— Вызывали? — крикнул я в приоткрытую дверь.

Тишина в ответ. Я зашёл в прихожую и прислушался. Тишина.

— Вызывали? — снова как можно громче спросил я.

— Да-а...! — донеслось из самой дальней комнаты.

— Ну, слава Богу!

Чем ближе я подходил к комнате, тем сильнее были слышны сухие свистящие хрипы, характерные для бронхолегочной патологии.

Она лежала на кровати с двумя подушками под спиной. Маленькая, сухонькая, бледная, с синюшными губами и огромными глазами, исполненными паники. Нехватка кислорода всегда вызывает панику.

— Здравствуйте! — поздоровался я и сразу же прицепил ей к пальцу пульсоксиметр.

Пульсоксиметр показал сатурацию семьдесят три процента*

— Здрав..., ...ствуйте..., — за два кротких вдоха сказала она.

— ХОБЛ*, астма? — спросил я.

— Всё...

— И ХОБЛ, и астма?

Женщина утвердительно кивнула, потому что разговаривать ей было сложно.

— Не волнуйтесь. Сейчас полечим, а потом поговорим. Хорошо?

— Угу...

Я быстро заправил небулайзер, включил его в розетку и прижал маску ко рту больной.

— Дышите!

— Не могу...

— Как можете дышите! Слышите? Сколько можете вдохнуть, столько и вдыхайте! А я пока за кислородом сбегаю!

— Не надо...

— Надо! — ответил я, выходя из дома. — Я быстро!

*Сатурация — насыщенность крови кислородом. Норма 96-99%.

*ХОБЛ — хроническая обструктивная болезнь лёгких.

— Что там? — спросил водитель, когда увидел, что я вышел без чемодана и небулайзера.

— Кислород нужен. Сатурация низкая, — ответил я, схватив сумку с кислородом.

— Повезём?

— Не знаю! Надо сначала полечить, а там видно будет. Плохо, блин, одному работать!

Больная всё также лежала на кровати.

— Ну что? Полегче? — спросил я и глянул на показания пульсоксиметра.

— Немного, — ответила она сквозь маску.

Пульсоксиметр показывал сатурацию семьдесят восемь, то есть уровень кислорода поднялся на пять процентов. "Это хорошо, значит, лекарство действует, — думал я, распутывая кислородную трубку. — Значит, сейчас я её раздышу"!

— Вот трубочка кислородная, её прямо под маску просовывываем и дышим!

— Мне уже легче, спасибо! — уже без запинки ответила женщина.

— Все равно кислород надо, потому что у вас ткани голодают! А сейчас ещё уколами ваши бронхи расширим, и вообще всё хорошо будет!

Пока больная "раздыхивалась", я набрал в два шприца лекарства.

— Ой, у меня совсем вены плохие..., — запричитала она, увидев шприцы. — Вы не попадёте, наверное...

— А сейчас узнаем, попаду или нет! — бодро ответил я. — Давайте-ка сюда свою руку.

Рука была вся в синяках от прежних инъекций. Вен под этими синяками почти не было видно, да и прощупывались они очень плохо. Но делать-то укол надо, причем именно внутривенно, потому что состояние больной тяжелое, надо, чтоб лекарство подействовало сразу в течение нескольких секунд.

— Попадёте? — спросила больная, видимо, увидев на моём лице разочарование.

— Попаду! На ощупь буду искать!

Под гематомой искать вену практически бесполезно. Во-первых, синюшный цвет кожи не дает разглядеть вену. А во-вторых, излившаяся под кожу кровь и образовавшаяся гематома создает инфильтрирование (уплотнение) подкожно-жировой клетчатки.

