Каждый раз умирает (рассказ)
Когда Декарду было тринадцать лет, Нола Милич, которая впоследствие стала его женой и родила ему двух дочерей, подарила ему цветок арабиса. Декард невозмутимо принял признание смущенно зардевшейся соседской девочки и, поднеся цветок к лицу, почувствовал сладкий медовый аромат. Тогда он печально улыбнулся Ноле и снисходительно поцеловал ее в щеку. Много лет спустя, сидя на электрическом стуле с обритой макушкой и жестко зафиксированными на подлокотниках руками, он внезапно и ярко почувствовал запах арабиса сквозь надетый на голову черный мешок. Перед глазами у него поплыли картины детства, и разум его на несколько секунд наполнился щемящей тоской по безвозвратно ушедшему времени, после уступив место холодной ярости. Перед тем, как палачи протянули под его челюстью кожаный ремешок, Декард дернулся вперед и прокричал:
- Горите в аду, ублюдки! Да здравствует свободный Феррон!
После приведения приговора в исполнение труп Декарда поместили на грубый деревянный стол в той самой комнате, где состоялась казнь. Одетая в траурный плащ Нола мужественно подошла к телу супруга, хотя ноги с трудом слушались ее. Положив ладонь на грудь мертвого супруга, Нола сквозь слезы увидела на его лице то же печальное выражение, что и в тот день, когда он поцеловал ее, сгорающую от стыда девочку, которой очень нравился необычный соседский мальчишка. Но чем дольше вдова вглядывалась в худое, изможденное неделями пыток лицо, тем меньше оно походило на Декарда, и спустя несколько секунд она в ужасе отшатнулась от стола, не в состоянии понять, что за старик лежит перед ней.
- Сволочи, - прошипела она сквозь зубы, обращаясь ни к кому и ко всем на свете.
В следующий и последний раз, когда она видела Декарда, он сидел на веранде их дома в своем любимом кресле-качалке и задумчиво курил толстую сигару, по привычке пуская кольцами дым изо рта. Когда Нола вышла на веранду, Декард повернул голову и, смутно узнав жену сквозь завесу смерти, грустно улыбнулся ей и пожаловался:
- У них не хватило смелости даже просто расстрелять меня.
Нола скорбно кивнула в ответ и вернулась на кухню за стаканом холодного чая для покойника. На улице стояли зной и духота: предвестники скорой грозы. Но когда вдова вернулась на веранду, держа в руках кувшин с напитком и позвякивающими льдинками, Декарда там не было. Кресло-качалка мерно покачивалась на скрипучих дубовых половицах, а недокуренная сигара тлела в пепельнице. Нола тоскливо вздохнула, мутным взором оглядела алый горизонт и вернулась в дом.
Уложив дочерей спать и почитав им на ночь сказку о мореплавателе, покорявшем неизведанные просторы океана, Нола села за давно начатое письмо, закончить которое ей не хватало духу. Письмо было адресовано госпоже Мацуко Китагава, любовнице Декарда во времена его жизни в Токио. Собравшись с мыслями, Нола окунула перо в чернильницу и принялась за подробный рассказ о последних неделях жизни Декарда в родном Ферроне и его благородной, но бессмысленной войне, окончившейся для него камерой смертников. Исписав несколько листов мелким почерком, вдова подняла взгляд на настенные часы, выныривая из пучины воспоминаний о муже, и увидела, что время перевалило за полночь. Высказав пожелание, что письмо застанет госпожу Китагава в добром здравии, Нола запечатала конверт и отправилась в постель.
Ответ из Токио пришел спустя шесть месяцев, но Нола так никогда и не смогла прочитать письмо, написанное на ломаном ферронском диалекте, перемежавшимся причудливыми иероглифами, в тех случаях, когда японка не могла подобрать нужное слово. На следующий день после того, как вдова опустила конверт с токийским адресом в почтовый ящик, к ней в дом без стука вошел дородный человек в коричневом мундире и с угольно черной густой бородой. Металлическим взором окинув гостиную, где Нола подметала пол, военный сделал жест рукой, и в дверь вошли вооруженные винтовками люди. Оперевшись на метлу, вдова хмуро наблюдала за человеком в форме, ожидая объяснений. Судя по погонам, тот был полковником. Заметив ее взгляд, он приблизился к женщине и тихим хриплым голосом сказал:
- Мы получили донос, что вы укрываете государственных преступников.
- Еще бы, - вздохнула Нола, села за стол и устало закрыло лицо руками.
Военные перевернули вверх дном весь дом и подвальное помещение, переоборудованное Декардом в оружейную мастерскую, но никого не нашли. Нисколько не изменившись в лице, полковник подошел к книжной полке и принялся изучать корешки томиков. Через минуту он вынул книгу, озаглавленную «Путь из тьмы», написанную неким Обадом Янковичем и спросил Нолу, кому эта книга принадлежит.
- Все, что находится в этом доме, - даже не взглянув на обложку, ответила женщина, - принадлежало моему мужу, Декарду Маранто, и после его смерти стало принадлежать мне.
