Andrevv

КИРЗА. Карантин.
“Всё это моя среда, мой теперешний
мир, — думал я, — с которым хочу не хочу, а должен жить…”
Ф. М. Достоевский. “Записки из Мёртвого дома”

В поезде пили всю ночь.
Десять человек москвичей — два плацкартных купе.
На боковых местах с нами ехали две бабки. Морщинистые и улыбчивые. Возвращались домой из Сергиева Посада. Угощали нас яблоками и варёными яйцами. Беспрестанно блюющего Серёгу Цаплина называли “касатиком”. В Нижнем Волочке они вышли, подарив нам три рубля и бумажную иконку. Мы добавили ещё, и Вова Чурюкин отправился к проводнику.

Толстомордый гад заломил за бутылку четвертной.
Матюгаясь, скинулись до сотки, взяли четыре. Всё равно деньгам пропадать.
Закусывали подаренными бабками яблоками. Домашние припасы мы сожрали или обменяли на водку ещё в Москве, на Угрешке.

Пить начали ещё вечером, пряча стаканы от нашего “покупателя” — белобрысого лейтенанта по фамилии Цейс. Цейс был из поволжских немцев, и в военной форме выглядел стопроцентным фрицем. Вэвээсные крылышки на тулье его фуражки напоминали фашистского орла.
Лейтенант дремал в соседнем купе.
К нам он не лез, лишь попросил доехать без приключений. Выпил предложенные сто грамм и ушёл.
Нам он начинал даже нравится.

Вагон – старый, грязный и весь какой-то раздолбаный. Тусклая лампа у туалета.
Я пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь за окном, но сколько ни вглядываюсь – темень одна. Туда, в эту темень, уносится моя прежняя жизнь. Оттуда же, в сполохах встечных поездов, надвигается новая.
Серёжа Патрушев передаёт мне стакан. Сам он не пьёт, домашний совсем паренёк. Уже заскучал по маме и бабушке.
- Тебе хорошо, — говорит мне. – У тебя хоть батя успел на вокзал заскочить, повидаться. Я ведь своим тоже с Угрешки позвонил, и поезда номер, и время сказал. Да не успели они, видать… А хотелось бы – в последний раз повидаться.
Качаю головой:
- На войну что ли собрался?.. На присягу приедут, повидаешься. Последний раз… Скажешь, тоже…

Водка тёплая, прыгает в горле. Закуски совсем не осталось.
Рассвело рано и потянулись за окном серые домики и нескончаемые бетонные заборы.

Зашевелились пассажиры, у туалета – толчея. Заглянул Цейс:
- Все живы? Отлично.

Поезд едва тащится.
Припёрся проводник, начал орать и тыкать пальцем в газету, которой мы прикрыли блевотину Цаплина. Ушлый, гад, такого не проведёшь.
Чурюкин посылает проводника так длинно и далеко, что тот действительно уходит.
Мы смеёмся. Кто-то откупоривает бутылку «Колокольчика» и по очереди мы отхлёбываем из неё, давясь приторно-сладкой дрянью. «Сушняк, бля! Пивка бы…» — произносит каждый из нас ритуальную фразу, передавая бутылку.
Состав лязгает, дёргается, снова лязгает и вдруг замирает.

Приехали.
Ленинград. Питер.

С Московского вокзала лейтенант Цейс отзвонился в часть.
Сонные и похмельные, мы угрюмой толпой спустились по ступенькам станции “Площадь Восстания”.
Озирались в метро, сравнивая с нашим.
Ленинградцы, уткнувшись в газеты и книжки, ехали по своим делам.
Мы ехали на два года.
Охранять их покой и сон.

Бля.

В Девяткино слегка оживились — Серёга Цаплин раздобыл где-то пива. По полбутылки на человека.
Расположившись в конце платформы, жадно заглатывали тёплую горькую влагу. Макс Холодков, здоровенный бугай-борец, учил пить пиво под сигарету “по-пролетарски”. Затяжка-глоток-выдох.
Лейтенант курил в сторонке, делая вид, что не видит.

Лучи июньского солнца гладили наши лохматые пока головы.
Напускная удаль ещё бродила в пьяных мозгах, но уже уползала из сердца. Повисали тяжкие паузы.
Неприятным холодом ныло за грудиной. Было впечатление, что сожрал пачку валидола.