Я стал прощупывать кожу вне гематом. По нескольку миллиметров, по полсантиметра и вдруг в одном месте под пальцем я почувствовал небольшой, примерно три на три миллиметра, участок где вена располагалась ближе всего к поверхности кожи. Её не было видно, она не возвышалась над кожей, только чуть-чуть прощупывалась пальцем. Я натянул сильнее перчатку, чтоб улучшить осязание на пальцах и достоверно убедиться, что это действительно вена, а не сухожилие, например, или подкожный жир. Сомнений не оставалось, это была вена. Она находилась чуть ниже локтевого сгиба, ближе к наружному краю предплечья. Сосуды человека выстланы гладкой мускулатурой, а гладкая мускулатура сокращается и расслабляется независимо от нашего сознания. Говоря простым языком, мы не можем сознательно расслабить или напрячь сосуды, потому что они регулируются вегетативной (автономной) нервной системой. Очень часто бывает такое, что при удачном попадании в вену и введении лекарственного препарата, вдруг игла выходит из вены и дальнейшее введение получается под кожу — "ду́ет". Вот как раз сокращением гладкой мускулатуры и объясняется сход вены с иглы. Так что попасть в вену это еще полдела, надо её ещё и удержать.

В моем случае беда была в том, что мне надо было ввести лекарство из второго шприца в эту же иглу, а значит, мне предстоит отсоединить первый шприц, оставив иглу в вене, и быстро вставить второй.

Больная внимательно следила за моими манипуляциями и улыбнулась, увидев, что я что-то нашел.

— Вот сюда когда-нибудь уколы делали? — спросил я, прижав палец к найденной мной вене

— Нет.

— Значит, сейчас сделаем.

— Мне медсестра приходит уколы делать ...

— Т-ш-ш..., — зашипел я, прокалывая кожу иглой. — Не надо под руку говорить!

Больная отвернулась. Игла шприца прошла под кожу и уперлась в стенку сосуда. Сейчас вена, почувствовав укол, может сократиться и исчезнуть в толще подкожно-жировой клетчатки, и найти её будет невозможно. Я задержал дыхание, натянул кожу ниже места инъекции и слегка надавил на шприц, почувствовал некоторое сопротивление прокалываемой стенки сосуда и вдруг почувствовал, как игла как будто провалилась в пустоту. В канюле шприца появилась темная кровь.

— Оп-па! — выдохнув, сказал я. — Попал! Теперь её ещё и удержать надо, чтоб не убежала.

— Попали! — удивилась больная.

— Ага, — ответил я, уже вводя лекарство. — Знаете, какие ощущения возникают от этого укола?

— Конечно, знаю, — ответила она. — Под языком сначала тепло делается, губы немного пощипывает, потом "лёгкие открываются"...

— Сердцебиение учащается, — продолжил я.

— Да-да-да...

— Ну, значит, поехали! Где ж вы такую болячку-то заработали?

— На службе.

— Во как! И где ж вы служили?

— В РВСН

— Ух ты! — удивился я. — Еще и ракеты небось шахтного базирования были?

— Верно. В тургайских степях Казахстана. Заступали мы в шахты на боевые дежурства. Неделю под землёй живёшь, потом неделю на земле. Вот там-то я и простужалась постоянно. А потом, когда Союз стал распадаться, и нас, русских, оттуда погнали, то некогда мне было лечиться, переезжали в Россию. Вот так и появилась эта болячка.

— Мда-а..., — протянул я, переставляя другой шприц. — Как дышится-то?

— Уже хорошо, спасибо!

Я посмотрел на пульсометр. Девяносто три процента.

— Сейчас еще вот это лекарство сделаю, чтоб вас на дольше хватило моего лечения.

— Как вы умудрились найти у меня вену?

— Повезло, — улыбнулся я.

На самом деле, мне действительно повезло. Обычно у таких больных от постоянных внутривенных инъекций вены склерозируются и прячутся.

— А это кто вам уколы делал? — кивнул я на синяки от инъекций.

— Медсестра наша местная.

— А знаете, почему синяки остаются после уколов?

— Почему?

— Потому что ватку плохо прижимаете, сказал я, как раз вводя остатки лекарства. — Вот так надо прижимать и держать не меньше пяти минут! Прижимайте!

Я сильно прижал ватный валик к месту инъекции.

— Да она тоже нормально уколы делает, только дорого...

— В смысле "дорого"? — не понял я.

— Четыреста рублей стоит один укол у нас...

— Подождите-подождите, — возмутился я. — Как это четыреста рублей? Бесплатно же должно быть по назначению врача! Она у вас в амбулатории работает и должна бесплатно уколы делать!

— Она у нас не работает, — сказала больная. — Она просто живет в нашей деревне.

— Так почему из амбулатории медсестра не приходит? — всё ещё не понимал я.

— Так там нет медсестры...

