Diskman

Diskman

Пикабушник
Дата рождения: 06 декабря 1968
поставил 6165 плюсов и 115 минусов
отредактировал 38 постов
проголосовал за 54 редактирования
Награды:
5 лет на Пикабу
58К рейтинг 511 подписчиков 12 подписок 413 постов 160 в горячем

Метод Александра Корейко

Павлик с детства любил деньги.

Конечно, нет, он не был нумизматом и бонистом, прости Господи за такие умные слова! Павлик, кстати, их и не знал. А если знал, то забыл. Он любил деньги как материальное воплощение силы и возможности жить так, как хочется, а не учиться неведомой херне в школе и ВУЗе, не прилагать силы на постылой работе, чтобы озолотить хозяина, получив взамен шкурку от банана. Поэтому образование своё он умышленно прервал после девятого класса, получив на руки невзрачный аттестат о знании таблицы умножения, умении выпиливать деревянных медведей и неглубоких познаниях в основах физики твердых тел.

Всё это были чепуха и непригодные во взрослом мире изыски. Деньги в аттестат никто вложить не озаботился, так что даже где именно валяется сейчас эта бумажка, он не знал.

За свою жизнь – а это уже почти двадцать пять лет, - Павлик прочитал всего несколько книг, если считать чтением увлеченное изучение печатного текста с его последующей переработкой зачатками разума. Учебники не в счёт: в них, как уже было ясно, не содержалось ничего подходящего для овладения деньгами в полном объеме.

Времени было много, так как армия Павлика миновала по причине плоскостопия и отвращения к защите Родины. Объединившись вместе, плоскостопие и отвращение способны творить чудеса в локальных масштабах районного военкомата.


Сразу после неполного среднего образования Павлик устроился на работу дворником, успешно отгребая то ворохи листьев, то неровные сугробы поближе к границам соседнего участка. Иногда попадавшиеся пустые бутылки и пивные банки разной степени контузии он сдавал в соответствующие приёмные пункты. Как ни странно, сам Павлик не пил и не курил. С женщинами иметь дело также приходилось редко – бичихами он брезговал, напарница Надька из Черкасс была на четверть века старше, на голову выше и на шестьдесят килограммов тяжелее, а приличным девушкам требовались подарки. Причина экономии заключалась опять-таки в деньгах: тратить их на иллюзорные удовольствия было для него глупо и неприемлемо. Вот если бы денег было много, тогда… Но «если бы» не наступало, оставляя законное место мастурбациям на журнал Playboy Poland, подшивку которого за 1997 год он нашел однажды в мусоре.

Павлик аккуратно поставил метлу в угол каморки, гордо называвшейся «Дворницкая», скинул украшенную пришитым оранжевым жилетом фуфайку на вешалку и присел на недавно притащенный с помойки, но вполне крепкий стул.

Настало время обдумать сегодняшний этап Поиска.

Он гордо называл этот процесс именно так, с большой буквы. В одной из немногих книг его заворожили мечты не главного героя – найти набитый хрустящими купюрами кошелек. Вот так – просто найти, а уже с помощью его содержимого подняться над серой массой и воплотить мечты. К сожалению, инфляция последних лет сделала набитый кошелек недостаточно серьезным стартовым капиталом, даже если в валюте и крупными номиналами. Требовался чемоданчик, из тех, что в восьмидесятые ласково называли атташе-кейс, а в кино плотно набивали пакетиками с наркотой или деньгами.

Деньгами, конечно же, предпочтительнее.

Оставалось только найти его в свободном доступе, случайно потерянным по пьянке курьером или забытым им же на троллейбусной остановке. Вариантов была масса, отсюда и появился Поиск, который с большой буквы. Город был разбит на квадраты по карте, пришпиленной дома к стене. На обход каждого квадрата отводился один световой день – между утренним и вечерним выходами с метлой наперевес, и ночная смена. Дворы, свалки, закоулки между гаражами, все скрытые от глаз многочисленных прохожих места, где его мог (обязан!) был ждать чемоданчик. За несколько лет Поиска Павлик нашел четыре кошелька – к сожалению, с небольшими суммами, трое наручных часов, немыслимое количество зонтиков, массу дешевой бижутерии, ключей, и пять мобильников. Один раз ему попался труп какого-то бедолаги, но, убедившись издали в отсутствии чемоданчика и общем небогатом виде покойного, ближе подходить не стал.

Два раза Павлика били, когда он уже в ночной заход, с фонариком, проходил под окнами общаги, выходившей на Карла Либкнехта. Первый раз почти обошлось, только дали по зубам и отобрали фонарик, второй инцидент был печальнее: заподозрив в Павлике вуайериста, ему разбили лицо и едва не засунули купленный на смену фонарик в задницу, однако, обошлось. Спас полицейский патруль, доставивший всех участников в участок. Проверив документы и забрав последнюю мелочь, Павлика выгнали на улицу. О судьбе двух других участников боя он не знал, но на карте плотно заштриховал окрестности общаги, объявив их для себя закрытым районом.


- Павлик, ты чего? Спишь? Гляди, усё проспишь!

Надька засунула голову в дворницкую и, налегая на раскатистое «гэ», продолжила:

- Ты эта… Новости слыхал? Город гудит аж весь, бандюки гроши ищут!

Павлик, насильно вырванный из мечты, поднял голову и недовольно посмотрел на Надьку:

- Какие гроши, дура баба? Какие бандюки? Ты что сюда приперлась не в смену?

Ничуть не обидевшись на «дуру» и, уж тем более, на «бабу», Надька втиснулась в каморку полностью, перекрыв остатки кислорода и заполнив её целиком, все три квадратных метра.

- Ось бачь: вчера на окраине, на Степана Разина, шо ли, говорят, была стрелка. Ну, Плотник с друзьями был и какой-то хрен из Москвы к нему приезжал…

Надька, хоть и дура, спала иногда с одним бандитом, поэтому сведениям, даже поданным в столь несерьезной форме, обычно можно было доверять. Плотником звали какого-то местного вора, из тех, что не в законе, но вроде того.

- Оне гроши делили, приезжий-то от начальства воровского, а Плотник чёто в залупу полез, типа сам тут рулит и никого ему не надыть.

- И чё? – меланхолично откликнулся Павлик. – Вылезь из комнаты, дышать нечем.

- Щас вылезу, - Надька поправила платок, делавший её круглое лицо совсем похожим на колобок. – Короче, шо: грошей чемодан, гутарят, был. Плотник приезжего застрелил тама, на стрелке, но и самого ранили. В шею, что ли? Шум, гам, а его охранник один, моего Федьки кореш, чемоданчик по-бырому и уволок. Теперь усё мисто на ушах, бандюки шукают. Не тильки вони, та менты на выездах всем составом чекают.

- Кто, где, на чём? – нервно переспросил Павлик, заблудившийся в потоке Надькиного суржика. – Что делают-то?

- Денег, говорю, чемодан ищут усе, тупик ты вологодский!

- А бандит, что его уволок, он кто?

- Та я его сама ни знаю, мужик какой-то, - Надька наконец-то, хоть и с трудом, задом вышла из каморки. Повернуться к двери ей было явно негде.

– Серегой зовут. На машине увез он гроши и пропал, ищут. Прикинь, от он чудак – на номере три шестерки! Бисово отродье.

Павлик встал, перед глазами маячил вожделенный чемоданчик. Вот он шанс! Сработал-таки метод Поиска, хоть и не так, как думал, но сработал!

- А машина какая? – внешне лениво, но внимательно ожидая ответ, переспросил он.

- Та хрен её маму знает, чи тоёта, чи шо. Серая, говорят. Легковая, не бжип.

Она так и сказала – «бжип». Деревня…

- Вообще-то, похуй. Что, я его искать буду? – намеренно равнодушно ответил Павлик, хотя именно это и собирался делать. Сейчас же. Скорее!

- Та ты ваще пахуист, Павлик! – напоследок сказала Надька и ушла.


В висках часто и шумно бился пульс. Павлик вскочил, накинул свою, не рабочую, куртку, отряхнул рукой мятые джинсы и выскочил следом. Надьки в коротком коридоре между дверями дворницкой и мусоропровода уже не было. Жирная-жирная, а ходит шустро.

На улице окончательно рассвело. Люди на работу начинают идти, а он до вечера свободен – и за это время надо найти серую тойоту, бандита и чемоданчик. Это не по помойкам лазить, тут есть четкая цель!

Павлик решительно не представлял, что делать с бандитом, если он всё же найдет вожделенный чемодан. Драться? Не умеет толком. А тот, наверное, вооружен ещё, нож точно есть, а то и пистолет. Павлика пробила дрожь, но мечта вела его за собой, как хозяйка нашкодившего щенка – даже не за поводок, а крепко ухватив сверху за ошейник. Точно, вот и дыхание так же перехватывает.

Натянув потуже вязаную шапочку, Павлик потопал к выходу из двора, пиная оставшиеся после его же уборки на асфальте мокрые листья. По Большой Московской, разбрызгивая грязные лужи проносились машины.

«Как бы ноги не промочить в поисках…», - подумал Павлик. – «Хоть дождя пока нет. До Разина топать не ближний свет, сыро. На автобусе нельзя – нужно осмотреть всё по дороге». Через квадрат А7 по квадрату Д16, потом в Д9. Морской бой какой-то… Расчерченная карта города всплывала в голове сама собой, уж её-то Павлик точно знал лучше физики твёрдого тела!

Видимо, мечта была столь сильна, что идти на окраину не пришлось. Первая подходящая серая тойота нашлась через пару кварталов, но, поскольку внутри сидела девушка, Павлик прошел мимо, бросив в её сторону несколько внимательных взглядов. Во вторую подходящую машину садилось целое семейство – мама, папа и пара детишек. Один из детей бестолково бегал по лужам вокруг автомобиля.

Тоже мимо, идём дальше.

Номер смотрим – три шестерки. Три. Число зверя, знак чемоданчика.

Как и многие одинокие люди, Павлик любил разговаривать сам с собой, именуя себя во множественном числе. Вроде, как его много, а остальным денег не надо, только ему.

По привычке свернув в большой, на четыре дома двор, Павлик прошел знакомым маршрутом въезд-гаражи-подъезд, снова гаражи, начертив шагами сложный сигмовидный знак. Двор заканчивался тупиком. Можно было смело возвращаться по прямой на улицу, но… Да, в глухом углу, прямо на раскисшем от дождей газоне стояла машина.

Тойота? А кто её знает…

Павлик подошел поближе, нервно моргая и посматривая на худого мужичка в кожаной куртке, который нахохлившись, сунув руки в карманы, курил рядом с автомобилем.

Шесть-шесть-шесть. И привычный знак перекрещенных овалов на багажнике.

Подойдя к мужичку, замершему с сигаретой во рту, Павлик протянул руку и представился:

- Меня Павел зовут.

Мужичок нервно вдохнул дым, едва не обжег губы, выплюнул бычок и по привычке откликнулся:

- Серёга.