Хорохорился лишь Криницын — коренастый и круглолицый паренёк, чем-то смахивавший на филина.
- Москвичей нигде не любят! — авторитетно заявил Криницын. — Все зачморить их пытаются. Мне пацаны служившие говорили — надо вместе всем держаться. Ну, типа мушкетёров, короче… Кого тронули — не бздеть, всем подниматься! В обиду не давать себя! Как поставишь себя с первого раза, пацаны говорили, так и будешь потом жить…

До Токсово добирались электричкой.
Нервно смеялись, с каждым километром всё меньше и меньше.
Курили в тамбуре до одурения. Пить уже никому не хотелось.

Там, на маленьком пустом вокзальчике, проторчали до вечера, ожидая партию из Клина и Подмосковья.

Не темнело непривычно долго — догорали белые ночи.
Под присмотром унтерштурмфюрера Цейса пили пиво в грязном буфете. Сдували пену на бетонный пол. Курили, как заведённые.
Сгребали последнюю мелочь. Чурюкин набрался наглости и попросил у Цейса червонец.
Тот нахмурился, подумал о чём-то и одолжил двадцатку.
Ближе к темноте к нам присоединились две галдящие оравы — прибыли, наконец, подмосковные и клинчане.
Пьяные в сиську. Некоторые уже бритые под ноль. С наколками на руках. Урки урками.
Два не совсем трезвых старлея пожали руку нашему немцу. �
Урки оказались выпускниками фрязинского профтехучилища. Знали друг друга не первый год. Держались уверенно.
Верховодил ими некто Ситников — лобастый, курносый пацан с фигурой тяжеловеса. В каждой руке он держал по бутылке портвейна, отпивая поочерёдно то из одной, то из другой.

Ожидая автобус из части, мы быстро перезнакомились и скорешились.
Кто-то торопливо допивал водку прямо из горла.
Кто-то тяжко, в надрыв, блевал.
Измученные ожиданием, встретили прибывший наконец автобус радостными воплями.
В видавший виды “пазик” набились под завязку. Сидели друг у друга на коленях.
Лейтёхи ехали спереди. Переговаривались о чём-то с водилой – белобрысым ефрейтором. Тот скалил зубы и стрелял у них сигареты.
По обеим сторонам дороги темнели то ли сосны, то ли ели.
Изредка виднелись убогие домики. Мелькали диковинные названия — Гарболово, Васкелово, Лехтуси…
Карельский перешеек.

Приехали.
Лучами фар автобус упирается в решётчатые ворота со звёздами.
Из двери КПП выныривает чья-то тень.
В автобус втискивается огромный звероподобный солдат со штык-ножом на ремне. Осклабился, покивал молча, вылез и пошёл открывать ворота.
Все как-то приуныли.
Даже Криницын.

Несколько минут нас везут по какой-то тёмной и узкой дороге. Водила резко выворачивает вдруг руль и ударяет по тормозам. Автобус идёт юзом. Мы валимся на пол и друг на друга. Лейтенанты ржут и матерят водилу.
- Дембельский подарок! – кричит ефрейтор и открывает двери. – Добро пожаловать в карантин! Духи, вешайтесь! На выход!

Вот она – казарма. Тёмная, будто нежилая. Лишь где-то наверху слабо освещено несколько окон.
Мы бежим по гулкой лестнице на четвёртый этаж.
Длинное, полутёмное помещение. Пахнет хлоркой, хозяйственным мылом, и ещё чем-то приторным и незнакомым.
Цейс и другие лейтёхи куда-то пропали.
Мы стоим в одну шеренгу, мятые и бледные в свете дежурного освещения. Я и Холодков, как самые рослые, в начале шеренги.
Справа от нас — темнота спального помещения.
Там явно спят какие-то люди. Кто они, интересно…

Сержант — человек-гора. Метра под два ростом. Килограммов за сто весом. Голова — с телевизор “Рекорд”. Листы наших документов почти исчезают в его ладонях.
Сонными глазами он несколько минут рассматривает то нас, то документы.
Наконец, брезгливо кривится, заводит руки за спину и из его рта, словно чугунные шары, выпадают слова:
- Меня. Зовут. Товарищ сержант. Фамилия — Рыцк.
Мы впечатлены.
Сержант Рыцк поворачивает голову в темноту с койками:
- Зуб! Вставай! Духов привезли!
С минуты там что-то возится и скрипит. Затем, растирая лицо руками, выходит тот, кого назвали Зубом.
По шеренге проносится шелест.