— Так почему эта не устроится?

— Она в городе работает в детском отделении.

— А-а..., наконец-то мне стало ясно. — Но всё равно, четыреста рублей, это очень дорого для деревни, я считаю.

— Ну, как есть...

— А сегодня почему она укол не сделала?

— Сегодня выходной. А она в выходные всегда на смене.

Сатурация кислорода поднялась до девяносто шести. Это очень хороший показатель. За полчаса уровень кислорода поднялся с семидесяти трёх до девяносто шести. Теперь, когда больная могла спокойно разговаривать, я уже более подробно расспросил её о её болезни.

— Как часто приступы бывают?

— Каждый день почти. Иногда через день. Зависит от температуры, влажности, а сейчас ещё и амброзия цветёт.

— Ночью приступы случаются?

— Нет. В основном всегда днём.

Беда была в том, что, учитывая тяжелое течение её неизлечимого заболевания, проведённое мной лечение даст больной лишь короткую передышку в прямом смысле передышку. Ну, может быть, сутки. А завтра она снова вызовет скорую или заплатит медсестре, чтоб снова получить заветную дозу лекарства. Отвезти её в больницу? А что это даст?

— В больницу поедете? — всё же предложил я.

— Нет, — категорически ответила она. — Не поеду. Вы же понимаете, что меня уже не вылечить?

Я кивнул.

— Так какой тогда смысл туда ехать?

— Там уколы бесплатно делают.

— Вот только лишь..., — согласилась она. — Мне за домом следить надо. Сын у меня тоже военный, скоро приехать должен...

— Ясно, — ответил я. — Ну, тогда я поеду?

— Спасибо, доктор! Возьмите! — она протянула мне купюру в пятьсот рублей.

— Не надо, — ответил я. — До свидания!

— Спасибо! — ещё раз сказала она.

Обвешанный сумками с медаппаратурой, я вышел из дома.

— Везём? — спросил водитель.

— Нет. Подлечил немного. Отказалась, — ответил я и взял рацию. — Свободен четвертый!

— Четвертый для вас вызов! — ответила рация.

— И почему это я не удивлен? — проворчал я.

— Гореловка, улица Центральная, дом семь. Мужчина семьдесят шесть, травма грудной клетки.

На месте оказалось, что нас вызвали к тяжелому постынсультному инвалиду с сенсо-моторной афазией (расстройство речи после инсульта).

Когда я вошёл в дом, он сидел в кресле и стонал, скрючившись и скорчившись при этом. Рядом стояли костыли.

— Здравствуйте!

— Ага, — только и произнес он.

— Что случилось?

— Во! — махнул он рукой, указав на тумбочку в прихожей.

— Об тумбочку стукнулись? — предположил я.

— Во! — подняв левую руку, указал он на левый бок, где красовалась приличных размеров гематома.

— У вас расстройство речи?

— Ага.

— Ну, давайте посмотрим, что там у вас с ребрами.

Я стал прощупывать область гематомы, пытаясь определить, сломаны ли ребра? Вообще, с ходу определить, сломано ли ребро, довольно проблематично, поскольку явной деформации грудной клетки не наблюдается, болезненность же при травме грудной клетки безусловно будет ярковыраженной как при переломе, так и при ушибе. Объясняется это тем, что в межрёберных промежутках находятся крупные нервы, а симптом осевой нагрузки*, который используется для первичной диагностики перелома кости, на сломанном ребре не провести ввиду его замкнутости — ребро примыкает к грудине. Вот и остается, что при подозрении на перелом ребра, стопроцентным подтверждением или опровержением является рентгенодиагностика.

Инвалид ойкал и стонал, пока я прощупывал его ребра. Особенно выраженная болезненность была в районе четвертого ребра слева.

Я положил ладонь на область гематомы.

— Вдохните глубоко, но медленно!

Инвалид стал вдыхать, я же через ладонь прислушивался — будет ли характерный щелчок или крепитация (хруст) рёбер, как при переломе? Но он вдохнул, причём очень даже глубоко, потому что грудная клетка его хорошо раздулась, а щелчка или крепитации не последовало.

— Повезло вам, легко отделались.

— Ну?

— Ага. Рёбра целые. Укол обезболивающий сделать?

— Ага!

