Ewwwww

Когда это случилось, мне показалось, будто Герман только этого и ждал. Он молча собрал вещи и уехал в эту глушь. Его дед умер давно, халупа много лет стояла пустой и успела порядком обветшать. Странно вообще, что ее до сих пор не поглотили сырость, время и вязкая почва этих мест. Дом без хозяина редко живет долго.

Так вышло, что на какое-то время я почти потерял Германа из виду и, признаться, не слишком беспокоился. У меня самого было по горло своих дел. Я увяз в собственном болоте рутины.

Но несколько дней назад мне приснился очень странный сон. До жути яркий. Я будто наблюдал со стороны, как Герман провалился в канализационный люк. Хотел броситься к нему, помочь, но не мог даже пошевелиться. Впрочем, он и сам не звал на помощь. Мне оставалось только смотреть. Прошла, наверное, минута — хотя как во сне можно следить за временем? Потом из темной дыры медленно показалась рука. Серая. Сморщенная. С длинными черными ногтями. Она без всякой спешки ухватилась за крышку люка, потянула ее на себя и захлопнула проход. Навсегда.

Проснулся я в холодном поту. Только тогда я по-настоящему забеспокоился за друга. Лишь теперь до меня дошло, насколько странным стало все происходящее вокруг него. Не сказать, что я был суеверным человеком и воспринимал ту мерзкую руку как дурное знамение, но тревога после этого сна никак не отпускала. Первым делом я, конечно, позвонил Герману. Он не ответил. Почему-то именно этого я и ожидал. Тогда оставался только один выход — поехать к нему самому. Я выкроил в своем графике выходной и отправился в деревню, где никогда прежде не бывал.

Глава 2

Пространство вокруг было серым, как гной. Кроме утробного, непрерывного кваканья лягушек, не раздавалось ни единого звука. Солнце скрылось за плотной пеленой тумана, превратившись в размытый желтый желток. Пару раз мне казалось, что придется бросить машину и идти дальше пешком, прокладывая себе путь рукоятью лопаты, всегда лежавшей в багажнике. Но вскоре на горизонте показались угловатые силуэты домов.

Это и была деревня. Из головы не выходила одна мысль: что должно было произойти с человеком, чтобы он добровольно переехал в такое место?

На удивление, деревня оказалась довольно большой. Большинство изб выглядели совсем запущенными. Где-то в окнах, несмотря на дневное время, горел тусклый свет — из-за тумана почти ничего не было видно. Дома казались одинаковыми, но один все же выделялся. Он был выше остальных и словно чернее, будто простоял здесь гораздо дольше всех. Два окна — одно внизу, другое наверху — были заколочены крестом. Крыша вытягивалась вверх подобием пирамиды.

Я решил, что когда-то это была церковь. Только без креста. Может быть, он однажды упал, а может, его просто украли. В любом случае здание выглядело давно заброшенным.

К счастью, дорога здесь была достаточно широкой, чтобы автомобиль мог проехать.

Я наблюдал за деревней через закрытые окна машины, но даже так временами чувствовал себя не в безопасности. Казалось, запах болота каким-то образом все равно проникал в салон. Сырость, торф и затхлая вода будто просачивались сквозь уплотнители дверей. Создавалось впечатление, что болото пытается заявить права даже на мою машину. Будто и она уже принадлежала ему.

Вдоль дороги бродили редкие люди. Почти все они шли, опустив головы. Стоило мне приблизиться, как они медленно поднимали взгляды и молча провожали автомобиль тусклыми глазами. Их кожа была дряблой, нездорово серой. Казалось, здесь жили одни старики.

Чем дальше я ехал, тем сильнее крепло ощущение, что мне здесь не рады. Или, по крайней мере, мое появление вызывало слишком большой интерес. Люди останавливались и смотрели вслед машине до тех пор, пока она не скрывалась из виду. В такие моменты запах топи будто становился еще гуще.

Наконец я нашел дом Германа. Он стоял чуть выше остальных, на небольшом пригорке, и почти ничем от них не отличался.

Я заглушил двигатель, вышел из машины и ступил на полужидкую почву. Моросил мелкий дождь. Мне было не по себе оставлять автомобиль без присмотра. В памяти еще стояли настороженные, почти одичавшие взгляды местных жителей. Хотелось поскорее попросить Германа открыть ворота и загнать машину во двор. Тогда я еще не представлял, сколько времени мне придется провести здесь.

Я вошел через калитку, которая на фоне низкого, редкого забора казалась почти условностью. Пользоваться ей следовало разве что из вежливости.

Глава 3

Дом казался приплюснутым. Крыша просела так низко, что ее края почти касались земли. Было видно, как за долгие годы без хозяина строение медленно уходило в зыбкий грунт. Заболоченная почва не щадила ничего. Кажется, Герман даже не пытался бороться с этим запустением.

Дверь свободно болталась на петлях и была не заперта.