Зуб по званию на одну лычку младше Рыцка. И на голову его выше. Носатый и чернявый, Зуб как две капли воды похож на артиста, игравшего Григория Мелихова в “Тихом Доне”. Только в пропорции три к одному.
Мы с Холодковым переглядываемся.
- Если тут все такие… — шепчет Макс, но Рыцк обрывает:
- За пиздёж в строю буду ебать.
Коротко и ясно. С суровой прямотой воина.
- Сумки, рюкзаки оставить на месте. С собой — мыло и бритва.
- А зубную пасту можно? — кажется, Патрушев.
- Можно Машку за ляжку! Мыло и бритва. Что стоим?
Побросали торбы на дощатый пол.

- Зуб, веди их на склад. Потом в баню.
- Нале-во!
- Понеслась манда по кочкам!- скалится кто-то из подмосковных и получает от Зуба увесистую оплеуху.

На складе рыжеусый прапорщик в огромной фуражке тычет пальцем в высокие кучи на полу:
- Тут портки, там кителя! Майки-трусы в углу! Головные уборы и портянки на скамье! За сапогами подходим ко мне, говорим размер, получаем, примеряем, радостно щеримся и отваливаем! Хули их по ночам привозят? — это он обращается уже к Зубу.
Тот пожимает плечами.

- Ни хера себе ты ласты отрастил! — рыжеусый роется в приторно воняющей куче новеньких сапог. — Где я тебе такие найду?!
У Макса Холодкова, несмотря на мощную комплекцию, всего лишь сорок пятый размер ноги. Он уже держит перед собой два кирзача со сплющенными от долгого лежания голенищами.

Я поуже Макса в плечах, но мой размер — сорок восьмой.
- На вот, сорок семь, померяй! — отрывается от кучи вещевик. — Чегой-то он борзый такой? — обращается он к Зубу, видя, как я отрицательно мотаю головой.
Младший сержант Зуб скалит белые зубы:
- Сапоги, как жену, выбирать с умом надо. Тщательно. Жену — по душе, сапоги — по ноге. Абы какие взял — ноги потерял!.. Ваши слова, товарищ прапорщик?
Рыжеусый усмехается. Нагибается к куче.
Связанные за брезентовые ушки парами сапоги перекидываются в дальний угол.
Все ждут.

Наконец нужный размер найден. Все, даже Зуб, с любопытством столпились вокруг и вертят в руках тупоносых, угрожающе огромных монстров.

- Товарищ младший сержант, а у вас какой? — спрашивает кто-то Зуба.
- Сорок шесть, — Зуб цокает языком, разглядывая мои кирзачи. Протягивает мне:
- Зато лыжи не нужны!
Кто-то угодливо смеётся.
“Как я буду в них ходить?!” — я взвешиваю кирзачи в руке.
Вовка Чурюкин забирает один сапог и подносит подошву к лицу.
- Нехуёво таким по еблу получить, — печально делает вывод земляк и возвращает мне обувку.

Со склада, с ворохом одежды в руках, идём вслед за Зубом

Паста из интернетов. В поиске не нашёл.