Я вышел из дома и посмотрел на часы. Для конца смены оставалось двадцать минут.

— Свободен четвёртый!

— Четвертый, вам вызов!

— У меня смена заканчивается, — сказал я в рацию. — Мне завтра на сутки!

Диспетчер после некоторой паузы разрешила возвращаться на подстанцию.

Утром, прийдя на смену, я узнал, что бригады почти не заезжали на подстанцию.

— Хорошо, что сегодня у нас другой диспетчер, — сказал я и стал принимать смену.

_________

Симптом осевой нагрузки:

Источник.

— Угу.

— Почему?

— Да потому что диспетчером заступила Таня!

— И что? — спросил я, хотя уже догадывался, что он имеет ввиду.

— Ты не слышал, какое у нее прозвище?

— Не-а... Какое?

— Убийца фельдшеров!

Сказал он это с каким-то придыханием и нотками животного страха в голосе так, что я невольно рассмеялся.

— Смейся-смейся, — хмуро сказал Коля, — пока есть возможность посмеяться. Скоро стонать будем. Больные, голодные, злые и никому не нужные. С вызова на вызов нас она будет гонять! Причём все вызова будут довольно занимательные! Я тебе ответственно заявляю!

Это я уже позже прочувствовал, что когда Таня заступала в смену в качестве диспетчера, начиналось невообразимо огромное количество вызовов, но впереди у меня были сутки, и мне ещё предстояло поработать с "убийцей фельдшеров".

Поводом к первому вызову была "травма ноги" у женщины семидесяти восьми лет.

— Мальчишки, вы поспешите, пожалуйста, потому что бабушка там в грядках упала и успела только адрес назвать, а потом связь прервалась, и теперь я дозвониться не могу до неё даже, — сказала нам Таня, оформляя вызов.

— Едем! — сказал Коля и шепнул мне: — Я ж говорил... Началось!

Только мы отъехали от подстанции, как услышали, что Таня зовёт нас по рации:

— Третья, ответьте!

— Чо?

— Бабушка перезвонила, уточнила адрес.

— Грядка с помидорами и укропом?

— Дом шестнадцать, квартира восемь. Там общий двор.

— Дом шестнадцать, квартира восемь, — повторил Коля.

К тому моменту, как мы приехали и зашли во двор, бабушка уже выбралась из грядки. Она сидела возле своей квартиры, охала и стонала.

— Проходите, — увидев нас, сказала она.

На земле были видны довольно крупные пятна крови, которые на деле оказались кровавыми следами. Следы тянулись со стороны огорода. В области левой голени бабушки была намотана какая-то тряпка, которая уже довольно сильно пропиталась темной кровью.

— Что случилось?

— Да упала я в грядках, сынки..., — застонала она. — Зацепилась ногой за железяку и упала... Кобылица неуклюжая!

— Ну, что ж вы так про себя? Давайте посмотрим на вашу ранку, — предложил Коля.

— Давайте. Только осторожно, пожалуйста...

В области нижней трети левой голени по наружной поверхности была скальпированная рана почти правильной треугольной формы, со стороной треугольника примерно десять сантиметров. Лоскут кожи был вывернут наизнанку, с поверхности раны наблюдалось слабое кровотечение.

— Ой-ой-ой..., — запричитала бабушка, увидев рану, когда мы аккуратно сняли повязку. — Когда же она заживёт?

— До свадьбы точно заживёт, — сказал я.

— Ой, дай Бог, дай Бог...

Кожа пожилого человека уже не обладает той эластичностью, что присуща молодому организму. Она сухая, морщинистая, истончённая и легко поддаётся травмированию.

— Надо ехать в травмпункт, бабуль. Лоскут, скорее всего, удалять надо...

— Обезболю? — спросил я Колю, уже доставая шприц и анальгетик.

— Конечно, — ответил Коля. — А я пока что рану обработаю и повязку наложу.

Бабушку отвезли в травмпункт. Травматолог, осмотрев рану, согласился с нашим мнением о том, что лоскут кожи не приживётся, а будет только мешать заживлению, поэтому под местной анестезией этот самый лоскут аккуратно срезали ножницами.

— Третья свободна!