Едва я переступил порог, в нос ударил тяжелый сернистый запах. Воняло так, что невозможно было определить источник. То ли человеческие испражнения, то ли тухлые яйца, то ли трупная вонь — все смешалось в один густой, липкий смрад.

«Он что, решил окончательно превратить этот дом в помойку?» — мелькнуло у меня в голове.

Внутри царил хаос. Но не тот беспорядок, который остается после драки или пьяного дебоша. Скорее, это было медленное разрушение, которое годами никто не пытался остановить.

Пол жалобно скрипел под каждым шагом, поднимая в воздух густую пыль. Остатки мебели выглядели так, будто готовы были развалиться от малейшего прикосновения. Окна пожелтели и помутнели настолько, словно между стеклами залили старое масло. Деревянные стены посерели, а местами в них зияли щели, сквозь которые лениво тянуло сыростью.

В главной комнате еще стояли стол и несколько стульев. Казалось, на них не сидели уже целую вечность.

— Герман! — позвал я.

Ответа не последовало. Зато из-за второй двери, ведущей в соседнюю комнату, послышались медленные шаги и тяжелое кряхтение.

Дверь приоткрылась. Из-за нее выглянул худой, осунувшийся человек с редкими волосами. Вместе с ним наружу словно вывалился и тот самый смрад — теперь еще более густой.

Герман никогда не был красавцем, но увиденное все равно потрясло меня. Это действительно был он. Те же тусклые черты лица, тот же взгляд. Только теперь он словно высох изнутри и постарел лет на двадцать.

Несколько секунд он молча смотрел на меня. Потом глаза его расширились. Он узнал меня.

Не говоря ни слова, Герман вышел в комнату и осторожно закрыл за собой дверь. Мне вдруг показалось, что он запирает не столько дверь, сколько что-то, оставшееся за ней.

На моем лице застыла неловкая улыбка. Я старался вести себя так, будто вокруг не происходило ничего странного.

— Как дела? — спросил я, улыбнувшись как можно шире.

Не ответив, Герман подошел к огромному шкафу возле стола. Странно, но под его шагами пол почти не скрипел. Даже пыль не поднималась, словно он так давно привык передвигаться по дому, что научился не тревожить его.

Он открыл шкаф и начал что-то торопливо перебирать среди хлама. Что-то искал. Меня это уже начинало раздражать.

Я подошел и положил руку ему на плечо.

— Дружище... Что с тобой? Сто лет не виделись.

Он вздрогнул так, будто я ударил его током. Резко отшатнулся и с настоящим ужасом сбросил мою руку. В другой ладони у него уже была грязная бутылка с какой-то мутной жидкостью. Внутри плескалось что-то почти черное.

— Не... спасибо. Пить не хочу...

Меня передернуло. В эту минуту Герман уже начинал вызывать не жалость, а какое-то болезненное отвращение.

Прищурившись, он впервые заговорил:

— Чего ты приехал?

Я растерялся. Чего-чего, а такого вопроса от человека, с которым дружил с самого детства, я точно не ожидал.

— Когда ты успел таким стать? — тихо спросил я. — Что с тобой произошло? Почему не отвечаешь на звонки? Почему не появляешься в городе? Давай просто поговорим. Расскажи, как ты здесь...

— Заткнись.

Он сказал это негромко, но резко.

— Я тебя, кажется, не звал.

Во мне тоже начала подниматься злость. Все складывалось совсем не так, как я себе представлял. Не сдержавшись, я бросил:

— Ты что, до сих пор убиваешься по этой Нас...

Договорить я не успел. Герман резко выдернул из шкафа тяжелый колун. Не топор. Именно колун — широкий, массивный, предназначенный для раскалывания дров.

Он сразу двинулся на меня. Я попятился. Позади оставалась только дверь в соседнюю комнату.

Когда Герман уже замахнулся, я рванул дверь на себя и буквально ввалился внутрь. Колун с глухим треском вонзился в старое дерево.

Я хотел было осмотреться, найти хоть что-нибудь, чем можно защититься. Но в комнате стояла почти полная темнота. И вонь. Такая густая, что к горлу сразу подступила рвота.

За дверью раздался второй удар. Колун снова вошел в древесину. Дверь дрожала. Еще немного — и она развалится.

В одну из свежих щелей проник тонкий луч света. И тогда я увидел на полу какой-то силуэт. Что-то огромное лежало, раскинувшись, словно труп.

В тот момент я решил, что Герман кого-то убил. Именно поэтому он скрывался здесь все эти месяцы. От этой мысли стало по-настоящему страшно.

Третий удар. Я понял, что сейчас он снова поднимет колун. Не дожидаясь следующего замаха, я со всей силы ударил плечом в дверь. Старые петли не выдержали. Дверь сорвалась и всей тяжестью впечаталась в Германа. Мы оба рухнули на пол. Колун отлетел в сторону.

Герман в панике пополз к нему. Я оказался быстрее. Подхватил оружие и вскочил на ноги.