В том, что полового равноправия не существует, я просто уверен. Нет, конечно, можно жить мечтами и иллюзиями, а можно все же раскрыть пошире глаза и оглянуться по сторонам, дабы понять, что уж чего, а равноправия нам точно не видать.
Взять, к примеру, мужчину. Чем мужчина может шантажировать женщину? Собственно, ничем. Ну, просто вообще ничем. Если честно, мне в голову ничего не приходит. Есть конечно отдельные кретины («если не сделаешь минет — расстанемся», «если не дашь — расстанемся»), но это все же скорее дикость, нежели правило. И воспринимаются подобные вещи как дикость и мужчинами, и женщинами. Больше, вроде бы, мужчине шантажировать нечем.
Но, тем не менее, у женщины есть одна вещь, которой она, с вашего позволения сказать, торгует, причем в открытую и не особо стесняясь. Речь, конечно же, идет о ее вагине, а не о мамином рецепте торта. В общем-то, любой мужчина об этом может написать поэму, да еще и не одну. И я попробую взглянуть на все это с точки зрения равноправия, а не с точки «бабы торгуют п_здой», хотя, оговорюсь, что в эту степь я тоже могу немного залезть.
Давайте подумаем, что дает мужчина женщине, а что дает женщина мужчине. Начнем с мужчины, не по алфавиту, но мне так удобней. Так вот, все мы, опять же, знаем, что мужчина должен с девушкой познакомиться (бабушка же сказала, что первой знакомиться моветон), потом уговорить ее на свидание (у девушки стоит очень сложная задача уговориться на свидание), потом придумать, куда пойти и чем заняться (причем иногда еще и организовать все это дело), потом развлекать ее, потом удерживать, потом укладывать, и так далее. Причем во всем этом девушка участвует пассивно и довольно флегматично позволяет все это с собой делать. Потому что активность проявлять — тоже моветон. Вдруг еще подумает, что она ему симпатизирует, или что-то там еще. Вот она просто и сидит, слушает о том, какая она утонченная, соблазнительная, волшебная, чудесная, ни на кого не похожая и о_уительная.
Если отбросить всю романтическую ересь, получается, что мужик уламывает бабу, чтобы привести ее в какой-нить ресторан пожрать и рассказать ей о том, какая она чудесная. А когда он намекает ей, что он хочет не только рассказать ей о том, какая она клевая и сексуальная, а еще и телесно подкрепить свои предположения, то его тут же называют мужланом, озабоченной свиньей, и просто мудаком. В общем, просто козлом. Вопрос: она что, действительно считает себя такой о_уительной, что все будут хотеть уломать ее послушать о том, какая она клевая и больше ничего? То ли дура, то ли прикидывается.
И ведь мучаются девушки, мучаются вопросами, которые так и пестрят на форумах: «На каком свидании дать?». И не надо говорить, мол, боятся, что сочтут бл_дью, нет, здесь это не прокатит. Бл_дью считают не тогда, когда дала на втором свидании, а тогда, когда дала на втором свидании трем подряд на одной неделе, причем трое были между собой знакомы. Вот тогда бл_дь (и то далеко не для всех, кстати), а все остальное — какие-то странные девичьи выдумки — «а не слишком ли рано?». Так и хочется переформулировать в «А не слишком ли мало он за мной побегал?», ведь не стоит забывать, что мужчина бегает, а она сидит на месте, и гадает на картах, на каком. Ну вот, хоть и не хотел говорить, что бабы торгуют вагиной, а сам к такому выводу пришел — ну что за напасть. Может быть, потому, что так оно и есть? Не знаю, верить не хочется, но реальность, увы, навязывает именно это. Казалось бы, можно сказать, что женщина еще дает заботу, внимание, вкусную еду, уютный быт, и так далее, и тому подобное, но увы, в наше время это не прокатывает. Готовлю я лучше многих своих сверстниц, хотя меня этому никто не учил, А все потому, что у нас на дворе эмансипация, освобождение женщин из шовинистического рабства. Теперь «Я не рабыня, и я не обязана», теперь «Я рождена не для кухни, а для куни», теперь «Я не хочу стоять у плиты». То есть теперь она вольна не выполнять свою часть негласных исторических обязательств, но все еще хочет, чтобы он выполнял свои обязательства: «Ты же мужчина!».
Ну, если мужчина — этот тот, кто выполняет «мужские» обязательства, то тогда женщина — та, кто исполняет женские. И если она «не обязана», то встает резонный вопрос: а _ули она тогда вы_бывается тут? Тогда мужчина тоже ей ничем не обязан, и все, что их связывает — это секс, а если она считает, что за ней все же должны побегать, то большинство мужчин скажет такой барышне «Нах_й — это вооон туда, дорогая» и пойдет искать либо ту, которая может выполнять «женские» обязательства, либо ту, которая не будет набивать своей вагине цену. В общем-то, женщину уже никто не обязывает, но от нее ждут. И если не получают — уходят. И она обижается.