— Держите вызов, — ответила Таня по рации, а Коля скорчил лицо и выгнулся так, как будто ему ща шиворот насыпали ведро льда. — Переулок Столярный, дом шесть. Мужчина, пятьдесят семь лет, травма руки.

— Столярный, шесть. Травма руки, — повторил Коля.

Дом, в который мы приехали, был шикарен. Деревянные резные ворота, забор, наличники, дверные ручки — всё было исполнено из массива дерева.

— Красиво..., — сказал я, глядя на забор.

— Я тут уже бывал, — сказал Коля, выпрыгивая из машины и хватая чемодан. Здесь живет первоклассный столяр-мебельщик. У него своя мастерская. В прошлый раз он тоже чем-то руку поранил, уже не помню.

Услышав, что подъехала скорая, из дома выскочила жена больного. Лицо перепуганное, в глазах ужас.

Мы быстрой походкой направились в дом.

— Ой, проходите-проходите скорее, пожалуйста! — суетилась она, хотя с трудом поспевала за нами. — Ему там палец отрезало! Он кровью истекает!

Мы быстро прошмыгнули по двору. Первое, что я увидел в доме, было то, что посреди гостиной стоял диван, расположенный спинкой к нам. Из-за спинки торчала рука с оттянутым первым пальцем (это большой) левой кисти. Половина ногтевой фаланги кости была раздроблена в клочья, и посреди этого кроваво-мясного месива виднелась белая кость. Худой и бледный мужик лежал на диване и с горечью и болью в глазах смотрел в потолок.

— Набирай, — коротко сказал Коля, открыв чемодан.

Это значило, что надо сделать обезболивание, причем внутривенно, потому что при внутримышечном введении анальгетика его действие начнётся только через двадцать-тридцать минут. Кончики пальцев у человека являются органами осязания, поэтому нервные окончания в них очень чувствительные, и когда они травмируются, боль действительно очень интенсивная.

— Как так произошло-то? — спросил Коля, подготавливая перевязочный материал.

— "Циркуляркой" работал..., — пробормотал мужик. — Сам не понял, когда контроль потерял...

— Я твою мастерскую заколочу к чертовой матери! — запричитала жена. — В прошлый раз чуть без руки не остался! Теперь вот палец отрезал!

Мужик нервно сглотнул.

— Тише-тише! — сказал я жене. — Мужику и так плохо, ещё и вы тут кричите. Не надо так! Да и вообще, рана не такая уж и страшная! Кость целая, ноготь новый вырастет. Заживёт!

— Думаете, заживёт? — с надеждой спросила она.

— А куда ж он денется? — ответил я, натягивая жгут на руку больного. — Сейчас укол сделаем, болеть перестанет, потом рану обработаем, повязку наложим, в травмпункт отвезём. Там посмотрят, лечение назначат, а через месяц снова можно будет работать. Кстати, чем занимаетесь-то?

— Да вон, — в сторону прихожей кивнула женщина. — Кухни, столы, стулья, шкафы, заборы, ворота вот такие на заказ делает...

И тут я посмотрел вокруг. Действительно, шикарная резная мебель, статуэтки, балясины на лестнице, были сделаны из массива дерева, обработаны морилкой и покрыты лаком.

— Краси-и-иво, — протянул я. — Выздоравливайте скорей. Я тоже у вас что-нибудь закажу...

Конечно же, ничего бы я у него не заказал, потому что прекрасно понимал, каких примерно денег стоит эта мебель, но счёл необходимым хотя бы морально поддержать мужика в столь трудной ситуации.

Обезболили, перебинтовали, отвезли.

— Снова вы?! — взревел травматолог. — Я только что из перевязочной вышел, где вашу бабушку обрабатывали, а вы уже снова здесь, да еще и не одни!

— Так судьба у нас сложилась, доктор, — сказал я, — что одни мы в травмпункт если и приезжаем, то только чтоб кого-то тяжелого от вас перевезти в областное профильное отделение.

— Ну да..., — согласился он. — Судьба у вас, не позавидуешь... Что привезли?

— Травматическая ампутация части ногтевой фаланги первого пальца левой верхней конечности, — отрапортовал Коля.

— Давайте в перевязочную!

Мы вышли из приёмника.

— Третья, ответьте, — уже шуршала рация в кабине.

— На приёме.

— Для вас вызов.

— Кто бы сомневался, — проворчал Коля.

