Введение
Сеул, район Хонгдэ, 15 ноября 2026 года, 05:47 утра.Город ещё не проснулся, но уже дышал тяжело, как больной с воспалением легких. Над крышами низких домов весела серая пелена мглы и влажности. Та самая, от которой с утра идет першение в горле, а к вечеру уже оседает черной пылью на подоконниках, оставляя за собой пыльные узоры. Вчера весь вечер шел дождь, стук дождя отбивался глухим звуком об окна и крыши зданий . К утру вчерашний дождь превратился в мерзкую морось, которая не настолько мыла улицы, как размывала грязь по асфальту. Лужи отражали свет с окон здания и вывесок круглосуточных магазинов, создавая иллюзию, что город состоит только из синих и красных оттенков с промежутками желтого тусклого свечения. В этом часе, когда ночь уже отступила, но день еще не обрел сил, чтобы войти во владения, было что-то ненормальное, тревожное чувство, как электрический импульс защитной реакции организма. Атмосфера была как затишье перед обвалом. На четвертом этаже старого здания, фасад которого был скрыт строительными лесами, горел один единственный свет как символ спасения из тьмы. Окно было распахнуто настежь, несмотря на ноябрьский холод и зябкость, из него доносился слабый звук, скрип грифеля по ватману, размеренный, монотонный, почти гипнотический, без каких-либо резких движений, плавные, текучие, будто это не бумага, а что-то гораздо лучше. Чон Мин сидел за деревянным столом, заваленным кучей чертежей, и не двигался уже больше часа. Только его правая рука жила своей жизнью, она вела линию за линией, они были все идеально четкими, перетекая в плавную спираль. Он мог нарисовать идеальную окружность с погрешностью ноль целых и две десятых миллиметра, и делал это не потому, что тренировался, а потому что его тело просто не могло иначе. Кривые линии у него вызывали физическую боль, он не мог себе позволить ошибиться хоть на один миллиметр. На стене напротив стола висела фотография. Большая, в черной рамке, на ней была женщина лет сорока, красивая, с глубокими, но грустными глазами и тонкими пальцами, сжимающими старый потрёпанный блокнот. Эта утончённая женщина была его матерью. Она умерла, когда ему было всего лишь 10 лет. До ухода из жизни она оставила ему записку, которую он хранит до сих пор в внутреннем кармане пиджака. Записка пахла старым ладаном и немного пропахлась запахом Мина. Мир слишком грязный, я не могу в нем дышать, мои шедевры не такие чистые, прости меня, Чон Ми, что оставляю тебя в этой грязи. Мин тогда не понял, не мог понять сложить два плюс два. Он смотрел на ее мертвенно-синие руки, кончики пальцев. Под ногтями были темно-синие пятна, а следы от веревки на шее имели бардовый оттенок. Полоски были похожи на оборванную нить. Чон Мин думал в тот момент лишь об одном (почему она не успела всё убрать?). В доме стоял лёгкий сладковатый запах свежескошенной травы, который, несмотря на свою свежесть, и сладковатый аромат вызывали тошноту. Вокруг царил беспорядок. Зачем она так поступила перед уходом?) В кабинете был полный хаус на полу были разбросаны листы бумаги, разбитая чашка, а на простынях капли крови, которые уже запеклись и впитались в ткань. Рядом лежало небольшое лезвие, похожее на заточку. Чон Мин вспомнил, что у его матери на руке была рана с сухими краями и кровяной сывороткой, как будто рана была полна крови, но это было не так. (Она сначала резала вены, но потом передумала.) Это словно клеймо, которое он носил с детства. С того самого дня Чон Мин начал рисовать, каждый раз вспоминая строки из последнего письма своей матери, чтобы упорядочить мир. Спустя двенадцать лет он продолжил чертить. Но масштаб изменился. Мин отложил карандаш и подошел к открытому окну. Внизу уже появились первые прохожие люди. Женщина с собакой, с чашкой утреннего кофе из ближайшего кафе. Мужчина в дешёвом пальто, немного нервный, он торопился к автобусной остановке, смешно поправляя волосы одной правой рукой. Пара подростков, которые идут и громко смеются над чем-то, уткнувшись в какую-то книгу. Мин смотрел на них и чувствовал то же, что и всегда, отвращение к их неаккуратности. К их шуму спантаности. Они двигались хаотично, как молекулы в мензурке, которую наполнили пропаном и поставили на огонь. Они не знают, куда идут, не думают, что ни оставляют после себя. Он перевел взгляд на автобусную остановку. Там стояла девушка лет пятнадцати, полная, с красным лицом, немного с неряшливой прической. Она громко разговаривала по телефону и размахивала свободной рукой. Её зонт был сломан и висел, будто куча иголок в разном порядке, свисая с руки под углом. Она случайно толкнула локтем пожилого человека, который просто пытался пройти мимо нее, она даже не попыталась извиниться. Мин медленно вдохнул воздух. Его дыхание испарилось облаком пара в холодном воздухе. Он взял со стола небольшую записную книжку, которая была простой по виду в черном кожаном переплете. На первой странице было написано всего три слова (Перечень нарушений гармонии). Открыл новую страницу и вывел аккуратно каллиграфическим почерком. Объект номер один , женщина, красное лицо, черное пальто с катышками на воротнике, неряшливая прическа, сломанный зонт, который напоминает клубок с иголками под 120 градусов. Нарушение агрессия на пожилого человека примерно 79 лет в старой фуфайке. Место перекресток Хонгдэ, автобусная остановка номер три, время 06:41. Он закрыл книжку и убрал ее во