- Арестовать, - распорядился полковник и вернул книгу обратно на полку.
Суд приговорил Нолу Маранто к пятнадцати годам лагерей за ведение антиконституционной деятельности и хранение запрещенных печатных материалов. Двух дочерей взял на попечение родной брат Нолы, живущий на севере, вдали от войны. Узнав о том, что ее дети находятся у дяди, и им не грозит опасность преследования со стороны властей Феррона, вдова Декарда уколола себе мизинец крохотной булавкой, спрятанной в заколке для волос, и навсегда заснула в своей камере.
Письмо госпожи Мацуко Китагава было прочитано лишь спустя много лет, когда самой Мацуко уже также не было в живых. Оно долгое время лежало на почтамте невостребованным, затерялось после ковровой бомбардировки Феррона правительственными войсками, при которой погибло более двухсот человек и пострадала центральная часть города, затем отправилось обратно в Японию и, наконец, было доставлено отправителю. Человеком, который прочитал ответ любовницы Декарда его законной жене, был девятнадцатилетний юноша по имени Акито Китагава. Он был сыном госпожи Мацуко и унаследовал после ее смерти серьезное состояние. Акито никогда не видел своего отца и не никак не мог вообразить, что разгадка его происхождения найдется в потрепанном от времени конверте. Вскрыв конверт ножом, юноша увидел латинские буквы, перемежавшиеся иероглифами, написанными рукой матери. Вооружившись пухлым словарем, Акито терпеливо расшифровывал каждое слово, постепенно приоткрывая завесу своей родословной. На последнем листе было написано стихотворение, которое было знакомо ему с малолетства. Оно было выбито на дощечке, висевшей у изголовья кровати его покойной матери. Как говорила ему Мацуко, стихотворение было придумано доблестным человеком, отмеченного печатью смерти с самого рождения:
Птичка певчая
Оживляя сад щебетаньем своим
Каждый раз умирает
Такая же дощечка висела в доме Декарда Маранто в Ферроне над книжной полкой, которую обыскивал полковник в поисках запрещенных книг. Акито слышал о далеком городе Ферроне от матери, рассказывающей сыну о нем так, словно она прожила там всю жизнь. Она живописала узкие улочки, усеянные торговыми палатками, полными чудесных вещей вроде машины, производящей мыльные пузыри, которые не лопаются днями. Или пестрых ковров, сшитых из удивительной ткани, что переливается всеми цветами радуги даже в темноте. Или сладкой разноцветной ваты, которой делают так много, что многие дети с трудом удерживают ее на палочке. Мать рассказывала ему о древних соборах и кампанеллах, возвышавшихся над городскими ратушами, и шедевральных фресках ферронских мастеров прошлого, украшавших своды нефов и хоров. Ее рассказы были настолько живыми и похожими на правду, что однажды Акито спросил, откуда она знает о том, как выглядит место, в котором она никогда не была.
- В городе живет один человек, чьими глазами я могу видеть все, что там происходит, - с улыбкой ответила Мацуко.
Спустя несколько лет мать перестала рассказывать сыну о Ферроне и замкнулась в себе. Она перестала спать по ночам и часами могла сидеть в одном положении, уставившись в стену и шепча что-то на непонятном языке. Мацуко отгородилась от мира, сделалась мрачной и часто плакала, когда думала, что Акито ее не видит. Мальчик был обеспокоен ее душевным состоянием, но потом сообразил: в Ферроне происходит что-то страшное, и его мать видит, что творится на другом конце света. Он не мог взять в толк, что именно так дорого матери в далеком городе, и когда спросил ее об этом, Мацуко лишь смахнула слезу и крепко обняла сына. Однажды, спустя два года после того, как Мацуко закрылась в себе, Акито вернулся домой из школы и застал мать, лежащей ничком на татами и плачущую навзрыд. Испуганно приблизившись к ней и робко погладив ее по спине, Акито спросил:
- Что случилось, мама?
- Я больше не могу видеть, - давясь рыданиями, прошептала Мацуко. - Они надели на его голову мешок.
Акито не понял, о чем говорит его мама, но ее боль и скорбь передались ему, и он сам горько заплакал, не понимая, почему его сердце обливается кровью. В тот же момент в комнате внезапно разлился сладкий медовый аромат, который пропитал все вещи и до сих пор витал в маминой комнате.
Мацуко Китагава умерла через год после того, как из Феррона пришло письмо от Нолы Маранто, где она описывала то, что Мацуко и так знала. Сев за написание ответа, японка почувствовала ту же растерянность и смущение, которое чувствовала жена Декарда, сочиняя письмо. В самом деле, что могут сказать друг другу две женщины, горячо любившие одного мужчину и родившие от него детей? Мацуко понадобилось много времени и душевных сил, чтобы деликатно расписать их с Декардом историю, при этом не задев супружеских чувств законной жены, к которым относилась с глубоким почтением. Высказав пожелание доброго здоровья и даже надежду на возможную встречу, Мацуко запечатала письмо не перечитывая. Она не могла знать, что к тому времени Нола уже совершила самоубийство в своей камере, а маленькие дочери Декарда Маранто оказались на попечении своего дяди, живущего в глухой деревне на севере. Она не могла знать и того, что это письмо распечатает и прочтет ее сын, которому она никогда не рассказывала о родном отце.