Руку мужичок не подал, наоборот, начал нащупывать что-то в безразмерном накладном кармане кожанки. Взгляд его пробежался по двору, по Павлику, но ничего опасного, видимо, не обнаружил.

Павлик опустил протянутую к мужичку руку и улыбнулся.

- Я заблудился чёто, как на площадь Ленина выйти?

Серёга озадаченно посмотрел на него и вынул-таки правую руку из кармана, собираясь показать что-то Павлику.


В этот момент дворник бросился на него и схватил руками за шею. Как ни странно для бандита, которые представлялись Павлику сплошь накачанными двухметровыми мужиками со стальными мускулами, Серёга явно был довольно хилым. Он захрипел и попытался разжать хватку одной рукой, второй пытаясь достать что-то из кармана. Показалась чёрная рукоятка – ну да, точно пистолет, - когда Павлик рванулся вперед и ударил Серёгу головой, лоб в лоб. Бандит откинулся назад, душить его, несмотря на легкое головокружение от удара, Павлику стало еще удобнее. Пистолетная рукоятка провалилась обратно в карман, Серёга пытался развести руки Павлика, но у него ничего не получалось.

Павлик ударил его коленом между ног, потом еще и еще раз, стараясь причинить как можно больше увечий. Серёгино лицо прямо перед его глазами налилось синевой, набухло венами на лбу, он что-то хрипел и пытался крикнуть, но хватка была железной.

Почувствовав, что противник слабеет, Павлик повалил его на грязный асфальт чуть в стороне от машины и начал методично бить Серегиным затылком куда-то вниз, в неровные мокрые выщерблины.

- Где… Мой… Сука, сдохни! Где чемоданчик? – прорычал Павлик, сам задыхаясь от борьбы.

Ответа не последовало: Серега с посиневшим лицом лежал на спине, из-под головы вытекало несколько медленных ручейков крови, словно размышляя, куда катиться дальше, раз уж хозяину они стали ни к чему.

Павлик поднялся и по привычке отряхнул мокрые грязные джинсы. Безуспешно, только вымазал окровавленные руки ещё и в грязи.

- Я вам дам… Похуист! Я теперь этот… - он погрозил низкому осеннему небу, словно символу неведомых врагов. – У меня чемоданчик!

Тяжело ступая на правую ногу, внезапно заболевшую выше колена – ударился, что ли? он дошел до машины. Двери были не заперты и, когда он открыл заднюю, то сразу увидел предмет своих многолетних поисков. Даже не так – Поиска!

Предмет был рифленым алюминиевым кейсом, довольно тонким, но увесистым, как сразу понял Павлик, вытаскивая его из машины. Пятизначный шифровой замок прямо под ручкой манил его немедленно набрать верный код. Сразу. Верный!

Павлик бросил чемоданчик под ноги и, так же тяжело ступая, вернулся к телу бандита. Пошарил в кармане, достал пистолет. Какая-то иностранная модель, с длинной скошенной рукояткой, вся в выступах, углах и латинской надписью вдоль ствола.

Естественно, стрелять Павлик не умел, но это и не было нужно – он подошел к чемоданчику, примерился и ударил рукояткой пистолета по замку. Толстый, но мягкий алюминий вмялся внутрь, замок перекосился. Второй удар. Третий.

Через пару минут ручка отлетела, а цифровой замок выворотило с корнем.

Не глядя отбросив пистолет в сторону, Павлик подцепил пальцем край чемоданчика и откинул назад. На него смотрели ровные пачки бумаги, ради шутовства перетянутые банковскими резинками. Пустой бумаги, поверх которой валялся листок с коряво написанным от руки «Хуй тебе, а не щеночка!».

Павлик зачем-то вытер лицо грязным рукавом и начал пересчитывать пачки, сбиваясь после двенадцати и начиная по-новой. Потом тяжело поднялся и опять вернулся к телу убитого, чтобы найти… Да, обязательно нужно найти… Он же курил?

. . .

Вызванный одним из жильцов дома на драку наряд ППС прибыл неторопливо, минут через двадцать. Освещая серые стены домов всполохами крутящегося синего света, уазик медленно въехал во двор и остановился вплотную к горевшему прямо в чемоданчике небольшому костру, у которого грел руки грязный паренек в дешевой куртке. И сам паренек, и куртка были обильно покрыты бурыми пятнами и полосами. Чуть поодаль лежало тело мужика постарше, голова которого почти плавала в кровавой луже.

Оба мента вышли из машины, достав на всякий случай табельные пистолеты. Но в насилии не было никакой необходимости. Паренек не обратил ни на машину, ни на них ни малейшего внимания, он сидя раскачивался перед огнем и повторял каким-то скрипящим голосом:

- Квадрат А7. Три шестерки. Число зверя. Знак чемоданчика. Я не похуист. Я не похуист. Я не похуист.

Иногда он замолкал, чтобы вдохнуть воздуха и так же мерно продолжал:

- Три шестерки. Число зверя. Не похуист…


© Юрий Жуков

Показать полностью

Уpoд

- Возьмите, хотя бы, деньги!

- Спасибо. Ничего не надо.

- Но, если б не он...

- Деньги есть. Вы мне мешаете. Мне, врачам. Уйдите!

- Я только хотела...

- До-сви-да-ни-я. Прощайте. Ауфвидерзеен! Уматывайте уже!!!


***


Как ни грустно так говорить в наше толерантное время, но Филя был сущим уродом. При росте два десять он обладал одновременно кощеевой худобой и старушечьей сутулостью. Голова тыквой - то ли начавшая лысеть уже в восьмом классе, то ли так и не обросшая толком волосами. Неровный ряд зубов, которым не помогли никакие скобы. Серые навыкате глаза с застывшим выражением удивления, прикрытые белесым пухом словно выжженных солнцем ресниц. Отвисшая нижняя губа. Несуразное туловище кончалось тонкими ногами с неожиданными ластами сорок шестого размера. "Гусь" и "верблюд" были самыми добрыми погонялами в элитной гимназии имени Кристофера Марло. Филя на прозвища не обижался. Только поправлял длинными паучьими пальцами очки и молча сопел.

В юности Филю спасали ум, упрямство и наличие родителей. Много у кого есть папа с мамой, я не совсем об этом. Важно другое. Мало у кого папа - офицер с большими звёздами федеральной службы чего-то там, а мама - главврач областного роддома. Хорошая школа и престижный институт финансового права - как же иначе? Потом они подарили ему квартиру и почти устранились из его жизни. Остались ум, упрямство и хорошее образование.

Как ни странно, Филя был женат. Причём, уже второй раз. О первой жене я только слышал, а со второй был знаком более, чем близко.

Кристина была хохлушкой. Родом из глухой деревни под Курском, где до сих пор удивлялись лампочкам Ильича. Носорожье упрямство и лёгкая нимфомания привели её в столицу и сделали журналисткой. Маленькая, чернявая и постоянно суетящаяся, как нервный воробей, рядом с Филей она смотрелась... забавно. Впрочем, она смотрелась так же забавно, весело отсасывая мне в минуты нечастых встреч на Эльбе. Чек-пойнт Чарли происходил у нас там же, в квартире Фили, пока он рубил бабло и юридически сопровождал трубу Родины.

- Я смотрю, везде твои вещи, Кристи. А у мужа - только комп?

- Да он - урод! Ему больше ничего не надо. Придёт, пожрёт и давай танчики гонять. В покер ещё. Или книжки читает, умник…

- Книжки? Прикольно.

Её коротко стриженая голова лежит у меня на животе. Кристи дышит часто и неглубоко, отходя от сражения в разбросанной постели. Вся комната вокруг чисто женская - от розоватых обоев до стопки трусиков на пуфике. Айфон и макбук. Журналы с оскалами неведомых ит-гёлз в позах соблазнения растяп. Зеркальные шкафы, абстрактные картинки на стенах. Так-то ничего, уютно. Резервация мужского начала только одна - стол с широким моником и лопухами наушников, небрежно брошенными на клавиатуру. Ещё книжная полка сверху. Системник включен, тихо шуршит, иногда мигает лампочкой.

Негромко играет Серж Генсбур. Почему-то нам обоим он нравится, это сближает. Превращает огневые контакты в некое подобие романтики. Филе, кстати, подавай металл позабойней, который Кристина закономерно ненавидит.

- Он комп не выключает?

- Нет. Да зачем?

Она немного сползает вниз и начинает целовать меня, чуть покалывая короткими волосами. Продолжаем крепить дружбу народов.

Раньше Филя был моим коллегой. Я узнал о существовании его жены на корпоративе. Узнал и познал. Через пару часов после знакомства мы одновременно вышли покурить и сами не заметили, как заперлись в одной кабинке пафосного туалета ресторана. Она - парящей крестом птицей над унитазом, а я - весёлым сатиром сзади. За дверями негромко ухала музыка, и мы попадали в ритм.

- Он урод, Лёша. Просто урод. Не парься, он ничего... Не... Аааааах, да! Не заметит. Ничего и… никогда. Продолжай.

Сатиры молчаливы в сортирах. Особенно, когда не одни в кабинке.

С того вечера мы время от времени встречались. Иногда у меня, но ей не нравилось. Чаще - в квартире Фили, розовом семейном гнезде курского соловья. Я давно поменял работу, но привычка осталась.

Самое смешное, что мы иногда пересекались с Филей. Общие друзья. Одни и те же кабаки. Он, хоть и редко, выбирался по пятницам посидеть в углу, качая лысой головой над бокалом крафтового пива. Молча. Иногда оживляясь только при обсуждении новой игрушки. Тогда в его удивлённых глазах загорался огонёк интереса, Филя, слегка заикаясь, начинал уточнять что-то, сыпал скиллами-локациями-студиями. Разговор обычно уходил дальше и последние искры его рассказа падали уже в бокал с пивом - больше его никто не слушал. Напоминало догоревший бенгальский огонь.

Я тайком посматривал в его сторону с превосходством самца, пялящего чужую самку. Как король саванны на пожилого льва-неудачника. Жалеть было нечего: сам виноват. Работа, игрушки, неумелость и скорострельность в постели. Ролевые игры, от которых хотелось блевать. Кристина обожала рассказывать обо всех его недостатках, прижимаясь ко мне.

Наверное, у неё были ещё мужики, но мне нравилось не знать о них.


***


- Привёз его отец. Да, на нашей. Генерал-майор, начальник департамента. Конечно, отдельная палата. Само собой. После операции - полный покой. Ходить? Да кто его знает. Кости срастутся, не в этом дело. Повреждения позвоночника значительные. Ну да. Нет, сразу не скажу.

- Будем надеяться на лучшее. Тем более, парень, реально, молодец. Герой. Раньше медаль бы дали. Хорошо. По методике профессора Ефимовича? Да, помню... Сейчас рано об этом. Наш госпиталь - пока лучшее место.


***


Мы встречались с Кристиной и в тот день. Полвторого, самое рабочее время. Пару раз её трубка просыпалась от звонков из редакции, но разговоры были короткими. Наверное, собеседники удивлялись неожиданным паузам и вздохам невпопад, но не могли же мы прерываться?

