И тут дядя Коля среагировал: бросил кочергу и, не разгибаясь, заковылял к ребятам. Несколько минут он молча ходил возле них, заглядывал в лица, словно силясь кого-то узнать. Наконец, остановившись возле Пети, засипел:

― А-а-а… бабушка, ну да, ну да… та ещё советчица… О-о-ох, это она и в прошлом веке уж бабушкой была… ― но, раз уж посоветовала, пойдёмте, покажу….

Дядя Коля ухмыльнулся, открыл дверь и вышел. Озадаченный, Петя задержался: несмотря на древнюю как пергамент кожу и сморщенные губы, Петя догадывался, кому на самом деле принадлежит эта ухмылка.

А тем временем дядя Коля, не разгибаясь, на удивление бодро чесал вдоль берега, иногда оглядываясь на опасливо косившихся в сторону озера приотставших ребят.

― Не обращайте внимания, эти безобидные, ― просипел он ― это древние, как у нас говорят «закисшие» чебу, те, кто так и не нашёл, в чём же смысл…. Говорят, есть ещё древнее, но в каких местах они обитают, не знаю.

― А Вы, дядя Коля, стало быть, Мару видели? ― осмелела Муха, догнав мужичка. ― И жили тогда в этой деревне? А Мару так и не нашли?...

― Не жужжи, ―  все, что могу, расскажу. Был тут один до вас, году, этак, в восемнадцатом, ― начал он, ― с культпросвета районного. В шляпе, в пенсне, с манерами, сразу видно, из бывших. Тоже материал собирал и Марой интересовался. Известный такой историк…. Как его там… Марчевский что ли…. Потом книжку написал, аккурат, вы отрывки из неё, поди, и читали….

― А Заноза на опушке что искал? ― перебил его Петя.

― Знамо чего, сокровища. После смерти управляющего слухи поползли, что сундук с нажитым добром он где-то в окрестностях зарыл, так и по сию пору охотники находятся. Ну а этот Заноза, ― дядя Коля остановился и пристально посмотрел на Петю, ― что ж, эту кличку здесь каждый третий носит.

― А управляющий, правда, зарыл? ― не утерпел Юр.

― Не думаю, ― ответил дядя Коля, ― мужик он был хваткий, но честный, чтобы какие богатства накопил, это вряд ли….

Ребята уже расслабились и общались с дядей Колей свободнее.

— Что-то у вас в деревне сегодня неладное творится, как повымерла, — вступил в разговор Ол, пытаясь на ходу достать фотоаппарат, — И трактор этот откуда-то взялся, не было его там, могу даже фотки за прошлые года показать!

― Да в деревне-то всё ладно, это вы просто с другого конца вошли, а там и трактор есть. Мой он был, работал я на нём. Это при развитом социализме было; подумал тогда, хватит кладбище сторожить, пора к жизни возродиться, пошёл к председателю, попросился в механизаторы. Он мужик правильный был, коммунист, депутат. Молодец, говорит, Николай, приобщайся к нам, к активным строителям… чего-то там….

Ну, я и приобщился: технику-то освоил быстро, а вот водку никак. И от неё-то, поганой, и попал прям под свой трактор, скорость не снял, а из кабины вылез. Переехало меня колесо аккурат пополам. Поднялся я, в голове пусто, ничего не понимаю, а народ, что это видел, в ужасе разбежался. Вот и вернулся я сюда. А к трактору тому до сих пор люди подходить боятся.

Дядя Коля вдруг свернул в лес на заросшую узкую тропинку, и дальше двигались уже молча. Путь заметно шёл под уклон, становилось холодно и сыро.

Вскоре вышли к обширной мрачной лощине, края которой терялись в белёсой дымке; низкое небо клубилось подвижными тёмными облаками; по склонам, в высокой траве и между кустарников виднелись массивные каменные плиты.

― Старинное кладбище, давненько сюда никто не ходит, ― устало сказал дядя Коля. ― А вон там, ― он показал рукой на выстроившийся по ходу на склоне ровный ряд надгробий, — ваш материал, всё семейство их тута; вот то, что поболее, самого, управляющего.

Заинтересованные, ребята направились к захоронениям.

— Ты это, Сорняк, обожди, — услышал Петя тихий сип дяди Коли. — Заждался уж тебя, отойдём-ка в сторонку, потолкуем.

Петя не удивился, он как будто этого и ожидал.

— Ну, давай, Прыщ, поговорим, — спокойно согласился он, и они отошли.