Ответ, написанный годы назад, поразил Акито до глубины души. Он знал, что его отец был гайдзином, выходцем из дальних земель, и не только из-за своей необычной внешности, где восточных черт было совсем немного, но также из-за презрительного отношения окружающих к его матери. Изложенная сдержанным языком история любви Декарда Маранто, беглого преступника, и молодой госпожи из знатного токийского рода ранила юношу в самое сердце. Приоткрыв завесу прошлого, он узнал, что является плодом необычного влечения и губительной страсти людей из двух совершенно непохожих миров. Из кое-как переведенных строк он понял, что послание писалось законной жене его отца, и сообразил, что письмо из Феррона должно было остаться где-то в домашних архивах почившей матери. Проведя несколько дней в поисках, Акито было отчаялся найти его и решил, что мать предала бумагу огню, пока не наткнулся на тайник, сделанный в письменном столе в пропахшей цветами комнате. Тайник был надежно замаскирован, и без тщательного обыска обнаружить его было бы невозможно. В нем обнаружились документы с правами на земельную собственность в префектуре Шибуя и пачка писем, перевязанных тесьмой, среди которых юноша нашел то, что искал. Проведя еще несколько дней за нелегким переводом ферронского диалекта на японский язык, Акито в подробностях узнал о последних неделях жизни Декарда Маранто и предшествующих его казни событиях.
Через неделю Акито Китагава, одетый в походную юкату и с большим заплечным мешком за спиной, постучал в дверь к человеку, который открыто его ненавидел: своему деду, Киширо Китагава. Он не простил дочери попрания фамильной чести из-за связи с чужеземцем, и отказывался признавать Акито своим внуком. Имя Китагава для него было навеки запачкано чужой кровью, отчиститься от которой возможно лишь единственным способом – вымарать из их рода позорную примесь. Увидев на пороге своего дома ненавистное напоминание родовой порчи, пожилой Киширо-сан взъерошился, словно кот, и смерил красивого юношу гневным взглядом.
- Я пришел, чтобы попросить у вас ваш самурайский меч, - вежливо, но твердо сказал Акито.
Старик был настолько поражен этой просьбой, что позабыл все ругательные слова, которые хотел сказать внуку. Для Киширо-сана просьба отдать священную реликвию незаконнорожденному бастарду была по ужасу сравнима с землетрясением или десятиметровой волной цунами. Однако он не мог не восхититься наглостью внука и даже пригласил его пройти в дом, чего прежде никогда не случалось. Акито невозмутимо прошел в прихожую, снял обувь и развернул ее носками к выходу. Киширо-сан отметил, что юноша воспитан в соответствии с японскими традициями, и взрезавшие лоб глубокие морщины слегка разгладились. Разлив чай по чашкам, мужчины сели за стол, и старик произнес:
- Меч рода Китагава был выкован в Осаке более трехсот лет назад для моего деда – самурая, сражавшегося бок о бок с Исидой Мицунари, и с тех пор передавался от отца к сыну через все поколения. Лишь прямые продолжатели рода Китагава имели честь владеть и пользоваться этим мечом. Это, возможно, лучший меч во всей Японии, а ты просишь отдать реликвию семьи безродному бастарду, по чистой случайности унаследовавшему мою фамилию.
Акито поклонился в пояс и спокойно ответил:
- Я не сказал отдать, Киширо-сан. Я прошу вас продать мне ваш меч.
И с этими словами юноша положил на стол завещание Мацуко и документы на землю. Ознакомившись с бумагами и удостоверившись в их подлинности, Киширо-сан глубоко задумался и, достав из рукава цветастой хаори бамбуковую трубку, закурил. Внутри у пожилого японца развернулась нешуточная борьба, и продолжалась она до тех пор, пока в трубке не погас табак.
Акито с глубоким поклоном принял невиданной красоты японский меч из рук своего деда и поклялся своей жизнью хранить и оберегать священное оружие рода Китагава. Киширо-сан с хмурой улыбкой наблюдал за тем, как юноша, которому ничего, кроме презрения он никогда не выказывал, кладет меч за пояс, и размышлял о том, что примесь западного мира, ярко выраженная во внешности Акито, не затронула его душу. Эта мысль согрела пожилого Китагаву, и он, в порыве внезапно нахлынувшего на него великодушия, вручил внуку самурайский кинжал, на лезвии которого был выгравирован иероглиф «отвага». Перед тем, как юноша покинул его дом, Киширо-сан спросил, не в силах побороть любопытство:
- Зачем тебе нужен самурайский меч?
- Я отправляюсь на войну отомстить за своего отца, - ответил Акито.