Третий звонок - Филя. Я даже остановился, чтобы не смущать нашего дорогого оленя. Но звонил не он.

- Это Степан Сергеевич. Кристина, ноги в руки и в госпиталь. Да, на Краснозвездной. Пропуск я заказал, возьми паспорт. Хотя, да, права пойдут. Быстро. Филя в реанимации. Всё объясню. Быстрее!

- Свекор, - удивлённо сказала Кристи. - Говорит, с Филей что-то. Ну, пять минут у нас есть, мой сатир. Заканчивай.

И я закончил. Кончил. Дал ей, и потом уже - сам. Сатиры всегда на высоте, даже когда против них обстоятельства, мужья и телефоны.

- Он меня... Просто не любит, наверное. О ненависти речи нет.

Кристи гнала под сотню по окружной, словно не боясь вездесущих камер.

- Привыкла, да. С матерью урода мы совсем не общаемся. Степан Сергеевич иногда зовёт... Поговорить. Ну да, я стучу ему на редакцию. У него работа такая, а мне жить проще. Он знает, что я гуляю от сына, однажды сказал. Когда надо, готовлю-стираю, чего ещё?

- Ну да… - протянул я. Просто, чтобы не молчать.

- Чёрт, забыла музыку выключить дома… Ну и хрен с ней, не утюг.

Она проскочила съезд с трассы, пришлось нарушать. Сплошные её не волновали, как и скорость. Удивительно целеустремленная баба.

- А что мне делать в больнице?

- В госпитале.

- Ну да. А я-то зачем?

- Вы ж, типа, друзья. Вот, встретила тебя по дороге. Ты решил проведать больного. На самом деле, мне с тобой просто легче, Лёшенька. Сергеич - мужик суровый, на тебя отвлечется. А то ещё орать начнёт...

Вот спасибо, дорогая. Громоотвод, значит? Ладно, чёрт с ним, уже едем.


***


Филя вышел на перерыв из своей офисной свечки. Свежий воздух. Приятная прогулка посреди работы. Через две улицы, до приличного кафе, когда надоедала столовая корпорации. Книжный, где иногда покупались новинки фантастики и военной истории. Сегодня небольшой дождь. Октябрь, что поделать. Лето теперь в интернете и на новогодних праздниках, если жена согласится поехать с ним. Год назад отказалась. Что делать - пришлось и ему остаться. В столичной недо-зиме и пере-осени. Даже перелёт в лето на пару недель, пляжи-коктейли, но с уродом, - не для неё. Выше сил.

На этот раз перед ним у светофора стояли бабушка с внучкой. Внучка маленькая, с плюшевым комком игрушки в руке. Филя привычно смотрел краем глаза на светофор, посматривая и вниз, на них. Девочка суетилась где-то в районе его коленей. Вот выдернула маленькую ладошку из руки бабушки. Подбросила вверх своего медвежонка - или кого там сшили из остатков рубашек китайские мастера. Неловко попыталась поймать, но лишь толкнула его вперёд и вверх, в сторону дороги. И бросилась в просвет, под колёса неуспевающих остановиться машин.

Филя шагнул вперёд и рывком отбросил наклонившуюся над игрушкой девочку за капюшон на тротуар. Сам он никуда деться уже не успел: визжащая тормозами "мазда" ударила его сперва в ноги. Потом, когда он подлетел вверх, как нелепая птица, теряющая свои перья, телефон и перчатки, в бок. Филя отлетел в сторону и замер на мокром асфальте. Сломанная нога нелепо вывернулась под странным углом.

- Отцу... Пожалуйста... - прошептал Филя склонившемуся над ним перепуганному водителю "мазды". - Там своя скорая.

По его лысой голове стучали капли дождя, смешивая кровь с грязью.

Бабушка с заплаканной от испуга внучкой суетилась вокруг. Она то бросалась к Филе, то отскакивала назад, как на невидимой резинке. Собрала разлетевшиеся вещи. Она же протянула телефон водителю. Девочка теперь держала игрушку двумя руками и ждала, когда они пойдут дальше.

Степан Сергеевич выслушал сбивчивый голос, уточнил адрес и отключился, не прощаясь. Гаишная машина примчалась через пять минут, ведомственная скорая и отец Фили - через восемь. Бабушка, подхватив внучку, залезла на заднее сидение в машину к Степану Сергеевичу, водитель удивился, но шеф почему-то не возражал.

На самом деле, он просто ничего не заметил.


***


С трудом выгнав из коридора внучку и бабушку, совавшую мятые тысячные, Степан Сергеевич повернулся к нам:

- Машина сбила. Выскочил… Спас девочку на дороге.

Я молча кивнул. Кристи сделала испуганное лицо, но таланта явно не хватало.

- Я знаю, что тебе похрен! Но ухаживать за ним будешь. Поняла, шлюшка? Что бы с ним не произошло, и как бы оно ни кончилось!

Он не спрашивал, просто раздавал указания. Теперь кивала и Кристи. Мы с ней были похожи на пару болванчиков с азиатского рынка. Свекор коротко обрисовал ситуацию, повернулся и пошел к Филе, оставив нас в коридоре. На мягко закрывшейся двери висела табличка ПИТ. Интенсивная, значит, терапия. Неудивительно.

- Похоже, я влипла, Лёша… - протянула она. – Переломы. Подозрение на перелом позвоночника. Голова разбита. Что такое чээмтэ?

- Черепно-мозговая травма, - ответил я. Мучительно хотелось курить. И уехать отсюда, куда угодно, но быстрее. В коридоре тяжело пахло антисептиками.

Из палаты выглянул врач в белом халате и маске:

- Можно. Минуты на три. Он без сознания, тяжелый.

Стандартная кровать Филе была мала. Одна нога висит на какой-то конструкции, чуть приподнятая вверх, а вторая свешивается с края. Голова, замотанная бинтами. Тихо попискивает инопланетного вида аппарат у кровати. Щупальца датчиков и сразу три капельницы на фигурной вешалке сбоку. Пульс, давление. Жив – не жив.

Степан Сергеевич, сгорбившись, сидит возле кровати. В руке у него Филин телефон, из которого негромко играет знакомая музыка. Я подошел ближе и увидел, что во весь экран открыта запись с камеры монитора. Того самого, домашнего, из резервации.

Под Сержа Гинзбурга на кровати ритмично двигаются два тела.

- Он урод, - довольно громко говорит Кристина оттуда, из телефона. – Просто урод, Лёша. И никогда не изменится. Давай сзади?


- Je t'aime je t'aime

Oh, oui je t'aime!

- Moi non plus…


© Юрий Жуков

Показать полностью

Атлантида

…- Следующая остановка – Рабочий проспект! – зашипев, ворчливо сообщил висевший над головой Андрея динамик. – Будьте взаимно вежливы, уступайте места пассажирам с детьми, пенсионерам и инвалидам.

Голос был женский, недовольный.

«Сама уступай! Могла бы и приветливее быть, когда записывалась; каждый день люди слушают…», - подумал он и встал, чтобы вовремя пробраться к выходу из автобуса. Надо было обогнуть теток с сумками и стайку школьников. Вроде бы, будний день, а народа - тьма.

Куда они все, падло, едут?

Со своим маршрутом Андрею всё было ясно: сейчас выйти, перейти дорогу и, мимо автовокзала, дворами дойти до брата. Если уж Костик раз в сто лет позвонил и в гости позвал – надо идти. Хотя бы из любопытства: что ему понадобилось?

Братьями они были только по отцу. Как это называется в юридических терминах - неполнородными. То ли из-за разных матерей, то ли потому, что выросли вдали друг от друга, отношения у них были ровными, но не близкими. Отец, конечно, мог бы и приложить руку к их дружбе, но ему было плевать. Захотят – будут общаться.

Десять лет разницы в возрасте тоже были против крепкой дружбы.

Андрей вздохнул и соскочил с подножки открывшего двери автобуса. Холодный ветер заворачивал под ногами крошечные смерчи из ржавых листьев.

«Папа, конечно, красавец… Ладно, Костикова мать умерла, тут уж ничего не поделать. А с моей зачем потом развелся? Третий раз сейчас женат, хобби, что ли такое?».

Он пнул особенно настырный лист, прилипший к правой ноге, и остановился перед светофором. Машины, автобусы, какой-то расписной фургон, «скорая», снова несколько легковушек.

Противоположная сторона дороги ничем не отличалась от покинутой. Те же редкие деревья, квадратные рамы на асфальте от недавно убранных киосков, многоугольная красноватая плитка. Немытая какая-то плитка, грязная.

«Костик когда учился, отец хоть помогал чем-то… А я, точнее мать, кроме алиментов ничего не видел. Раз в году явление довольного жизнью, но слегка виноватого мужика? Вот тебе, Андрюха, трансформер Петруха? Тьфу, блин, гад!».

Перебежав боковую дорогу перед поворачивавшим грузовиком, Андрей остановился. Как дойти до дома брата, он помнил. В общих чертах. Но вот какой из двух дорожек будет быстрее – это уже загадка. Пойти, что ли, по левой?

Один черт…

«Костик, хоть и без матери, а как-то вырос нормально. Университет, теперь в банке своем сидит, да и дом достался по наследству от его бабки. Неплохой домишко-то, двухэтажный. А я с матерью в однушке, как мудак. Ни жениться, ни хрена… Только от военкомата бегаю, а что толку? Нет, в армию точно не стоит, ну её».

С октябрьского серого неба начал накрапывать дождь. Словно ждал, что бы еще пакостного добавить к и так мерзкой погоде. Андрей накинул на голову капюшон, поежился и прибавил шаг. Похоже, левая дорога длиннее.

«Выпить бы сейчас. Грамм триста водочки, мясца жареного и грибочки еще. Такие, кисленькие. Маринованные. Сука, как же мутно всё! Уехать бы в теплые края, чтобы пальмы, пляж белый-белый, девки в купальниках. А лучше без купальников, голые чтобы! Две: брюнетка с сиськами и блондинка, худенькая. Но тоже с сиськами. И водка холодная, да-а-а…».

Дорожка между старыми, советских времен частными домами свернула вправо, начали попадаться современные коттеджи. Почти дошел. Еще квартал, а там и Костиков дворец, с гаражом на две тачки.

«Сам он не понимает, гад, как ему повезло! Сколько раз говорил, а он нудит – зато я без матери вырос, а у тебя все живы. Хрена толку от отца, жив он, нет. Иди, говорит, учись! Ага, чему учиться? Продавать что-нибудь? Ну их в жопу всех, продавать еще. Лучше б дом подарил или квартиру хотя бы».

Костик открыл почти сразу после звонка, словно ждал у калитки.

- Привет! – близоруко щурясь, сказал он Андрею. – Заходи!

Странно, а чего он вообще дома делает в рабочий день? Заболел, что ли?

Внутри дома был странный беспорядок. Мебель стояла на своих местах, но дверцы шкафов местами приоткрыты, на полу валялись бумажки, бесчисленные пакеты и какие-то веревки.

- Тебя что, ограбили? – хмуро пошутил Андрей, вешая куртку на сдвинутую со своего места вешалку в прихожей. – Чего бардак такой?