внутренний карман. Потом накинул длинное черное пальто как мантию, оно висела на спинке стула. Пальто было дорогим, но сильно поношенным. Чон Мин носил его уже пять лет, потому что верил, что каждая вещь должна служить сколько ей отмерено. Он поправил воротник и проверил, лежит ли его рабочий инструмент в кармане. Не нож, не пистолет, он не опускался до такой приметивной жестокости. Инструмент был сделан на заказ, он был тонким и длинным, медицинская игла с ограничителем, которую он использовал для аккуратного введения транквилизатора. Он ненавидел кровь или крики, ему нужна была чистота. Жертва должна была заснуть спокойно и без лишней паники и проснуться уже в другом месте, где он мог уже с ней (поговорить). Мин надел обувь и аккуратно вышел из квартиры, закрыв ее на все три замка. В подъезде пахло сыростью, пережареным маслом и немного соджи, который въелся в стены, обычный запах для корейских многоэтажек, где живут те, кто экономит на вытяжке и на других вещах. Мин поморщился, но ничего не сказал, просто спокойно вышел из здания. На улице морось усилилась. Он поднял воротник вверх и пошёл к остановке. Его шаги были размеренными и спокойными, почти бесшумными, привычка, которая была выработана годами. Он не цокал каблуками, не шоркал подошвой. Мин словно тень скользил по городу, которую никто не замечал. Мин прошел мимо кафе, у которого еще не горела вывеска. На стекле висела старая деревянная табличка с надписью (Misty Morning, открытие в 08:00). Внутри было темно, но Мин увидел чей-то силуэт, кто-то уже стоял за стойкой, двигаясь между столиками. Он остановился на секунду, чтобы присмотреться в темноту. Мин увидел лишь хрупкий женский силуэт. Девушка поправляла стулья, ставила вазочки с сухоцветами на столы и проверяла наличие всех специй и зубочисток на столиках. Она двигалась медленно, каждое движение было плавным и изящным. Он не мог разглядеть её лица, но заметил, как она остановилась у окна, за которым он стоял, и замерла.На мгновение ему показалось, что она смотрит на него. Прямо сквозь мокрое стекло, которое немного запотело от его дыхания. Но это было невозможно, она просто смотрела на свое отражение и поправляла свои волосы. Мин отвернулся и пошел дальше. Он не хотел отвлекаться от своей работы. Через три минуты он стоял на перекрёстке в тени козырька закрытого магазина, наблюдал за женщиной с красным лицом, тем самым поломанным зонтом. Она все еще была там и кричала в телефон, требуя, чтобы кто-то вернул ей деньги (этот чертов ситральный порошок испортил мне вещи). Ее голос был резким и визгливым, он резал воздух, как пенопласт по школьной доске. Мин смотрел, как она снова толкает старика, это уже второй раз, когда тот пытается сесть на скамейку. Она резко выходит из кафе и сбивает его с ног. Пожилой человек упал на холодный и мокрый асфальт, вся его фуфайка была испачкана в грязи, как и его ноги и руки, капельки воды с грязью попали мужчине на лицо, он выглядел очень уязвимо. Женщина даже не смотрит в его сторону, а просто проходит мимо и продолжает дальше кричать в телефон. Мин сделал шаг вперед и еще один, он приблизился к ней вплотную, она ничего не слышала из-за своего крика, он достал иглу из внутреннего кармана пальто, зажал ее между пальцами, его дыхание было ровным, пульс спокойный. Он почти коснулся иглой ее шеи, когда его взгляд упал на витрину закрытой аптеки напротив, в отражении он увидел мужчину за ними, который смотрел прям на них, взгляд мужчины упал на Мина за долю секунды. И этот мужчина уже достал телефон и набирал номер. Мин замер, сделал шаг назад, как бы случайно задел женщину плечом. (Извините, сказал он тихо, но чтобы она это услышала.) Женщина обернулась и посмотрела на него и визгнула (Ты что, слепой придурок? Не видишь, куда идёшь, лучше тогда совсем из дома не выходить таким людям). Он уже разворачивался уходить, он не бежал, бег это первый признак паники, а паника это ошибка, что может привлечь чье-то внимание. Мин знает каждый закоулок в этом квартале, через три поворота он уже вышел к станции метро, где смещался с толпой людей. Сидя в вагоне, он смотрел на свое отражение в темном стекле дверей. Он выглядел как обычный офисный работник. Никто бы не подумал и даже не заподозрил бы его. Но внутри у него уже закипала холодная ярость. Он убрал иглу обратно в карман и достал оттуда маленькую записную книжку, под первым пунктом он написал второй. Объект номер два мужчина, серый плащ, черные ботинки, на вид средних лет, вмешательство в порядок чистоты. Время встречи 06:54 утра, отложить до устранения помехи. Он закрыл книжку и уставился в одну точку, поезд нырнул в туннель, и на мгновение в темноте вагона остался только равномерный гул колёс. Где-то наверху в районе Хонгдэ в маленьком кафе с деревянной старой потрёпанной табличкой Соён зажгла свет в зале. Она поставила на стол три чашки с кофе и улыбнулась пустому помещению. Улыбка была вымученной, но она привыкла скрывать свои страхи за уютом. Она не знала, тот человек, который стоял некоторое время за стеклом, скоро времени перевернёт её жизнь. Она не имела ни малейшего понятия, что её рисунки уже ищут глазами в полицейских архивах. Она просто налила себе горячую воду с лимоном и включила джаз. Все кафе наполнилось приятной и радостной музыкой. И даже звуки приближающегося дождя казались под эту музыку словно отрывком с какого-нибудь сериала про любовь