Герман продолжал метаться на полу, словно в припадке. Я понял, что у меня есть несколько секунд. Несколько секунд, чтобы наконец увидеть, что лежит в той комнате.

И я посмотрел. Сразу пожалел об этом.

Это было нечто. Если передо мной и лежал человек, то настолько изуродованный, что узнать в нем человеческое было уже невозможно. Казалось, его одновременно жгли огнем, поливали кислотой и оставили гнить на дне болота. Но даже вместе эти вещи не смогли бы сотворить подобное.

Нет. Это было существо. Около двух метров ростом. Вместо волос — длинные, тонкие, засаленные черные отростки, больше похожие на щупальца. Серая дряблая кожа местами пузырилась, словно под ней непрерывно копился гной. На лице — два огромных, незакрывающихся глаза, уставившихся прямо в потолок.

Оно не двигалось. Лишь грудная клетка едва заметно вздымалась, будто где-то глубоко внутри еще теплилась жизнь.

Позже я пойму, что эта тварь только начинала приходить в себя после появления в нашем мире. Тогда же она казалась почти безжизненной — словно еще не до конца проснулась.

Я почувствовал, как к горлу вновь подкатила рвота.

За спиной все стихло. Герман больше не бился. Кажется, он наконец пришел в себя и теперь медленно поднимался с пола.

Не выдержав, я прошел мимо него и выбежал во двор. Меня вывернуло прямо на землю. Желудок уже был пуст, но тело продолжало содрогаться в судорогах. Я долго стоял, тяжело дыша. Только спустя несколько минут смог немного прийти в себя. Все это время топор оставался у меня в руках.

Наконец я снова вошел в дом. Герман сидел на полу, опустив голову. Теперь он выглядел не опасным. Скорее... совершенно сломленным.

— Прости, — тихо сказал он.

Я молчал.

— Я не хотел, чтобы кто-нибудь видел... это уродство.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — резко спросил я, все еще переводя дыхание.

Он долго не отвечал. Потом глухо произнес:

— В один день... оно просто появилось здесь. Я проснулся...

Он снова замолчал. Смотрел в пол так, будто боялся поднять глаза.

— И? Что дальше? — нетерпеливо спросил я.

— Я проснулся... почти в обнимку с ним.

Меня передернуло. Что за чушь он несет? Неужели окончательно сошел с ума? Может, выкопал чей-то труп и притащил его домой?

Все происходящее казалось настолько отвратительным, что хотелось немедленно уйти. От чудовища в соседней комнате. От этой гнилой деревни. От самого Германа.

Я уже собирался выйти, когда со двора донеслись шаги. Потом раздался осторожный, почти вежливый стук в открытую дверь.

Герман тяжело вздохнул. Не дождавшись ответа, гость вошел сам.

Это был мужчина лет сорока пяти. С виду значительно старше нас с Германом, но при этом удивительно бодрый и ухоженный. Он совсем не походил на местного жителя. Одежда выглядела чистой и почти новой. На лице играла приветливая улыбка.

Заметив меня, он на мгновение замер. Улыбка почти исчезла. Он быстро что-то обдумал и вновь растянул губы.

— А-а... так ты сегодня не один, дружище. Ну что ж...

Он хотел продолжить, но я уже принял решение. Мне нужно было как можно скорее уехать отсюда. Я попытался обойти незнакомца и выйти во двор. Он мягко положил руку мне на плечо.

— О, вы спешите?

Я коротко кивнул.

— Напрасно. Вы нисколько мне не мешаете. Я всего лишь хотел проведать моего това...

Я молча сбросил его руку и вышел наружу. Первым делом достал сигарету.

Пока я курил, из дома доносился их разговор. Незнакомец расспрашивал Германа о самочувствии, о том, как он уживается со своим... чудом. Именно так. «Чудом». Очень странное название для той мерзости, которую я только что видел.

В голове все сильнее путались мысли. С одной стороны, хотелось немедленно уехать. С другой — разобраться, что вообще происходит в этой проклятой деревне.

Пока я докуривал сигарету возле машины, дверь дома открылась. Незнакомец вышел и направился прямо ко мне.

— Вы друг Германа, верно? — с улыбкой спросил он.

Я кивнул и представился. С каждой секундой этот человек вызывал у меня все большее отвращение. Он слишком резко выделялся на фоне деревни. Казалось, его вообще не касались ни сырость, ни грязь, ни всеобщее запустение.

— А-а, чудесно. А меня зовут Яков. Какими судьбами у нас? Решили проведать друга? Или, может быть... отдохнуть?

На слове «отдохнуть» я невольно вскинул брови. Отдыхать здесь? Даже мысль об этом казалась нелепой.

Я коротко объяснил, что давно не видел Германа и начал всерьез беспокоиться за него.

— А-а, понимаю, — сочувственно закивал Яков. — Герман у нас парень смурной. Да и сами понимаете... потерять любовь всей жизни...