Костик усмехнулся.

- Да нет, вещи собираю.

- Нахуища? Ремонт затеял? – Для Андрея не то, что ремонт, покупка пары кроссовок была в ближайшее время нереальной.

- Уезжаю я, братан! Дом вот продал уже, вещи пакую.

Андрей остановился, не дойдя шага до двери в гостиную. Там тоже все было вверх дном, а на полу раскрыли пасти два чемодана. Как голодные бегемоты.

- Я херею! – коротко отозвался он. – В отпуск? Жирные коты ездят осенью жопу греть?

Костик коротко хохотнул. Теперь было видно, что он почему-то волнуется.

- Да нет… Совсем уезжаю, Андрюха. В Таиланд. На постоянное место жительства.

«Пижон, блин! Врет, небось. В Таиланд… Мне что Таиланд, что не найденная учеными Атлантида – один, сука, хрен!».

Вслух, конечно, говорить так не стоило – это даже Андрей прекрасно понимал. Мало ли, денег у братца попросить когда, или технику старую... Он не жлоб, вроде, иногда помогает.

- Что, серьезно? – наконец уточнил Андрей. Не похоже было, чтобы братец прикалывался, похоже, и правда – сбегает в иные края.

- Говорю же, машины загнал, дом продал, с мебелью. Сейчас вещи соберу, в контейнер их, пусть меня догоняет. А сам завтра с утра в столицу, а оттуда в среду самолет до аэропорта Суанапхум. Ну, до Бангкока. Маринка неделю назад улетела, устраивается, а я с деньгами - сейчас. На карточку только положу.

Андрей смотрел в гостиную, но вместо чемоданов перед глазами стоял продавленный диван, на котором обычно спала мать. Вытертые желто-коричневые клетки словно сливались в картину нежно-белого, как в рекламе сигарет, песка.

Море, мо-о-ре, мир бездонный…

- А меня чего звал? – хриплым от нахлынувшей непонятно на что злости голосом спросил Андрей.

- Так это… - Костик замялся. – Я ж уезжаю! Попрощаться надо же… Ты ко мне приезжай, мы рады будем. Я уже и батю звал. Я напишу, где искать. Мы хотели на островах сперва домик купить, но что-то страшно – тайфуны же, смоет ещё…

Не слушая брата, Андрей смотрел на ровные пачки долларов, лежавшие на столе. Как в кино, не хватает атташе-кейса и пары негров с автоматами.

- На какие шиши я к тебе приеду, братан? – наконец очнулся он от дивного зрелища. – У нас с матерью жрать иногда нечего. Какой, нахуй, Таиланд?!

- Так я тебе и хотел денег дать немного. На прощание как бы… Ты не пропей только, очень прошу.

Костик подошел к долларовым рядам и начал отсчитывать из верхней пачки.

- На… Тысячу. Нет! Тысячу двести – купи себе что-нибудь еще.

- Благодетель, блядь… - тихо прошипел Андрей. На глаза ему попались выставленные на пол из шкафчика бутылки, часть Костикова запаса. Виски, снова виски, дальше какая-то прозрачная поебень с яркой этикеткой.

Андрей поднял первую попавшуюся бутылку и перехватил ее за горлышко, махнув в воздухе. Сойдет, пожалуй.

- Блин, только сказал «не пропей», как ты уже начал! – обернулся к нему от стола Костик. В руке был зажат свернутый веер банкнот.

- Не пропью… братан! – зло ответил Андрей и без замаха ударил бутылкой по голове.

Костик удивленно смотрел на него, из-под волос на лоб сбежала тонкая струйка крови.

- Андрюш… Ты чего?!

- Да нихуя! – Андрей размахнулся и ударил бутылкой изо всех сил. Что-то хрустнуло, в стороны разлетелись капли крови, а Костик упал на колени. Лицо его было все таким же удивленным.

- Сука, блядь, ёбаный братец! – закричал Андрей, впервые за день отпустив себя на свободу. – На тебе Таиланд! На тебе домик, нахуй, на побережье! На тебе твой ебучий банк!!! На тебе Маринку!

С каждым криком он бил по голове брата, уже лежавшего ничком на полу, но так и не разжавшего руку с деньгами. Бить бутылкой лежачего было неудобно: Андрей отбросил её в сторону и начал бить безвольно вздрагивавшее тело ногами.

Перед его глазами плыли странные, смешанные картины: нереально синее море, пальмы вдалеке и две девки. С сиськами. И ярко-белый песок, залитый быстро впитывавшимися кровавыми пятнами, словно какая-то абстрактная картина.

- Вот тебе Атлантида, блядь… - закончил Андрей и брезгливо посмотрел на забрызганные кровью ноги.

Первым делом надо купить новые кроссовки. А там – посмотрим.


© Юрий Жуков

Показать полностью

Ботинки

Придуманные истории не в чести, расскажу вам реальную. Пережитую на ногах, как воспаление лёгких или вирусную шизофрению имени обувной фабрики "Прогресс", мир её праху.


Стоял благословенный 86 год, осень. Ноябрь, если уж быть точным. Чернобыль уже оросил ядовитой спермой землю, из которой густо проросла перестройка, выглядывая залупами будущих комсомольских олигархов, но речь вовсе не об этом. Речь о ботинках.


Жил я в те далёкие времена у одних бабушек-дедушек, а каникулы предпочитал проводить у других. Свою квартиру отец с трудом заработал на ниве обучения правоохранителей, но уже отдал при разводе второй жене, хотя это тоже не важно для излагаемой истории. Итак, я приехал на осенние каникулы в другой конец города и приболел. Одежда, вроде как по погоде, а вот обувь...


Она была хорошей, но летней, а ноябрь в наших широтах не даст долететь редкой птице до середины водохранилища. Яйца отморозит. Я же был в нарядных кроссовках московской выделки, присланных в Воронеж бабушкиной подругой из Кишинёва. Нормальный маршрут, бывало и замысловатее. Кроссовки по нынешним временам были похожи на гуманитарную помощь секонд-хенд кенийским детям от нигерийских миллионеров, но тогда радовали. Жаль, промокали, что в воронежском ноябре с учётом моего дохлого здоровья было чревато.


После пары дней температуры и соплеизвержений, я слегка ожил. Ещё трясся, но уже ходил и не только под себя. В этот момент к проблеме внезапно подключился дед - человек решительный и прямолинейный. Но не без житейской хитрости.


- Юрчик, ты что в говне ходишь? - поинтересовался дед. Адекватного ответа у меня не было: до разоблачения кровавого режима оставались долгие два года, а ссылаться на журнал "Крокодил" перед дедом не имело смысла.

- Ну... Модные же... - я постарался переправить беседу в другое русло, но не тут-то было.

- Тебе надо купить ботинки! - сурово ответил дед. Всё было уже решено, не мне с ним тягаться.

- Не продают, - сделал я последнюю попытку. - Дефицит.

- Чепуха! - отмахнулся дед и достал кошелёк. - Так... Десять. Двадцать. О, да нам хватит, идём!


Магазин, торговавший - на мой взгляд даже тех лет - шинелями б/у и клоунской обувью для зэков, находился минутах в десяти хода. Там ещё был отдел игрушек, что решительно не относится к рассказу. Хотя... Как посмотреть.


Что бы вам не рассказывали о советской торговле, знайте: товары в 86 году были. Более того, были они в количестве овердохуя. Честный человек всегда мог приобрести верхнюю одежду и такую же верхнюю обувь, не покидая помещения. Если был готов выглядеть помесью огородного чучела, революционного матроса и северного корейца, конечно.


Ботинки стоили шестнадцать рублей сорок копеек. Эта сумма лазерным резаком навсегда вырублена на красной нити моей памяти, уходящей в закрома Родины.


Они были надёжны на вид как танк Т-34, что и немудрено. Мало того, что их разработали одновременно с оружием Победы, так, видимо, ещё и на том же заводе. Кожа мамонта, найденного Пржевальским в гнезде открытого им коня и наспех покрашенная масляной краской. Танковая броня вместо подошвы. Нитки, суровее которых был только взгляд деда, следившего, чтобы я не сбежал из этого рая для безумных шопоголиков. И шнурки.


Последние были явно выпущены бандой Ежова-Бухарина и сразу лопнули при примерке танковых ботинок. Так, через полсотни лет после своей бесславной гибели, изменники и шпионы умудрялись подрывать благосостояние советского человека, гадя в карман и подсыпая осколки стекла в тушёнку.


- Да и хрен с ними, - махнул рукой дед. - Не жмут?


Я не знал правильного ответа тогда и не ведаю его до сих пор. Много позже в телевизоре мне показали традиционную голландскую обувь. Кломпы. Из цельного древесного массива. Так вот в кломпах можно найти хотя бы определённую эстетику, особенно если под забористую гидропонную... Простите, отвлекся. Но носить те ботинки и кломпы могут только равнодушные к ногам люди. К своим ногам, а это немалая редкость в наши дни. Размера у этих наследников чугунного утюга и яиц динозавра вообще не было. Как и соответствия форме ступней, если они у вас не прямоугольные.


Под напором дедова взгляда я поник и сказал "Не жмут", разглядывая сверху вниз кокетливые цирковые носы новой обуви, их брутальную кривую прошивку и предчувствуя, что теперь мне не страшны лужи. Да что там лужи! Человеку в ЭТОМ не страшно ровным счётом нихрена. Он уже за гранью добра и зла, где царят только нравственный закон и кровавые мозоли на пятках.


- Обувайся тогда и пойдём. А кеды свои в коробку от ботинок сунь, не бросать же.


В дальнейшем я избегал этих тираннозавров как мог. Забывал обуть. Прятал в глубинах шкафов и пытался отдать нищим, которых в СССР не было. Топил, взрывал и окунал в кислоту. Ботинки держались, стыдливо лопаясь на швах, так как нитки выпускали тоже какие-то враги всего живого.


Окончательно простился я с ними через год, утеряв мешок со сменкой. Это было стыдно, и я в крайнем случае даже мог вспомнить, где я его зарыл в снегу, но мне повезло. Пороть меня перестали задолго до этого, а бить подростка по лицу и сейчас способны не все.


Так и закончилась эта история. Дрочащим своё суетливое дрожащее эго воспоминаниями о всеобщем счастье в стране человека труда, я предлагаю построить машину времени и слетать в 86 год, желательно безвозвратно. Адрес магазина игрушек я вам напишу в личку. Там были ещё замечательные брюки с мотнёй в районе колен, но их мне покупать не стали, врать не буду.


© Юрий Жуков

Показать полностью

Наушники

От слёз не видно дороги. Ничего не видно, да и тени кругом. Хоть и снег, а тёмный он ночью. Деревья вдоль. Лесополоса выглядывает слева и справа, кусты, среднерусская такая тоска. Под ногами плоская лестница - как ударил кто сверху, упал с неба, сплющил. И стали ступеньки шпалами, а блестящие перила вошли в землю почти полностью, рукой не возьмёшься. Юго-восточная железная дорога. Путь из ниоткуда никуда посреди Руси великой, где и летом-то тревожно, а зимой и вовсе - хоть вешайся.