― Вот скажи ты мне, Сорняк, ― начал Прыщ, ― как же это так получается: Заноза всё придумал, ты загонял, а расплачиваться должен я?

― Не пойму я тебя Прыщ, ты это о чём? ― Петя удивлённо посмотрел на знакомую ухмылку, нарочито делая вид, что не понимает.

― Да всё о том же, ― осклабился Прыщ, ― нет в том ряду Мары, можешь посмотреть. Но ты и так знаешь, что нет, и знаешь — почему. А я вот не знаю. Не знаю, почему Заноза давно там, где положено, ты вот, как сорняк, снова пророс, тельце получил, а мне судьба киснуть с теми, в болоте? Несправедливо получается, Сорняк, как думаешь?

Петя задумался. Он смотрел на мрачную лощину и лихорадочно искал однозначный, ясный ответ. «Новое тельце… да, это я, значит, тракторист, получил новый трактор», ― усмехнулся Петя и, ехидно прищурившись, перевёл взгляд на Прыща:

— А ты, Прыщ, вроде, как и ни при чём?

Дядя Коля как-то сразу сник, ехидная ухмылка стала жалкой и растерянной. Так у него случалось часто. В подобные моменты Петя даже испытывал к Прыщу нечто вроде сочувствия.

— Ладно тебе, — начал Петя примирительно, — уж получается, как получается. Ты чего хотел-то?

— Видишь ли, какое дело, — оживился дядя Коля, — не спрашивай меня, почему, но видимо, там, на небесах, приняли решение, что помочь мне можешь только ты. Сделай так, чтобы могилка Мары появилась. Ты ж был добрым хлопцем, вспомни, я ж всегда говорил это, а, Сорняк? Сделаешь, а?

— Совсем ты тут одичал, Прыщ, да как же я это сделаю? — возразил Петя, с сочувствием глядя на дядю Колю.

— Ты сможешь, я это верно знаю, — неожиданно твёрдо сказал дядя Коля, — ты только мне пообещай. Обещаешь?

— Ладно, чёрт с тобой, обещаю, — неожиданно для себя сдался Петя.

— Вот и хорошо, вот и славно… — в сипении дяди Коли слышались нотки удовлетворения, — я в тебе, Сорняк, никогда не сомневался, ты уж мне верь! А вон и твои возвращаются. Вы идите спокойно, тех, в озере, не бойтесь, они просто поглазеют, не тронут.

— И это, Сорняк, — окликнул он уже уходящего Петю, — ты помни, не хочу я к тем в озеро!

На удивление всех в лагерь вернулись задолго до ужина. Обсудить поход собрались на своём месте, возле «берёзы с мозгами».

— Это нам показалось или как? — ни к кому не обращаясь, спросил Зен, растянувшись на бревне.

— Фотографии покажут, — ответил Ол, похлопав по футляру.

Муха, разглядывая наросты на стволе, задумчиво произнесла:

— У человека пять органов чувств, ну, шестое — интуиция, каждое может обмануть. — Она провела ладонью по шершавой поверхности капа, — но не все же одновременно и, тем более, не у всех…. ― Муха посмотрела на ребят: ― Сколько, по-вашему, мы там бродили? И, это, Флокс, о чём это ты шептался с дядей Колей?

Петя почесал затылок:

— Ну, так, про Мару хотел кое-что узнать.

— Ты бы лучше про сокровища узнал, — хихикнул Юр.

Петя тут же зацепился за шутку Юра и принялся развивать тему в надежде уйти от ответа Мухе. Предавать огласке разговор с дядей Колей, а тем более данное ему легкомысленное обещание, Пете не хотелось.

Разговор потёк лёгкий, шутливый. Петя тонко чувствовал поползновения Мухи вернуться к своему вопросу и вовремя уводил беседу в сторону. Наконец разнёсшийся над деревьями звук горна заставил ребят отправиться в отряд на построение к ужину.

После ужина отряды отправились в клуб: захватывающий вестерн не оставил ребятам другой темы для обсуждения до самой ночи. Последующие же дни оказались у каждого насыщенными лагерными делами, и никто из них о походе в деревню не вспоминал.

Такое положение дел Петю вполне устраивало, он лишь опасался, как бы Муха не вернулась к своему, не получившему ответа вопросу. Но оставаться один на один с обещанием дяде Коле он тоже не хотел и думал рассказать Мухе всё, но как-нибудь потом, может быть на следующей смене, а пока собирался предаться всем прелестям беззаботной жизни.