Он испытующе посмотрел на меня, словно ожидая подтверждения.

Лишь сейчас я вспомнил, с чего вообще началась вся эта история. После топора, чудовища и всего пережитого я почти забыл о Насте. Сам Герман о ней больше не сказал ни слова. Да и прошло уже полгода. Неужели именно это было причиной всего?

Нет. После увиденного я уже не мог в это поверить. Мне казалось, Яков намеренно уводит разговор в сторону.

— Вы видели то, что лежит у него в соседней комнате? — спросил я прямо.

Яков закатил глаза, словно вопрос его утомил, а затем улыбнулся еще шире.

— Ах... да. Эта тварь. Запах от нее, конечно, стоит премерзкий...

Он тихо усмехнулся.

— Знаете, когда ваш друг только появился в деревне, я сразу обратил на него внимание. Прежде я никогда его здесь не видел...

Он снова уходил в сторону. Меня начинало раздражать, что на любой прямой вопрос я получал совершенно другой ответ.

— Послушайте, — перебил я. — Чего вы вообще добиваетесь?

Яков лишь продолжал улыбаться.

Мне надоело. Извинившись и сказав, что мне пора возвращаться в город, я открыл дверь машины и сел за руль. Яков остался стоять снаружи. Он смотрел прямо на меня через стекло и почти не моргал. От этого взгляда становилось все более неуютно.

Я повернул ключ зажигания. Стартер жалобно заскулил. Двигатель не запустился. Я попробовал еще раз. И еще. Безрезультатно. Яков по-прежнему стоял рядом. Даже не шелохнулся.

Провозившись около минуты, я вышел из машины и поднял капот.

От увиденного меня словно окатило ледяной водой. Под капотом кто-то устроил настоящий пир. Изоляция проводов была разодрана в клочья. Несколько кабелей оказались перегрызены почти полностью. На патрубках и пластиковых деталях виднелись глубокие следы мелких, острых зубов.

Но сильнее всего пугало другое. Следов проникновения не было. Капот оставался закрытым. Замок не был сорван. Будто нечто появилось прямо внутри моторного отсека, сделало свое дело и исчезло, не открывая машину вовсе.

Я вспомнил серую руку, вылезшую из стола у меня во сне. От этой мысли по спине пробежал холод.

Позже я узнаю, что эти существа иногда способны на краткие мгновения прорываться сквозь саму ткань пространства. Ненадолго. Лишь настолько, чтобы просунуть руку, когти или пасть в наш мир. Этого вполне хватало, чтобы удержать стакан... или перегрызть проводку под закрытым капотом.

— Что-то случилось? — участливо спросил Яков.

Я медленно повернулся к нему. Внутри все кипело.

— Кто-то... сожрал внутренности моей машины.

Он подошел ближе и заглянул под капот.

— О-о... какая неприятность...

Сказано это было почти с удовольствием.

На улице стремительно темнело. Оставаться одному посреди этой деревни мне совершенно не хотелось. Без машины выбраться отсюда я уже не мог.

Я быстро прикинул, что делать дальше. Даже если бы мы с Германом решили немедленно уехать, пешком через болота до ближайшей трассы пришлось бы идти несколько часов, а ночью это было почти равносильно самоубийству. Значит, до утра оставалось только переждать.

Я уже направился обратно к дому Германа, намереваясь хотя бы попробовать вытащить его отсюда утром, когда появится возможность добраться до города пешком или найти помощь. Но Яков вдруг заторопился.

— Нет-нет... не стоит его сейчас тревожить. Сегодня можете переночевать у меня. Поверьте... вашему другу сейчас лучше побыть одному.

Такое предложение окончательно выбило меня из колеи. Перспектива спать рядом с тем существом, конечно, совсем не радовала. Но и доверять Якову у меня не было ни малейшего желания.

Я резко обернулся.

— Да что здесь, черт возьми, происходит? Вы ведь что-то знаете! Отвечайте!

Яков вздрогнул. На мгновение его улыбка исчезла.

— Я... кое-что расскажу вам. Вы сами меня перебили, когда решили уехать.

Он снова улыбнулся, но теперь как-то устало.

— Поверьте. Германа сейчас действительно лучше не трогать. Пойдемте. Я все объясню.

Через десять минут молчаливой ходьбы по размытой деревенской дороге мы оказались возле той самой заброшенной церкви.

На мой вопрос, почему он живет именно здесь, Яков ответил, что вовсе не коренной житель деревни. Однажды он просто пришел сюда, облюбовал это место, немного обустроил его и остался. О себе он рассказывал неохотно. Да меня это и не слишком интересовало.

Войдя внутрь, Яков зажег несколько свечей. Обстановка оказалась неожиданно опрятной. Скромной, почти аскетичной, но чистой. Здесь чувствовалась рука человека, умеющего жить в бедности и при этом не превращать жилье в свалку. После избы Германа это место выглядело почти уютным.