Наушники только и спасают. Хорошие наушники, отец подарил на днюху. Давно уже, в том году. Теперь уже немодные они, лучше есть. Дороже. Но - не у неё. И вряд ли он подарит другие, не до них. Не до неё. Вообще ни до чего: другая семья, другие правила. Сестра родилась... Она катает во рту это слово "сес-тра", по слогам, как горький леденец.


А она теперь одна.


Нет, мать, конечно, есть. Но у матери новая страсть, новая собеседница. Каждый вечер одна и та же, только этикетки меняются. Сидит и жалуется, когда плачет, а когда и смеётся. Но это ближе к донышку, уже вне разума.


Её зовут Юля. Не мать - та Светлана Семёновна, да это и не важно. Именно её. Юлия. Джули... Так Витька говорил. Где тот Витька, куда всё делось за последний год, в какую яму ухнуло?


В наушниках кричит голос. Рвётся на полоски, как ткань под тупыми ножницами. Мать хочет, чтобы она шить училась. Кусок хлеба, пластинка сала, ага... Она как из подвала на жизнь смотрит, кому это шитьё сейчас? Зачем? Тряпки копейки стоят, даже и денег нет - в секонд-хенде совсем даром берут. А на заказ, да от неведомой никому Юли?


Лучше старые будут донашивать. Проще и даром. И не хочет она ничего шить. Не знает сама, что хочет - мечты нет. Мутно всё и вокруг и внутри. Зима на душе.


- Вить, а ты меня любишь?


Он смотрит исподлобья, взгляд сразу тревожный, в глазах вместо чёртиков пять минут назад, когда и подушки на пол упали, и джинсы невесть куда улетели, - тоска.


- Конечно, Юлечка. Больше всего на свете. Ты моё счастье, ты моя любовь!


Вроде и слова правильные, а звучит как текст бездарной песенки. Только что не напевает, а так - бормочет. Значит, как бездарный рэпчик. Великая сила не в словах, а в интонации.


Все их отношения так кончились. Бездарно. Сначала стали реже видеться, потом он уехал на месяц. Якобы. Маринка его видела в этот месяц с какой-то блядью. Так и сказала. Любимый типаж, говорит, это у Витьки. Сама поняла, что брякнула?! На том и заглохло всё. Джули...


Она всхлипывает и размазывает слёзы по лицу. Идёт и идёт, дорога неблизкая. Голос в наушниках уже не кричит, он воет. Она делает громче. Словно кому-то хуже, чем ей. Словно это должно успокоить ненадолго.


Отец перестал звонить каждый день. Да какой там каждый - раз в месяц... А она не хочет сама его набирать. Она вообще ненавидит телефонные разговоры. Лучше написать. Пусть долго, пусть вот как сейчас - пальцы без перчаток стынут, но лучше. Кому только написать?.. Некому. Поэтому громкость на максимум. До писка в наушниках.


Пип-пип. Это всё, Юля. Дальше некуда. Пип-пип...


Уши уже болят. Голова трещит. Таблетки в сумке, но запить нечем - не снег же жевать. Стала часто болеть голова, часто. Мать тоже жалуется, но с утра, а она вот вечерами мается. Может, это такой признак взрослой жизни? В детстве редко что-то болит.


Она спотыкается о выступающую вверх шпалу. В темноте же не видно, а там или костыль забит, или просто примерзло что-то. Вот и чуть не упала. А ещё идти и идти, не хватает только ногу подвернуть.


Сквозь слёзы деревья слева кажутся свернувшимся серым драконом. Он спит. Ни пламени из пасти, ни даже пара дыхания. Ровный сон. Зимний. Анабиоз, как у медведей в берлоге.


Драконы сосут лапу?


Нет сил смотреть. Нет сил идти. Ни на что нет сил. И голова ещё... Юля садится на рельсы и закрывает глаза. Сквозь джинсы бесконечная стальная полоса из ниоткуда никуда холодит задницу, но ей плевать. Ей давно на всё плевать.


Голос в наушниках кричит и плачет, как её душа. Даже громче и страшнее. Ему, голосу, удаётся перекричать и предупредительный гудок тепловоза, и жуткий, с искрами, скрежет тормозных колодок. И уж конечно мат машиниста, который теперь-то всё видит и ничего не может сделать.


Хорошие наушники. Хотя сейчас есть и дороже...


© Юрий Жуков

Показать полностью

Кольцо

- Ну, слушай, раз спросил… Давненько у меня это кольцо уже появилось. На улице нашёл. Да какая разница – на какой! Только перебивать бы всё, переспрашивать… У нас в городе где-то. Шёл вечером, пьяный уже, как обычно, думал о том, как бы с женой опять не поругаться, что поздно возвращаюсь, да и нашёл. Смотрю, лежит что-то на асфальте, отсвечивает от фонаря. Раз фонарь был, стало быть - какая-то из центральных улиц. На остальных не горят, кое-где уж и столбы увезли, а проводов-лампочек вообще нет. Лет десять как нет, после Последней Революции не до того было, а когда всех подпольных блоггеров переловили, да перевешали, уж и вовсе не до фонарей стало. Опять же, зачем честному человеку фонарь? Вышел с работы, выпил свои триста грамм, да и домой. Распивочные теперь везде, не то, что при старом режиме, идти близко… Я и тогда спал бы уже, на завод вставать рано, да дёрнул чёрт с Митькой встретиться, а он в другом районе живёт, в Северном. Хорошо у меня документы в порядке, видишь татуха на руке – большое «Б» и цифры? Вот… Благонадежный, стало быть, потому как пью по закону, да и батя мой пил отменно, пока не помер. Откуда ж ты, плесень говорящая, выбрался, что простых вещей не знаешь?!

В общем, что: иду, смотрю, лежит-блестит.

Поднял я, гляжу – кольцо! Тяжёлое такое, сука, холодное. Видать, золотое, я откуда знаю, что я тебе, ювелир, что ли? Их ювелиров тогда тоже перевешали – все как один блоггеры оказались. Подпольные, конечно. Простому человеку их эти бутики на хрен не впились, только народ мутили. Выпить, слава Верховному, и на талоны можно, а без их золота-серебра обойдёмся. Меньше причин у баб капризничать, не то, что в прежние времена – купи то, купи это! Сейчас всё по уму, нужен там холодильник или телевизор – встал в очередь на заводе, когда подойдёт срок, домой привезут. Отечественный какой, «Шилялис» или там «Таймень». Хорошие марки, первый месяц-два почти не ломаются! Не то, что прежнее это говно китайское… У соседа Васьки вон стоит лет пятнадцать уже «Элжи», так он и делать с ним чего не знает – пока не поломается, на новый не запишешься, а он, гад, морозит и всё! Васька уж хотел его закоротить по-тихому, да жена его не дала, свадебный подарок, говорит, пусть сам сломается, тогда уж и закажем.

Отвлекся я чего-то… Так вот, положил кольцо то в карман, да дальше пошёл, всего восемь раз остановили за полчаса, пока добирался, повезло. А оно лежит, карман оттягивает, ну, как гайка такая здоровая, на 42. Не знаешь? Чему вас только учат в ваших детских лагерях?! Хотя удобно – отдал в шесть лет ребёнка и горя не знаешь, в восемнадцать вернут домой, выпил с ним, да и в армию. Хорошо же! А уж армия за девять лет совсем человека сделает.


Короче, домой пришёл, в туалете заперся с фонариком, чтобы социальную норму свою по свету зря не жечь, да рассмотрел колечко. Толстое оно такое, не зря весит столько. Хотел примерять со скуки, да оно мне ни на один палец не налезло – руки ж рабочие, да и опух я что-то, пальцы тоже. Не померил, нет. Говорю же не смог, что ты заладил, как радио? Вышел из сортира, дай, думаю расплавлю, да кусочками продам – на чёрном рынке, конечно, недобитым этим… блоггерам. Официально? А куда его официально – не торгуют же ими нигде. А так золотишко, кусками, может и ушло бы… Включил мезонную печку – недавно новую привезли, ураганная штука, называется «Кротон», Кременчугской фабрики! От двух батареек работает, пальчиковых, а расплавит, что хочешь. С этими печками и мусорный вопрос решили почти – раньше на помойку ведро тащишь, загрязняешь, или там в мусоропровод, крыс подкармливаешь, а теперь нет. Включил, режим поменял у нее, высыпал в боковое отверстие, только «фффффффьють!» и нет мусора. Расщепляет до атомов, да. А металлы плавит, в аккуратные такие палочки превращает, их потом сдать можно на работе, за талоны на дополнительное спиртное.

В общем, включил печку, сунул сбоку кольцо и жду сижу. А там окошко есть, конечно, что ж ты тупой такой! Чтобы наблюдать, значит, за процессом. И тут почуял я недоброе что-то – не плавится колечко, мать его едрить! Вот не хочет в палочки золотые превращаться! Ладно, думаю, так не вышло, на завод в домну суну, где мы металл льём. Пусть испарится там к чертям свинячьим! Но тоже не получилось… Только подцепил его вилкой, вынул, смотрю – а там изнутри светятся узоры какие-то. Чего сразу «буквы»? Что я букв не видел! Видел… И родные славяцкие, и еврит, и даже гегероглифы, вон на Васькином холодильнике и видел. А на кольце узоры были, стопудово! От жары в печке проявились, скоты эдакие. А само кольцо холодное было, кстати, как лёд – я пока рассматривал, к глазам близко поднёс, думал, усы задымятся. Вроде жаром не пахнуло. Я тогда на стол бросил его. Зазвенело, покатилось, но следа жжёного не оставило.

Значит, холодное.


На стук и звон только жена вышла. Она спала уже, конечно, бабам талоны на выпивку только субботние дают, чтобы не умничали, их от бутылки-то не оторвёшь. Вышла она и сразу схватила колечко-то, вот же привычки у них! Всё блестящее, как сороки, хватают. Думал, обожжётся всё-таки, мало ли… А что стол, стол у меня стальной, из листа, как у всех, ему даже ядерный взрыв не страшен, если только не в упор. В смысле, не ближе пары километров.

Жена кольцо схватила и сразу себе его на палец – раз! Даже не примерялась, на какой, словно всю жизнь носила и знала, куда чего. И пропала, тварь позорная, прикинь! Гадом буду, пропала! Исчезла. Я уж думал всё – допился до почётной стадии, пора на заводе доложить, чтобы прибавку давали в талонах, ан нет. Из пустоты передо мной её голос и говорит: «Заебал ты меня, мудила пьяный! Пошёл в жопу, живи тут сам, как хочешь!». Потом смотрю – сковородка в воздух взлетела и прямо мне в голову целит. Хорошая сковородка, сам ковал на заводе, потому удара я не выдержал, сразу и вырубился. А в себя утром пришёл, уже перед работой. С тех пор и не видел ни жены, ни кольца. А ты куда собрался, скотина головастая? Ты ещё и голый?! Блядь, а я тут сижу рассказываю… Ты ж чёрт, небось?