И дело не в шовинизме, и даже не в кобелизме, а в том, что как только женщина отказывается от всего того, что ей «навязывают», она становится, в общем-то, абсолютно бесполезной. Что она может, если она отказывается заботиться, готовить, оберегать — в общем, хранить семейный очаг? Для отношений она чаще всего не делает ничего — у нее всегда «проблемы с фантазией», они любят романтику, но категорически неспособны воссоздавать ту самую романтику, они всегда ждут, что их развлекут (а что, многие девушки самостоятельно устраивали полноценные сюрпризы?). Что еще? Профессия? Ну да, они могут быть реально хорошими специалистами, но с точки зрения полов на это абсолютно пох_й. Еще что-то? Да нет, больше не могу припомнить. Получается, осталась только та самая вертикальная улыбка между ног, и больше ничего полезного, толкового и не осталось. Слишком мало стало тех девушек, которые и готовить умеют, и заботиться, и оберегать, и отношения разнообразить самостоятельно. В общем-то, все то, что обычно мужчина ждет от женщины. Пост, наверное, следует закончить каким-то феерическим высказыванием, но этого я делать не буду, а просто предложу девушкам трезво оценивать себя и свои возможности: задумайтесь, возможно, вы действительно не являете собой ничего более ценного на данный момент, чем ваша вагина, и может быть, пора поработать над собой? Глядишь, и принц себя ждать не заставит. А то принц-то, он же любит все по высшему классу. Золушки только в сказках бывают, да в книжках. Ну, еще иногда во снах или фантазиях подружек. А в жизни они обламываются, и потом страдают от того, что от них хотят только секса — может потому, что брать кроме него больше нечего, и они мало чем отличаются от чехла для члена, хоть и мнят себя принцессами? Женщины у нас, как повелось, любят сетовать на то, что «перевелись-то нынче настоящие мужики» и «никто сегодня не умеет красиво ухаживать». Где и когда лично они видели «настоящих мужиков» и «красивых ухажёров», данные женщины почему-то умалчивают. Т.е. фиг сравнишь — кого они имели ввиду, и чем, собственно, я, к примеру, не настоящий мужик? В том-то и дело, что они сами не видели, но от прабабок и тёток хорошо наслышаны, из любовных романов начитаны и по романтическим комедиям Голливуда насмотрены: настоящий мужчина — это некий собирательный идеал, красавец, богач, Нобелевский лауреат и по совместительству поэт-прозаик.
Однако, по злой иронии нашего мира, женщины так устроены, что редко бывают довольны всем: им вечно чего-то не хватает. Есть 100 пар туфель — надо 200, есть мужчина красавец+богач+спортсмен — а хочу чтоб он и на волынке играл, и польку плясал. Ах не пляшет? вот неудачник! это называется женская ненасытность. А когда вдруг мужчина уходит, то вся эта блажь спадает, и девушка понимает, что это в ней многого не хватало, а не в мужике. Однако часто бывает уже поздно. И льются ручьем слезы. Но всё равно, снова и снова женщины поступают одинаково: они заявляют, что-де ищут того, кто «поймет и примет их такими, какие они есть». Звучит, конечно, красиво, но только вне контекста. По контексту чаще всего выходит, что «такими, какие они есть» равно «с удовлетворением всех их запросов и мечтаний». А почему, собственно? За что? Вот уж действительно — за одни красивые глаза? Такое ощущение, что женщины реально полагают, что мужики должны любить их за просто так. За то, что женщина — это уже сам по себе подарок, счастье и супер какая удача на унылом жизненном пути примитивного дикаря. То есть, утрируя, за то, что у неё имеется вагина, и прочие женские половые признаки. Женщины эту фишку давно просекли и уже давным-давно ею пользуются, что свидетельствует об их коварстве, низменности и ограниченности. У нас в обществе как-то так странно принято женщин возвышать и приписывать им стремление к чувствам, любви, а не к пошлому сексу. Мол, это грубое мужичьё только и думает членом, а не головой. Но на деле — единственная вещь, которой они пользуются для манипулирования мужиками — та же вагина. и всё… ТОЛЬКО ВАГИНА!!! щас ведь женщина и накормить-то мужика толком не могут! Типа, «я рождена не для кухни, а для куни». Но мужики, выставляемые озабоченными маньяками, почему-то не бегают с членами наперевес, а поступают «романтично» и, по крайней мере, оригинально. У них не циклится всё вокруг своих или чужих половых органов как у женщин. Они и в ресторан пригласят, и в кино, и туда и сюда, и сюрпизы и подарки, и цветы… и заметье: не дразнят женщин своими членами (по крайней мере в открытую). И после этого — женщины есть воздушные ангелочки, жаждущие любви, а мужики — примитивные бабуины… где логика? Кто-то может возразить, что-де женщины потому и вынуждены пользоваться такими методами, поскольку мужики на одну вагину и реагируют. Если так, то это ещё одно доказательство рассчётливости и коварства женщин — они манипуляторы. Мужик постарался, развлёк-накормил-выгулял-оплатил-одарил? так уж и быть — получишь доступ к телу. Нет?! пшёл вон, никчёмный холоп!
Я вот по собственному опыту рассуждаю «от противного» — пытаюсь вспомнить, какие действия всех моих девушек можно соразмерить с теми элементами ухаживания, что устраивал я — да и вообще, все мужики на свете? Как наши женщины участвуют в т.н. «построении отношений»? Я не вспомнил НИ-ЧЕ-ГО! Ничего сопоставимого с букетами цветов,