На стенах висели какие-то картины, но в тусклом свете свечей невозможно было разобрать, что именно на них изображено.

Мы сели за небольшой стол в центре помещения. От прежней церкви здесь почти ничего не осталось. Ни икон, ни алтаря, ни крестов. Здание давно перестроили под обычное жилище.

Яков бесшумно суетился по комнате, что-то переставлял, доставал из шкафчиков. Наконец на столе появились два бокала и бутылка вина.

Пить мне совсем не хотелось. Но Яков налил себе полный бокал и осушил его почти залпом.

Когда он поставил пустой бокал на стол, я спросил:

— Так о чем вы хотели рассказать?

Он улыбнулся.

— О... история весьма любопытная. Начну издалека. Я встретил вашего Германа в очень тяжелом состоянии. Сердце у парня было разбито. Он приехал сюда лишь затем, чтобы навсегда закрыться от людей. Я даже... признаться, пожалел его.

Он говорил спокойно, но слишком уж театрально. Каждое слово будто заранее репетировал. Свечи отражались в его глазах, придавая взгляду какой-то неестественный блеск. В комнате пахло старым деревом, пылью и вином.

Я заметил, с каким удовольствием Яков пьет. Немного поколебавшись, я тоже сделал несколько глотков. В конце концов, бутылка была одна на двоих. Бояться отравления было глупо. Вино постепенно разливало по телу тепло. Вместе с ним понемногу отступал и тот необъяснимый страх, который этот человек внушал мне с первой встречи. По крайней мере, сегодня ночью мне не придется оставаться ни на улице, ни в одном доме с безумным Германом и его отвратительным... питомцем.

— И что же? — спросил я. — Что вы могли для него сделать?

Я специально выделил слово «вы», давая понять, что не слишком верю в его благие намерения.

— Не перебивайте.

Он снова кротко улыбнулся.

— Я предложил ему одну... необычную сделку.

Я невольно подался вперед.

— Вы бы сейчас смеялись, если бы собственными глазами не увидели то существо.

Пока он говорил, бутылка незаметно оказалась возле него. Я даже не заметил, когда именно он придвинул ее к себе.

— Вы говорите о...

— Да. О той мерзкой твари.

Он тихо рассмеялся. Не открывая рта. Лишь слегка приподнял уголок губ. Этот смех показался мне каким-то неправильным. Слишком сухим. Словно смеялся не совсем человек.

— Не понимаю, каким образом это могло помочь Герману.

— Видите ли... помочь — громкое слово. Скорее, отвлечь. Заставить забыть главную боль, заменив ее другой. Более страшной. Более важной.

Он сделал еще один глоток.

— Сперва я пообещал ему вернуть любовь. Вернуть Настю. Но, полагаю, теперь уже можно признаться... Я его обманул.

Я молчал.

— К моему огромному сожалению, я и сам связан по рукам и ногам. Эти твари...

Он впервые перестал улыбаться.

— Они держат меня так же крепко, как держали бы цепями. Я обязан приводить им людей. Тех, кто добровольно согласится впустить их в свою жизнь. Иначе однажды они придут уже за мной.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Герман сам согласился?

— Конечно.

— Но почему?

Яков вдруг громко рассмеялся. На этот раз по-настоящему. Только смех звучал странно. Хрипло. Будто чужим голосом.

— Потому что ему было не за что держаться!

Он почти выкрикнул эти слова.

— Еще немного — и он сам бы шагнул в болото. А так... Теперь его разум чист. Он больше не думает о Насте. Не думает о своей боли. Не думает вообще ни о чем. Его занимает только оно.

Он снова рассмеялся.

— Сомневаетесь? Сходите сейчас же и убедитесь. Ваш друг полностью посвятил себя этой твари. Он кормит ее. Ухаживает за ней. Оберегает. Потому что теперь только она имеет для него значение. Я пообещал ему беззаботность. И в каком-то смысле даже сдержал обещание. Больше он не страдает из-за разбитого сердца. Он страдает совсем по другой причине.

Яков расхохотался теперь уже во все горло. Притом голос его отдавал каким-то хриплым, неестественным звуком, будто не совсем его. Теперь он говорил, прикрикивая:

— Я повторюсь, дела у вашего Германа были ой как плохи, того и гляди, он бы шагнул в болото! Но теперь... теперь его разум хотя бы чист, как безоблачное небо. Его занимает только... только оно. Сомневаетесь? — Он продолжал хохотать. — А подите проверьте хоть сейчас — увидите очень занимательную картину. Ваш друг одержим этим чудовищем, он всецело ему покровительствует. Я пообещал ему беззаботность, и он согласился.

Наконец я не выдержал:

— Ты чертов идиот. Гнусный уродец и идиот. Прекрати ржать.

— Ха-а, а знаешь, что будет потом? Знаешь? Впрочем, не буду тебе загадывать наперед. Сам всё увидишь.