Нет? Ааа, Голлум… Ну, пиздруй, Голлум, пиздруй… Ищи дальше. Жену встретишь, скажи, чтобы она, падло, и не возвращалась! Мне без неё куда лучше.


© Юрий Жуков

Показать полностью

Гарри Купер

У него было нерусское лицо. И даже не башкирское - типичный англосакс, словно выпавший из голливудского кино тридцатых. Выпал он на перрон станции Янаул Горьковской железной дороги, впрочем, довольно аккуратно. На ноги выпал.

Насмешливый взгляд, задранная уголком правая бровь, сдвинутая на затылок шляпа и непременная сигарета в углу рта.

- Привьет! Йа-но-ул? - с заметным акцентом сказал он дежурной по станции, вышедшей встречать проходящий "Москва - Екатеринбург".

- И вам того же, - бойко ответила дежурная. - Угадали, чего уж там. На перроне - не курить, штраф!

- На-а-айс, - широко улыбнулся иностранец, блеснув идеальными зубами. Акула какая-то, а не пассажир. Но сигарету, не зажигая, выкинул.

- Марина Фёдоровна, - на всякий случай, подумав, что это имя, представилась дежурная, поправляя оранжевый жилет. - Горбунова.

Иностранец приветливо кивнул, но говорить больше не стал: подхватил чемоданчик, закинул на плечо яркий рюкзак и двинулся в сторону надписи "Выход в город".

Дежурная посмотрела ему вслед, но через пару минут и думать о нём забыла - хватало забот поважнее.

Иностранец тем временем размашисто шагал по небольшому зданию вокзала, крутя головой во все стороны. Казалось, он поражен увиденным, хотя в голове его были совсем другие мысли: "Камера наблюдения. Вторая. Дежурный полицейский. Напарник. Пистолеты у обоих. Ещё одна камера - странно для такого захолустья. На кой мне чёрт это всё замечать? Рефлексы...".

На этом умном слове он вышел из вокзала и подошёл к первому попавшемуся такси.

- Nice to see you! Зьдраф-ствоуй-те. Мнье надо Совьетская-стрит, twenty eight. Двадьцат восьемь.

Таксист, хмурый мужик невнятного возраста в кепке и потертой куртке, изобразил ответную улыбку. Как мог. Наш народ в целом неулыбчив, но ради того, чтобы ошкурить заезжего иноземца, готов и не такие подвиги.

- Двести долларов! - продолжая скалиться, загнул он несусветную сумму.

Иностранец уже открыл заднюю дверь его ржавой "волги", бросил туда чемоданчик. После этого сел на переднее пассажирское, сделал потише "Радио шансон" и уверенно ответил водиле:

- Двадьцат. Не-на-ебь-ёш!

Справившись с трудным русским словом, он шумно захлопнул за собой дверь. Таксист пожал плечами, согнал с лица неуместную улыбку и поплелся за руль. Двадцать баксов - это тоже три тарифа, не хрен собачий.

Сперва водила молчал, но через пару километров извечная привычка говорить за рулём дала знать.

- Вы к нам по делам?

Иностранец повернулся и в упор посмотрел на небо, по-прежнему широко улыбаясь. Только вот глаза у него были нерадостные. Спокойный жёсткий взгляд, как у следака, который крайний раз и отправил таксиста к хозяину на пять с половиной лет.

- Yes, - коротко ответил приезжий и повернул лицо к лобовому стеклу.

- Ну, йес - это мы понимаем. Не деревня, чай. Бизнес, значит. Дело хорошее. У нас тут места хорошие, просторы какие! Две речки, опять же...

Иностранец не отзывался. Хрен его разберёт, понимает, хоть? Да какая разница, наш человек за рулём с любым по душам поговорит, даже с глухонемым.

- И городок тихий, люди хорошие... Да. Обычно хорошие, только в этом году чего-то накосячили. Слышал, девку у нас убили две недели назад? Да хотя откуда тебе слышать, пень нерусский. Короче, херово вышло, отмороженные какие-то поработали. Может, гастролеры? У нас таких мудаков и нет, вроде как. Если чего где спереть, это я понимаю, сам грешен, но так-то зачем? А, может, маньяк. Менты ищут, конечно, но с них толку хрен... За машину угля посадить - это запросто, а реальных бандосов ловить кишка слаба.

Иностранец молча качал головой в такт какой-то песне из магнитолы про зону, маму и багульник в таверне, казалось, вообще не поняв ни слова из сумбурной речи таксиста.

- А чего там искать, на Советской? В гостиницу надо? Она у нас на Ленина.

- Дом двадьцат восьемь, - как попугай повторил приезжий. Всё-таки, чего-то понимает, не совсем пенёк.

- Жалко девку-то, - объезжая огромную лужу прямо посреди дороги, продолжил таксист. - Она ж сюда к тетке приехала на лето, в кои веки проведать, с детства не была. Светлана Николаевна человек хороший, учительница, меня ещё в школе учила. На пенсии сейчас, а тут горе такое. Девка эта, Вероникой звали, она ж замужем, только муж не смог приехать, военный он или кто-то там. Одну отпустил. А тут вот... Эх-х-х, ёбана жизнь!

Водила стукнул рукой по рулю и досадливо сморщился. Несмотря на пару ходок за воровство, убийц он не понимал и сам побаивался.

- Мэниак? - словно проснулся иностранец и снова требовательно посмотрел на таксиста.

- А, да хрен его знает! Короче, расклад такой, как мне Серёга рассказывал, водитель с райотдела: Вероника эта с утра пошла на речку, загорать. На Янаулку, у нас же ещё Буя, но там ключи холодные. Пошла и пошла, днём уже ей Светлана Николавна звонит, а телефон отключен. Вне зоны там, ну, знаешь. Так и не нашли трубку-то, небось, в воду выкинули. Ближе к вечеру заволновалась, попросила пацана соседского, Мишку, съездить на велике, он все наши пляжи знает. Ну, он и нашёл. В кустах, голая лежит, горло перерезано, кровищи лужа. Изнасиловали, понятное дело. Жуткая тема, как по мне. Беспредел.

Иностранец что-то быстро сказал на английском - то ли ругался, то ли молился, не поймёшь.

- Ась?

- Подозрьение? Кто-то задьержали?

- Да ну, блин! Всех зэка бывших перетряхнули, меня вот вызывали тоже. Телефон у скупщика искали, есть у нас жук один, Данила-девятка. И он не при делах. Толку ноль, короче, не умеют они нихрена.

- Биллинг? IMEI-search? Тамь, на мьесте... смерть...

- Чего? Мы тута печки углём топим, придумал тоже, билинг-шмилинг. Кина пересмотрел ты у себя в Америке, не делают у нас такого. С собаками искали, было дело, нашли дальше в лесу сумку её, тряпки. И всё. Золото с неё сняли - тьфу! Цепка да кольцо. Телефон. Не, точно залётные, у нас такого зверья нет.

Иностранец поправил шляпу, почти слетевшую, когда "волга" подпрыгнула на очередной кочке.

- Understood.

- Вот и я говорю: поищут, да плюнут. Муж новую найдёт, говно вопрос. Родителям горе, я видел их, когда за телом приезжали, да Светлану Николавну вот жалко, аж почернела вся. Приехали, кстати. Вот твоя Советская, двадцать восемь. Деньги давай.

Иностранец важно кивнул, вытащил пачку долларов и отделил две десятки.

- Спасьибо.

Таксист задумчиво посмотрел купюры на просвет, помял в руках и сунул в карман.

- Чемодан не забудь, пиндос!

Когда иностранец пошёл к калитке неприметного домика, таксист почесал затылок, сдвинув кепку, развернулся и поехал обратно к вокзалу.

Приезжий неторопливо дошёл до калитки, постоял, глядя, как раздолбанная "волга", звеня потрохами, скрывается за поворотом. Потом с наслаждением закурил и пошёл вдоль по Советской, к перекрёстку с Ленина. Карту городка он по дороге из Москвы выучил наизусть, два квартала прямо, потом направо.

Тут же всё, как в деревне. Так что даже в гостиницу лучше пешочком, а уже там начинать действовать.

Гостиница, как и во всех райцентрах, была серединой треугольника администрация-кабак-сбербанк.

Культурное место, два этажа.

Вместо отсутствующего паспорта вполне нормально подошли сто долларов на лапу сверх цены номера на неделю. Тётка-администратор с вихрем крашеных волос на голове не хотела брать валюту, ей пришлось заслать горничную в банк. Когда та вернулась довольная, с пачкой тысячных, иностранец был записан в журнал регистрации как Гарри Купер, на чём всё заинтересованные стороны и расстались: он пошёл в номер, тётка шустро рванула куда-то тратить халявные пять с чем-то тысяч рублей.

В номере иностранец удивил бы случайного наблюдателя: вместо душа с дороги или, на худой конец, деловых переговоров, тот сел на кровать, раскрыв перед собой чемоданчик. Ни смены белья, ни пресловутой вареной курицы, воспетой Ильфом и Петровым, там не было. Обе половинки чемодана изнутри являли собой грубоватый, но надёжный на вид ноутбук. Экран, клавиатура, куча дополнительных кнопок и переключателей. Иностранец включил свою хитроумную технику, вытащил антенну сбоку и начал напряжённо работать, то быстро вбивая какие-то группы цифр, то сидя в ожидании окончания работы программ.

Пришлось несколько раз выйти в сеть через спутник, но оно того стоило. Окончательно перепроверив результаты, иностранец захлопнул чемоданчик и потянулся, разминая уставшую спину. Наедине с самим собой на лице у него не было и следа голливудской улыбки.

- Ладно, - тихо сказал он вслух. - Пожалуй, мудрить не будем. Всё довольно просто, раз так.

Он оставил чемоданчик в шкафу номера, с собой взял только пижонского вида рюкзачок. Внешность у приезжего и так не внушала бы никому опасений, а с рюкзаком он был похож на студента-старшекурсника.

Данила-девятка жил в добротном кирпичном доме на двух хозяев. Иностранец, не скрываясь, зашёл во двор и, пройдя вдоль длинного гаража, позвонил в дверь. За низким заборчиком возилась соседка Данилы, с которой Гарри громко поздоровался с тем же яростным акцентом, режущим ухо жителю башкирской глубинки.

- Здрасте, вы ко мне? - Данила-девятка оказался тощим парнем лет тридцати с исколотыми татуировками кистями. Судя по темным венам на руках, паренёк давно и плотно сидел на разных веществах.

- Поговорьить, - коротко бросил иностранец и был приглашен внутрь. Жил Данила явно один, что и к лучшему.

Через полчаса к дому Данилы с шиком подкатили на машине двое его друзей, чьи имена не имеют для истории ни малейшего значения, так как история на этом почти заканчивается.

Отец Данилы, крепко обеспокоенный тем, что сына уже пару дней не видно и не слышно, почувствовал запах ещё на крыльце. Сын был гораздо на загулы, но телефон обычно не отключал, это и встревожило. Отец приехал, поставил машину рядом с домом, зашёл во двор и открыл дверь своим ключом. Ему хватило примерно полминуты, чтобы выскочить на крыльцо и начать блевать. Судмедэксперт потом сказал, что все трое мучились несколько часов, но потеря крови, когда отрезают яйца и запихивают их в рот, слишком велика, чтобы выжить.