На третью смену Муха не приехала, чему Петя был в глубине души рад ― тяготившее дело откладывалось до следующего года. Но Муха не появилась и на следующий год.

Каково же было удивление ребят, когда при вопросе Пети о Мухе они вдруг поняли, что ничего о ней не знают, даже не знают, как её зовут!  Знали только, что у Мухи есть умная бабушка, и всё.

«Бабушка… ай да молодец, вот это бабушка… ― приговаривал про себя Петя, в который раз доставая из тумбочки и разглядывая Летопись, ― вот и напишем ― на деревню бабушке. А клеть, всё-таки, завтра снова поищу».

Хотя клеть больше Пете не открывалась, ходить на поляну в начале каждой новой смены стало у него уже привычным ритуалом.  Он подходил к лопухам, приветственно махал рукой невидимой сове и, как будто, даже слышал из пустоты ответное уханье.

Петя вообще готов был поверить, что никакой клети никогда не было, а были только его детские фантазии, тем более что кроме него клеть не увидели ни Юр, ни Муха; но была Летопись, а она уж точно не из лагерной библиотеки.

«Вот тропинка, протоптанная мной, хоть уже и заросла, но явно просматривается, ― констатировал Петя, глядя на лопухи, ― и комок фольги от шоколадки, что тогда бросил у крыльца под осуждающим взглядом совы, и который каждый раз хотел убрать, но всегда забывал ― на месте, уже поблёкший и жалкий. И вот — ни клети, ни Мухи».

А ведь она собиралась приехать, ― будто бы вспомнилось Пете. Да, в тот последний день (он ещё удивился, что видит Муху необычно отстранённо: тоненькая черноволосая девчушка, едва ли выше малышей восьмого отряда, волочит огромный чемодан, останавливается, отряхивает ладошки и тащит дальше, энергично отгоняя предлагающего помощь Юра), ― она обернулась к Пете, покачала головой, предупреждая его намерение помочь, и вроде бы сказала: «До встречи на следующей смене». Ну да, так и сказала: «до встречи», ― думал Петя, возвращаясь в отряд, ― но, может, и не говорила.

Так или иначе, отсутствие Мухи его не сильно расстраивало, жизнь обещала быть интересной и весёлой. Лишь иногда, бывало, сидя у костра на ночных посиделках, прижимая к себе всегда новую подружку, перекидываясь шутками с ребятами, он отводил глаза в темноту, в сторону, где по прикидкам за лесом должно было находиться кладбище и, вглядываясь в звёздную россыпь, видел укоряющие глаза Мары, а из леса тихим шелестом доносилось: «Ну, давай, Сорняк, ты же обещал…».

«Обещал, ну да, конечно…. Раз обещал, значится, жди!» ― улыбался тогда Петя и возвращался к общему веселью. Но такие видения стали приходить всё чаще, и от взгляда Мары отмахнуться уже не удавалось, а нудение Прыща становилось просто невыносимым.

― Ну, вот скажи, чего ты тянешь, а? Время-то идёт… ― говорил Прыщ. Петя общался с ним, как наяву. — Сорняк, ты не думай, я тебя всегда ценил, только виду не подавал, сам понимаешь, надо было так, а вообще всегда….

― Ну-ну, ценитель, ― усмехался Петя.

― А ты не смейся, Сорняк, ты лучше давай, вола-то не тяни, действуй!

― Ага, уже действую, ― Петя начинал хмуриться, ― а ты сам-то двести лет чего тянул?

― Ты это, Сорняк, не начинай…. ― Петя видел гаденькую ухмылку прямо перед глазами, ― теперь-то чего, теперь уж поздно, ты обещал….

С каждым новым разговором Прыщ становился всё наглее, Петя раздражался всё больше. И вот однажды он чуть было не схватил Прыща за грудки, но голос Юра вернул его к реальности:

― Эй, Флоксик, да что с тобой? Совсем крыша поехала? Всё в яму ныряешь?

― Да-а-а, конечно же, ЯМА!!! ― хлопнул себя по лбу осенённый догадкой Петя. ― Молодец Юр! Вот что значит боксёрская голова!

Внутри у Пети щёлкнуло и словно переключило его на новый лад: теперь он уже знал, что надо делать. Более того, если бы за мгновение до этого момента ему бы сказали, что предстоит сделать «это», он бы пришёл в ужас, теперь же испытал глубокое облегчение.

Мара-4

Мара - 1