Почему-то этот сбрендивший бродяга разозлил меня настолько, что я уже хотел было швырнуть в него собственным стаканом с вином. Я схватил кружку, чтобы замахнуться, но понял, что не могу ее поднять, — будто что-то держало. Я посмотрел на стол и увидел, что именно. Прямо из столешницы, просочившись сквозь древесные волокна, как гной из поры, росла серая, гноящаяся рука, будто столетиями гнившая на дне болота. Она крепко держала мой стакан. Кожа на ней сразу напомнила мне ту, что была на чудовище в комнате Германа.

Я оцепенел от ужаса. Рванул стакан изо всей силы, но он не поддался, а только разбился вдребезги в моей собственной ладони. Стекло полоснуло по руке, на стол брызнула кровь, и мертвая рука тотчас сжалась, вбирая ее в себя.

Яков тем временем затих. Я посмотрел в его сторону и увидел совсем другую картину. Многолетнее отчаяние и страх... он сам боялся всего, что происходило. За его спиной, там, где висели картины, я заметил едва различимые движения. Прямо сквозь стену, продавливая собой доски, лезли высокие облезлые твари; они бесшумно вставали на пол и шагали к столу. Они окружали нас. Я был не в силах пошевелиться и решил, что это конец. Но они только встали вокруг стола и больше не двигались. Их гнилые, безэмоциональные лица просто пялились куда-то в пустоту. Только одна тварь сдвинулась со своего места и подошла к Якову со спины. Она положила руку ему на плечо и крепко сжала, так что тот взвыл звериным плачем.

Яков исходил в агонии, а существо лишь глубже вонзало когти в кожу. Кровь текла и брызгала по сторонам, заливая стол, сливаясь с цветом вина в стаканах.

Я хотел было встать и бежать, но нечто схватило меня по рукам и ногам. Из ниоткуда, просто из пустоты, из самого воздуха, проступали когтистые конечности — они прорывались сквозь невидимые щели в пространстве и хватали меня. Я вдруг почувствовал острую, глубокую боль и сам чуть не завыл. На глаза выступили слезы.

В глазах у меня потемнело от ужаса и боли. Но потом всё разом кончилось. Я пришел в себя и смог нормально осмотреться. Чудовищ больше не было рядом.

Яков так же сидел напротив меня. Его плечо было разодрано, плоть расплескалась клочьями и со стороны напоминала промокшую в крови вату.

— Прости, я не должен был говорить о них... они... не любят, когда я рассказываю посторонним, — сказал Яков. — Эти твари везде со мной. Они хотят, чтобы я кормил их, находил новых жертв, которые согласятся пустить их к себе. То, что произошло сейчас, — это просто их напоминание. Иногда... они приходят и вот так напоминают о себе.

Он сидел на стуле, как пристреленный труп. Его голова смотрела куда-то под стол, на растекающуюся под ним лужу крови.

— Кстати, это они повредили твою машину...

Этому я уже не удивлялся. После всего перенесенного я находился как в глубоком сне. Всё, что я мог, — это просто смотреть на несчастного человека оторопелыми глазами.

— Просто... им... да и мне показалось, что ты можешь уехать, а потом вернуться и помешать... процессу. Думаю, сам уже знаешь какому.

Я знал какому. Прямо сейчас Герман сидит у себя вместе с этим чудовищем, или оно, может быть, уже сейчас пожирает его. Тогда я подумал, что никто не сможет меня остановить, если я прямо сейчас направлюсь к дому Германа и вызволю его оттуда, попытаюсь увести хотя бы в соседнюю деревню пешком — плевать, что машина разбита. Я резко встал из-за стола, стул с гадким свистом отодвинулся. Яков продолжал сидеть, как будто ничего не произошло. Он и не пытался меня задерживать.

— Можете бежать, пытаться... только всё равно уже поздно. Всё-таки уже поздно. Раз они сами смогли явиться сюда, значит и то, что с вашим другом, подавно смогло оживиться. Понимаете, эта тварь попала в наш мир совсем недавно, ей требовалось время, чтобы прийти в себя, набраться сил в теле того существа, что лежало у Германа. А теперь, когда они прорываются сквозь пространство так свободно... значит, и его Настенька уже окончательно очнулась.

Я не хотел медлить и снова внимать чепухе, которую нес этот жалкий колдун. Я выскочил из старой церкви в надежде еще спасти Германа.

В спешке я несколько раз чуть не поскользнулся в грязи, намешанной на дороге после дождя. Мерзости всей картине добавляла еще и густая беззвездная ночь, упавшая на деревню. Я еле нашел дом друга в этом мареве мрака.

В скудном, крохотном окне горел свет. Оно было так замутнено, что через него ничего нельзя было увидеть. Сам дом напоминал волдырь на лице земли. Вся эта деревня вообще была как одна большая борозда, гноящаяся рана, которую хотелось не заживлять, а просто срезать ножом вместе с куском плоти, просто ампутировать.