На столе, стоявшем посреди залитой кровью, как на бойне, комнаты лежал телефон Вероники и три листка с полным признанием всех участников.

Машину, на которой приехали оба приятеля Данилы к нему домой, нашли в Уфе возле вокзала. Отпечатков не было. Дальше следы терялись наглухо. Запрос в Минобороны о месте пребывания вдовца довольно быстро вернулся с обтекаемым ответом, что тот расположения части не покидал.

И кого дальше искать, Гарри Купера? Да, собственно, и зачем...

Таксист хмуро посмотрел на подсунутые ему старшим лейтенантом распечатки с камер вокзала и гостиницы. Качество никакое, да ещё и шляпа... Но узнать, конечно, можно. Улыбка характерная у иностранца.

- Не видел, гражданин начальник. Никогда не видел. Вот ни разу!

- Эх-х-х... Не по закону так говорить, но... Я бы ему медаль вручил, честное слово. И руку пожал. Ну, раз не видел - так и запишем.


© Юрий Жуков

Показать полностью

Контракт

На первый взгляд стадион пуст. Не горят прожекторы на высоких мачтах. Толпа не шевелится муравьями на трибунах, то вскакивая при удачном ударе по мячу, то разочарованно падая задницами обратно на неудобные пластиковые кресла.

Пустоту подчеркивает тишина. Ветер лениво гоняет скомканную бумажку по выцветшей к осени траве поля. Плакаты на ограждении потеряли краски, они уже не призывают настойчиво подключаться к операторам и пить непременный яблочный сок. Низкое небо словно касается облаками верхнего края стадиона, втягивает его в неразборчивый туман. Причудливая осенняя картина, располагающая художника взяться за кисть и написать мистическую картину, а пьяницу – крепче держать стакан.

Каждому свое лекарство от грусти.

Нельзя сказать, что стадион совсем безлюден – точно в середине поля стоят двое, словно ожидая чего-то. То ли внезапного оживления на мертвых трибунах, то ли прилета пришельцев... Место, выбранное для разговора, располагает к чему-то подобному.

- Ты вызвал меня на дуэль? – насмешливо говорит один из двух, высокий бородатый мужчина. Он заметно старше своего собеседника, хотя и тот не выглядит подростком. Просто этот - старше, что-то выдает его возраст: седые пряди в длинных волосах, растрепанных ветром или взгляд серых, навыкате, глаз. На лбу виден странный знак – родимое пятно или шрам, сразу не разглядеть.

Впрочем, младший прекрасно знает, что это.

- Мы никогда не дрались на дуэли… брат, - чуть помедлив перед обращением, отвечает более молодой. Он подчеркнуто вежлив, но выражение лица слишком упрямое для простого разговора. Приглаживает короткие волосы, стирая осевшие капли тумана, поднимает «молнию» куртки доверху. – Ты всегда убивал меня неожиданно.

- А! Точно… Но почему такое странное место встречи? – не отстает человек с отметиной на лбу. Он смотрит на брата с сожалением и какой-то неопределенной грустью, словно знает больше, чем может или хочет сказать.

- Здесь хорошо... – неопределенно пожимает плечами собеседник. – Это лучшее из всего, придуманного твоими потомками. Или младшего? Всё время путаю. Энергия, стекающая вниз, подстегивающая игроков… Наплевать, Коммод это или Месси, да и сама игра не имеет значения.

- Возможно, твои потомки придумали бы что-нибудь интереснее, - равнодушно говорит старший. Ему явно неинтересен разговор, но что-то не дает просто повернуться и уйти.

- У меня нет детей, - резко отвечает младший брат. – И не было, ты же знаешь!

- Я говорю – возможно… Мои тоже не дожили до всех этих игрищ.

- Ты ломаешь голову, зачем я вытащил тебя сюда, верно? Не отвечай, я и так знаю. Так вот, брат, я нашел способ больше не гибнуть от твоей руки. Не стану рассказывать о подробностях, просто поверь мне на слово.

- Тьфу ты! – уже откровенно смеется старший. – Который раз… Да нет таких способов. Это твоя судьба, малыш. Карма. Ты бессилен что-либо сделать, не смеши.

Младший расстегивает куртку и вытаскивает из ножен подмышкой короткий кривой кинжал:

- Возьми и проверь!

Собеседник отрицательно мотает головой.

- Опять какое-то новое заклинание? Брось! Я всегда убиваю тебя неожиданно, брат. Эта проверка ничего не даст, поверь.

- Возьми и ударь! – настаивает тот. На лбу проступают крупные вены, словно младший собеседник поднимает тяжелый груз. – Я требую! Иначе я… сам убью тебя.

Старший улыбается, поднимает воротник пальто и поворачивается к брату спиной.

- Ты ничего и никогда мне не сделаешь, малыш. Да и никто. А я наношу свой удар внезапно…

Последние слова звучат приглушенно, будто уходящий не хочет, чтобы его услышали. Младший брат остается один, с напряженным лицом, все так же держа ненужный сейчас кинжал. По напряженному, исчерченному неожиданными морщинами лицу стекают медленные капли - то ли начавшегося дождя, то ли холодного пота.


Почтовый ящик набит рекламой. Глянцевые листки торчат снизу, их старательно совали, втискивали, сминали, пока они не начали вываливаться. Всего две недели не был дома, - а уже столько мусора!

Открываю ящик, ловя высыпающуюся стопку предложений, уговоров и акций дня. Вслед за ними выпадает письмо. Тонкий конверт. С моей фамилией крупным шрифтом, без адреса и обратных реквизитов. Такие разносят курьеры, не доверяя почте. Свернул вдвое, сунул конверт в карман джинсов, выбросил остальную ерунду в мусорный ящик, вызвал лифт.

Кто-нибудь удивится, что человек с моими доходами живет в непрестижном доме, медленно дрейфующем в категорию «почти гетто». А я просто привык. Двадцать лет, почти половина нынешней жизни, прошла здесь. Доказывать кому-то свои возможности давно не нужно, место на парковке есть, что вам еще? Тем более, центр города, совсем уж в бомжатник такие дома обычно не превращаются.

Лифт двигался вверх, иногда похрустывая чем-то металлическим сверху. Тросы там намотаны? Или еще что-то? Не силен я в лифтах. Моя профессия лежит совсем в другой области бытия. Я - охотник. Хорошо оплачиваемый охотник на наших соседей по этому миру. Не на всех, только на самых плохих. Соседей, в которых мало кто верит, отчего им живется вольготно.

Вы решили, что я - злобный киллер, гроза рыночных боссов и обнаглевших банкиров? Не смотрите больше сериалы, это не так. Я зову своего противника «другие», не опускаясь до пафосных названий вроде «падшие демоны». К сожалению, среди моих нынешних умений нет ничего особенно важного. Пожалуй, только то, что я вижу других и могу их изгнать, если постараюсь. Я для них куда менее уязвим. Странный способ зарабатывать на жизнь, согласен, но тут уж – кому как повезло.

- Аркадий! - я с порога зову, вешая на место куртку. Ножны с кинжалом - на отдельный крючок. - Что нового?

В прихожей вспыхивает цепочка лампочек под потолком. Потом раздается скрипучий голос:

- Явился, убивец? Все по-старому. Как было, так и осталось.

По ламинату шелестят шаги, и с кухни выкатывается толстый меховой комок. Из спутанных волос на голове торчат длинные подвижные уши. Красные глазки без радужки исключают родство с человеческим родом.

Ростом Аркадий сантиметров сорок, не больше. Компактный, как и все его сородичи.

- Гости? - я разуваюсь, с наслаждением скидывая тяжелые ботинки. Ноги гудят после походов по лесу в поисках очередного неприятного гостя в нашем мире.

- Из необычных - никого. Люди в дверь звонили, раза три. Один долго звонил, даже стучал. Открыть не пытался, ушел.

- Тишина, стало быть? - обуваю тапочки и чувствую себя по-настоящему дома.

- Тишина, - эхом отзывается домовой и уходит на кухню. Там он стучит чем-то, позвякивает посудой. Приготовил бы ужин, что ли? Но нет. Это же не кухарка. Другие задачи и функции.

Я иду в гостиную, высыпаю из карманов документы, ключи и телефон на тумбочку. Ложусь на диван. При такой погоде начинает ныть старый шрам на затылке. Тянет мышцы, так что полежать на жестком - самое то.

Ах, да - письмо! Не вставая, достаю мятый конверт и рву по краю. Обычный лист бумаги, свернутый втрое. Напечатано на принтере.

«Уважаемый Равиль Адамов! Очень просим вас не браться за следующий контракт. Не подвергайте себя опасности. Возместим оплату в двойном размере на ваш обычный счет в ТДС-банке».

Без подписи, что неудивительно.

Бросаю письмо на пол. Лист чуть планирует и скользит под диван. Ну и черт с ним, и так почти все ясно. Шантаж и подкуп. Кроме одного важного момента - у меня пока нет заказа. Просто попытка меня испугать? Черт их разберет. Единственное, что очень плохо - конверт принесли домой. Написали мою фамилию. Знают банк и, вероятно, карточку, на которую приходит оплата. Противник с такими возможностями - это неприятно. Как минимум.

Лично мне ничего не грозит, но менять место жительства, банк и документы из-за каких-то уродов? Крайне не хочется.

- Аркадий, когда приходил тот человек, что стучал в дверь?

- Два дня назад. - И снова грохот на кухне. Может, он там ремонт затеял?

Я улыбнулся абсурдности самой идеи. Дух-хранитель очага, даже выродившись в такого вот домового, вряд ли станет класть плитку или менять батареи. Просто шалит, со скуки и по привычке.

Два дня... Совсем странно. Кто же так наперед все знает? Или наугад, вывести меня из игры?

- Равиль! – Ага, это уже телефон. Пришлось дотянуться до тумбочки и взять трубку, начальник у меня нервный и категоричный тип. Кстати, спросить его, что ли, по поводу письма?

- Слушаю.

- Передали мне новый контракт для тебя, грешного. Господина нашего прогневал один из Падших, да будут имена их прокляты!

Если бы не ветхозаветная риторика пополам с манерой говорить магистра Йоды, начальник – мужик неплохой. Невнятный только иногда. Я почти вижу, как он развалился сейчас в кресле, глядя в панорамное окно с видом на заокеанскую столицу. Шестьдесят второй этаж позволяет любоваться городом, не впадая в грех гордыни. Тем более, у них там раннее утро.

- О ком речь-то?

- Точных нет данных. Кто-то из Первых, из Сильных.

Теперь я слышу уважение к врагам в его голосе, он очень отчетливо выделяет заглавные буквы.

- Мне так и искать? – пытаюсь вывести разговор в практическую плоскость. – Пойти глянуть, кто у нас из первых и сильных зажился здесь?