Дверь в халупу, больше являющаяся просто тонкой доской, не была заперта. Я дернул за ручку, и она с дребезжанием, будто старая струна, отворилась.

Внутри я увидел прегадкую картину. На столе, который еще при мне был совершенно пуст, а сверху бегало с десяток тараканов, теперь красовалась скатерть со странным узором. На скатерти стояла большая кастрюля, вся в коричневых жирных пятнах. Казалось, она хранила на себе отпечатки всех прошлых варев. К столу были придвинуты два стула. На одном сидел Герман. Вид его был нервный и куда более неряшливый, чем когда я видел его накануне. Напротив него сидело существо. Оно по-прежнему не двигалось. Шевелились только его глазницы. Оно бесперебойно мотало зрачками во все стороны, косо пялясь то на Германа, то на кастрюлю, то на миску с супом, стоящую прямо перед ним. Герман дрожащими руками черпал половником жижу из тарелки и осторожно вливал в полураскрытую пасть чудовища. Я слышал, как серая масса супа, попадая в рот существа, с хлюпаньем скатывалась куда-то вниз по пищеводу. Тварь никак на это не реагировала, а Герман продолжал ее кормить половник за половником. Свой собственный суп он не трогал.

Какое-то время я наблюдал эту отвратную картину перед собой. Казалось, тварь давно заметила меня, но не сам хозяин дома, если его можно было так назвать. Он опомнился только через пару минут и вдруг спуганно обернулся в мою сторону, будто чудовищным гостем здесь был я, а не монстр за столом.

— О, э-э, снова ты... хочешь есть?

От такого предложения к столу у меня что-то закопошилось в животе, а потом в горле. Меня затошнило. Наконец я опомнился от нашедшей на меня пелены мерзости и ужаса, сглотнул подступивший комок гнили и смог говорить.

— Собирайся, нужно валить отсюда, — сказал я. — Уйдем пешком в соседнюю деревню, если придется. Мою машину уничтожили.

— Как это? Зачем? Разве что-то не так?

Я понял, что уговоры будут бесполезны. Я сделал пару больших шагов в направлении стола и схватил Германа за плечо, чтобы как-то подтащить наружу. Честно говоря, я был в сильной растерянности и в трезвом уме вряд ли бы решил, что такая мера может помочь. Кроме того, моя голова горела от выпитого вина.

Мой друг завопил и стал вырываться.

— Я не пойду. Мне нужно кормить мою Настеньку, ты разве не видишь?

В одной руке он держал половник. Он размахнулся и по дуге попытался врезать им мне, но промахнулся.

— Какую еще Настеньку, идиот? Ты не видишь, кто перед тобой сидит? — И зачем только я говорил очевидное? Герман давно впал в безумие.

— Вот гляди, я кормлю ее. — И он вновь взял половник и зачерпнул им уже не из тарелки, а прямо из кастрюли. Поднес ко рту монстра и вылил суп ему в пасть. А потом второй рукой он стал поглаживать свою Настеньку по ее облезлой, испачканной гноем и язвами голове. Тут-то я заметил, как рука твари зашевелилась. Герман не видел этого, так как в процессе он был уставлен на меня, силясь показать свою заботу о Настеньке. Это движение ее руки заставило меня напрячься. Глаза уродливой твари забегали еще чаще. Она издала какой-то утробный, клокочущий рык. Видно, ей всё еще было трудно шевелиться — она лишь недавно окончательно пришла в себя в этом мире, — но она уже была на грани того, чтобы сорваться со своей незримой цепи.

— Во-о-от, гляди, мы с ней неплохо ладим. А сейчас мы выйдем из-за стола и пойдем в баню, мыться. Правда, дорогуша? — Он ласково взглянул в глаза Настеньки, будто и вправду любовался ее чудесным ликом.

Он зашел ей за спину, продел руки ей в подмышки и стал медленно стаскивать со стула.

Я смотрел на всё происходящее очумелым взором и просто ждал, когда это кончится. Герман потащил тварь по полу, поддерживая ее за подмышки. Он нес ее к выходу.

— Баню я уже затопил, сейчас будем парить, — бубнил он себе под нос. — Не хочешь с нами? — задал он вдруг мне вопрос. Я мог только смотреть, не в силах говорить и шевелиться.

Тварь уже вовсю издавала какой-то злобный, недобрый рык.

Втаскивая свою Настеньку в дверь и выходя наружу сам, Герман сказал:

— Во-о-от, а завтра мы пойдем с ней в церковь и что? Правильно, мы поженимся! — С этими словами он воодушевленно и радостно посмотрел на меня. Отвращению моему не было предела.

Тут-то чудовище, которому вовсе не шло имя Настенька, забрыкалось в руках Германа, как рыба на суше. Оно нашло опору под своими ногами, руками схватило Германа за плечи и накинулось на него со звериным воем. Раздался влажный хруст. Герман истошно завопил и упал с ног. Они провалились куда-то во тьму улицы.