- Не груби мне, - сухо отвечает начальник. – Он сейчас известен в миру как…

В трубке слышен громкий треск, как будто кто-то рвет прочную ткань. Или сминает пластиковую бутылку из-под воды. Двумя сильными руками сразу.

- Не слышу, босс, - лениво уточняю я. Что у него там творится, с кресла упал, что ли?

- …эмир Аль-Фару..! – кричит голос в трубке. – Здесь взрыв, Равиль! Holy shit! Что-то страшное! Найди его, он сейчас в России…

Снова треск и - тишина в трубке. Глухая. Абсолютная.

Я перезваниваю, но вежливый американский робот сообщает мне, что абонент не в сети. Чудны дела твои, Господи! Пожимаю плечами, кладя трубку на место. Мне достаточно имени и локации, а что там происходит у босса – его проблемы.

Лежать просто так слишком скучно. Я щелкаю пультом телевизора и вижу дымящиеся остатки небоскребов ВТЦ. Breaking news. Кажется, на ближайшее время я остался без начальника…


Поиски Аль-Фарука стали делом хлопотным. Понятное дело, я начал с неспокойных кавказских краев. Много денег и телефонных переговоров, на почти всех известных мне языках, но тщетно. Здесь, в Москве? Пришлось подключить все возможности, и обычных людей, и… немного необычных. И не людей вообще. Моя профессия располагает к общению со всеми. Параллельно я нашел фамилию шефа среди погибших в башнях-близнецах. Его так просто не возьмешь, но душа на время отлетела, да… Пока никто вместо него на связь не выходил.

Не удивлюсь, если вообще весь теракт был затеян ради того, чтобы не дать мне получить новый контракт. Серьезный подход к делу.

В столице эмира тоже не было. Я сменил тактику, прикинув, что вся эта псевдоарабская мишура с именем и званием может быть отвлекающим маневром. Начал искать что-то необычное в происходящем повседневном. Листал газетки, переполненные разговорами с духами и свидетелями Второго пришествия. Вот прямо сейчас и здесь, морозной Москвой в январе две тысячи второго. Спасителю, конечно, так не терпится спасать этот обреченный город. Несомненно. Больше вариантов для Него нет.

След появился почти случайно.

Один человек сказал про другого, тот перекинул мостик дальше. Некая организация, решающая вопросы. Оплата высокая, отзывы положительные. Правда, уцелевшие свидетели, как правило, отправлялись в психбольницы, потому что милиция косо смотрела на рассказы о гигантских огненных демонах, растворению людей в воздухе и прочих вкусных подробностях. Хотя мне и не было ясно, кто теперь заплатит, но эмира я, кажется, нашел.

Для любых спецслужб он был недосягаем: проникнуть во дворец, висящий высоко над землей, да еще и расположенный в невидимом человеку пространстве – это задача нетривиальная. Я долго рассматривал замок снизу, с земли, то подъезжая ближе, стоя прямо под ним, то издалека – так лучше были видны его очертания. Сооружение покрывала легкая дымка, наползающая сверху пелена тумана.

Видеть я его вижу, несомненно.

Однако умением летать Создатель меня не одарил. Пришлось нанимать вертолет, из этих новомодных двухместных «Робинсонов». Пилот явно принял меня за идиота, но деньги взял. Приличные, кстати, деньги. Бог весть, что он решил, когда пассажир с рюкзаком, с трудом открыв кабину на высоте километра, вышел за борт, но не свалился мешком вниз, а пропал в непонятном мареве и холоде. Мне было все равно – рассказывать он никому не станет, чтобы не лишиться лицензии. Психам пока не разрешают водить вертолеты? Вот и славно.

Спрыгнув на неожиданно теплые камни, которыми была выложена площадка у ворот дворца, я поправил лямки рюкзака и побрел к входу. Через сотню шагов по влажным от тумана камням я стучусь в усыпанные шипами ворота. Ничего не стоит вынести одним Словом. Даже одной буквой Слова, но – рано.

- Зачем приш-ш-шел? – спрашивает кто-то за воротами. Неприятный голос, низкий, шипящий. Так могла бы разговаривать анаконда, если бы Господь дал ей такой талант.

- Дело есть, - невежливо отвечаю я. – Эмира хочу повидать.

- С-с-сам виноват… - Голос затихает, ворота приоткрываются – узко, только одному и пройти. Хорошо, пройду.

Внутри никого. Но очень светло и жарко. Куда только подевался туман? Яркое летнее солнце, не бывало белый песок, как на тропических пляжах. Небольшие барханы, покрытые плавными складками застывшего ветра. Пустыня, как она есть, куда ни посмотри. Только вдали виднеется небольшой оазис – пяток чахлых пальм, низкий домик, пародия на заборчик вокруг. Неподвижные, словно вырезанные из бумаги силуэты верблюдов. Чистая магия, но как декорация – хорошо исполнено.

- Иди… - завывает ветерок за спиной. Я и не против.

Чем ближе подходишь, тем сильнее все меняется. Песок под ногами словно сам по себе превращается в мелкие камни, противно хрустящие при каждом шаге. Верблюды исчезают, зато появляется семья слонов – трое старших и какая-то молодь у них по ногами, забавно машущая ушами при ходьбе. Пальмы разрастаются в небольшой лес, хвойный, судя по зубчатым силуэтам. Домик растет и уже напоминает небольшой дворец в мавританском стиле. Арки, башни по углам, неяркое сияние красного кирпича и цветной мозаики, пускающее солнечные зайчики по сторонам.

Навстречу откуда-то из-за дворца выезжает несколько машин. Пикапы с торчащими вверх черными флагами, набитые бородатыми парнями с оружием. Пулеметные вертлюги на каждом. По пути ко мне все они рассеиваются в воздухе, не оставляя следов. Пугают так, что ли? Так я пуганый.

Боевые колесницы сменяются миражом из гигантского стриптиза. Сотни дев синхронно крутятся вокруг шестов, бесстыдно гладят себя и друг друга, освобождаются от последних деталей одежды, потом начинают разрывать на себе кожу, брызгая вокруг кровью. Слышен шелест колес рулетки и звон монет. Я иду вперед.

Наконец из ворот выходит человек и, небрежно помахивая посохом, бредет ко мне. Я вижу его струящиеся одежды, замотанную тряпками голову, вижу каждый ремешок на сандалиях. Лицо незнакомое, но это и не важно.

- Чем могу помочь? – на хорошем английском спрашивает человек, подойдя ближе и останавливаясь. Он опирается обеими руками на посох, становясь похожим на библейского мудреца.

- Пришел вас изгнать обратно. А то жалуются: одни неприятности, мол.

- Кто жалуется?

- Люди… - неопределенно отвечаю я. От тяжелого рюкзака ломит спину, и я скидываю его на камни. Зачем я его волок? Не пригодится здесь оружие, сразу же ясно было.

- Люди? Да они всегда чем-то недовольны. Это все от несовершенства их и изначального греха.

- Вы богослов?

Мужчина не отвечает. Просто стоит, опершись на посох и внимательно смотрит на меня. Глаза у него змеиные: вертикальные темные зрачки на ярко-зеленой радужке.

- Нет, я – не богослов, - наконец, медленно отвечает он. – Я власть земная. Лицо силы, звон денег и огонь похоти. Каждый во мне находит то, что ему нужно.

- Вот вас-то мне и надо! – с деланной радостью говорю я и улыбаюсь.

Моя улыбка мужчине не нравится, он поднимает посох рукой, как копье, и в меня летит ветвистая синяя молния, с треском жгущая воздух вокруг. Окружающий нас мир с шорохом начинает кружиться, словно мы стоим на неподвижной площадке, а земля, воздух, камни, изгибающийся дворец сделаны из плавящегося пластилина. Небо темнеет и солнце закрывают сгустки чернильных пятен, кляксы вечной тьмы.

- Ты не похож на брата, а жаль, - доносится из вращающейся темноты, но я не обращаю внимания. Занят делом.

- Все братья – разные. Именем Господина нашего… - начинаю я. Хочется вернуться домой и поесть, странные желания в такой момент, но – уж какие есть. – Изначальным Словом, создавшим мир таким, изгоняю тебя обратно. Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri…

Он дико, на пределе слышимости кричит и все-таки дотягивается до меня чем-то материальным. По крайней мере, молнии обычно так по голове не бьют. Нет у них таких подлых свойств.

- Per Christum Dominum nostrum. Amen, - договариваю я почти без сознания, чувствуя, что распадаюсь на тончайшие нити, расслаиваюсь под напором злобы и ненависти, но все еще несу в себе огонь веры и силы.

Жуткий грохот заканчивает картину, потому что я забываюсь в полубреду. То, чем я обладаю, не бессмертие, так что причинить мне вред можно. Вот убить – это у демона, наверное, не получится.


Голова кружится и болит. Один глаз не хочет открываться, вторым я вижу только грязные ботинки рядом со мной на незнакомом полу, низ чьих-то штанин и полы белого халата. Вторая пара ботинок, поменьше размером. Женщина? Голова просто раскалывается, но я вспоминаю, что было до этого. Победил, несомненно, хотя и не уверен в цене.

И кто эти двое?

- Лежите, не дергайтесь! – басит уверенный голос. Очень знакомый голос, надо признать. – Большая потеря крови, травма головы. Больно?

- Да-а… - сиплю я. – Не трогай меня!

- Сейчас пару уколов, будет легче, - голос надо мной словно перемещается с места на место. – Потом, хе-хе… продолжим.

- Не надо уколов… Просто оставь меня в покое.

- Послушаешь его, не будешь колоть, что ли? – удивляется другой голос, женский. Ботинки тоже перемещаются в поле зрения.

- Болевой шок! Сам не понимает, что говорит, доктор Лилит. Вколю, конечно, - в голосе слышна усмешка. Потом еле слышный шепот. – Так надо, малыш. Мне тоже некуда деваться от своей судьбы.

- Не надо… - шепчу я. Мне кажется, я понимаю, к чему идет дело.

Слышно шуршание пластика, короткий хруст ампулы. В руку впивается тонкое жало иголки. Я чувствую укол даже сквозь пульсирующую боль в затылке.

- Ах ты, ч-ч-черт! Уронил, - недовольно бурчит мужской голос.

От руки к плечу ползет холодная волна – отупение и смерть, я уже понимаю это. Ощущаю шестым чувством и третьим глазом, провались они пропадом. Горло перехватывает мягкая петля начинающегося удушья. Анафилактический шок, я даже знаю откуда-то, как на этот раз называется причина моей смерти. Рядом с ботинком падает пустая ампула, и я читаю мелкие буквы, пояском идущие по стеклянной гильзе.

Novocainum. М-да… Это же - новый… Каин?

«А я всегда наношу свой удар внезапно…».

Вот в чем все дело. Братец всегда был хитрее. И который раз добрался до меня – хотя и вот так причудливо, но - добрался. Причинить мне вред несложно самыми обычными средствами, просто не каждому это удастся. Только у брата получается запросто.

Снова умираю.

Не привыкать, конечно, но хотелось бы еще пожи…


© Юрий Жуков

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!