Я стоял посреди комнаты, залитой желтым, масляным светом лампы, висящей на потолке, и не понимал, что происходит. Гнусный, сладкий запах вони, всё это время витавший в помещении, с новой, невероятной силой ударил мне в нос. С улицы доносилась смесь оров, рыка и напряженной возни.

Только теперь до меня стало доходить, в какой опасности нахожусь я сам. Машина уничтожена, друга пожирает какая-то тварь, на дворе ночь в совершенно чужой деревне.

Я выбежал на улицу и стал оглядываться, пытаясь хоть что-то различить в ночном мраке. На небе не было луны — оно было полностью задушено тучами. Сбоку, за углом дома, краем глаза я заметил какое-то копошение. Звук хлюпающей грязи и приминаемой травы, уходящий куда-то дальше за дом. Мне показалось, что это похоже на тело, которое куда-то волокут по земле. Я зашел за угол. Сквозь мрак я сумел разглядеть бледную фигуру твари, а под ней черный комок тела Германа. Оно сидело на его спине и копошилось. Мне стало одновременно мерзко, грустно, страшно... Смысла спасать друга не было. Он, скорее всего, был уже мертв. Да и я рисковал бы отправиться вслед за ним. Но было во мне и еще одно чувство в то мгновение. Гнев. Злость на мерзкого колдуна, погубившего друга. Яков безжалостно воспользовался его слабостью, чтобы скормить чудовищу. Мне захотелось расправы. Если я больше не могу помочь ни себе, ни Герману, то я хотя бы попытаюсь отомстить.

Бегом я направился к калитке и вышел со двора. Прошел мимо своей убитой машины и вышел на главную дорогу, направившись к церкви.

За горизонтом начинало светать. Небо постепенно наливалось кровью. Я стоял перед высоким, черным зданием, когда-то бывшим церковью. Сейчас это была просто гнилая постройка, приютившая зло. Но не бесов, не дьявола — просто неведомое, мерзкое зло. В руках я держал лопату, взятую мною на скорую руку из багажника машины. Я знал, что шансов у меня почти нет, но другого выхода я не видел. Внутри всё кипело от ужаса вперемешку со злостью. Я крепче сжал основание лопаты, с шумом распахнул дверь и вошел внутрь.

Яков будто не сдвинулся со своего места. Он так же расплывался на стуле, глядя куда-то себе под ноги, в пустоту меж щелей в дощатом полу церкви. Перед ним пустела бутылка из-под вина. Кажется, он был на грани сна. Меня еще больше возмутила его беспечность. Я вспомнил про тварей, которые обитают в этой церкви. Насколько я понимал, они не могли меня тронуть, если я не давал согласия. Эти странные правила давали мне надежду, что у меня всё получится и Яков будет мертв.

Тут снаружи, откуда-то с улицы, я услышал такие же истошные вопли, какие издавал Герман, когда на него набросилось чудовище. Но тот голос был уже другой, какой-то более высокий, женский.

— Оно сожрет всю деревню, — безучастно сказал Яков, не меняя положения в стуле. — Если ему удалось выбраться в этот мир через посредника, которым стал твой друг, то какое-то время оно будет бушевать в окрестностях и дальше. Ему уже не нужно будет никого спрашивать. — Он повторил: — Оно просто сожрет всю деревню.

Ему как будто самому было грустно от его же слов. В них чувствовалось бессилие и скорбь.

То же чувствовал и я. Несколько капель выступили на моих щеках. Я крепче сжал лопату и сделал шаг к Якову.

— Ты можешь убить меня. Знаешь, я даже буду рад этому...

Яков слегка улыбнулся. Меня злило это еще больше. Я с шумом выдохнул воздух через ноздри то ли от усталости, то ли от гнева.

— Сейчас я выполнил свой долг перед ними, и даже сполна. Но потом они захотят больше, еще больше жертв. Эти ненасытные твари мечтают однажды свободно проникать сюда, в наш мир. До тех пор им нужны будут посредники. Я, ты, кто-нибудь еще... Убьешь меня — и избавишься от одной лазейки.

Мне больше не хотелось выслушивать его россказни. Они походили на намеренные попытки вызвать жалость. Я с размаху ударил его в голову. Черенок вонзился глубоко в череп. Я потянул лопату на себя, но сумел вытащить лишь рукоять. Железная часть осталась торчать в голове. В тот же миг Яков рухнул со своего стула на пол. Из расщелины в его голове потекла черная кровь. Это была не игра света свечей. Она и вправду была черная. Видимо, та же кровь текла и в тех тварях. Они были прямо внутри него, он был для них как скафандр, переносчик.

Я подошел к трупу и обмакнул палец в черную жидкость, заменившую ему кровь. По вязкости и цвету она напоминала машинный мазут.

Вопли на улице прекратились. Сквозь крест на окне церкви процеживался красный, яркий свет. Наступало утро.