— Улица 50-летия Победы, дом семь. Острая задержка мочи. Мужчина, семьдесят лет.

Окей, как говорится. Едем на острую задержку мочи. Без проблем.

На вызове дед в такой неимоверной деменции, что забыл, как и зачем оно вообще надо мочиться. Дед худой, мочевой пузырь торчит над лоном, как женская матка на двадцати четырёх неделях беременности.

— Что ж вы в туалет-то пописить не сходите?

— А? Так это... Так я... Не хочу...

— Понятно.

— Да он не соображает совсем, — проворчала его бабушка. — Уже второй день лежит, в туалет не ходит.

— Выведешь? — спросил меня Коля.

Я кивнул.

— Бабуль, принесите банку трёхлитровую, пожалуйста?

Деду установил мочевой катетер Фолея.

Только-только моча пошла в трехлитровку, у Коли зазвонил телефон.

— Ты представляешь, — сказал он, глядя в экран телефона, — она звонит.

— Таня?

— Ну! Алло?

Коля прослушал, что сказала ему диспетчер, сделал злое лицо и молча положил трубку.

— Что? — спросил я.

— За тобой машина сейчас подъедет...

— Не понял?

— Нас раскидывают по разным бригадам, потому что вызовов очень много. Выделили ещё одну машину, водителя выдернули с выходного за двойную оплату... Теперь мы с тобой каждый в монорыло.

Через пару минут за окном крякнула сирена.

— Вот и машина подъехала. Тебе, кстати, уже вызов в посёлок. Там психбольная, вроде бы.

— Тьфу! — тихо ругнулся я, всё ещё удерживая катетер под жучание мочи в банке.

— А я говорил, что она убийца фельдшеров.

— Что мне с психбольной делать? — спросил я. — Тут же психбригады нету.

— Если есть показания, то увезешь её в психбольницу.

— Ладно, разберусь, — ответил я. — Держи катетер, я пошёл.

— Давай.

Меня отправили в поселок Разрухино, который находился за тридцать восемь километров от города. На месте уже стоял автомобиль полиции, несколько полицейских, пара соседок и сын самой больной. Сыну было лет тридцать пять на вид, и был он изрядно поддатым.

— Зда-арова! — чуть покачиваясь, он замахнулся пятернёй для рукопожатия так, как будто мы с ним были давно-давно знакомы, хотя я видел его впервые в жизни.

—О-о-о! Привет! — подыграл я и, крепко схватив его кисть, стал трясти её так, что у мужика аж голова затряслась, и изображение его лица стало смазанным.

— Что? — спросил я у полицейских, продолжая вытрясывать из мужика всю дурь. — Где больная?

— Она там, в доме.

Дом, в который нас вызвали, представлял из себя настолько жуткое зрелище, что мне так тоскливо стало на душе тогда. Стены из осыпавшегося шлакоблока, фасады крыши из прогнивших досок, прибитая вместо стёкол грязная фанера и полиэтиленовая плёнка на окнах лишь добавляли грусти. Глядя на всё это, я решил, что увезу отсюда больную во что бы то не стало.

— Вы зайдёте или нам её вывести? — спросили соседки.

— Да она сама выйдет! — пьяно промычал сынок больной, всё еще болтая головой после моей встряски.

— Давайте, я зайду.

— Док, лучше не надо, — предупредил полицейский. — Там жесть...

— Вот именно поэтому мне надо зайти. Я же должен оценить санитарное состояние помещения, в котором находится больная? — сказал я и направился в дом.

Честное слово, что куры, которых я держу у себя в сарае, находятся в гораздо лучших условиях, чем те, что предстали предо мной в том доме. Досок на полу не было. Была просто утоптанная земля местами с проросшии сорняком и мышиными норами. Сложенная из обломков кирпича печь была вся в трещинах и, видимо, не просто дымила через них, но и пропускала пламя, потому что копоть вокруг щелей была характерной для пламени. Всюду были разбросаны какие-то тряпки, мешки, провода, мятая металлическая посуда, бутылки и прочая утварь. На покосившемся столе огарки свечей. Стояла неимоверная вонь чего-то горелого и прокисшего с запахом фекалий и мочи вперемешку.

— Где больная? — снова спросил я.

— Вон она, — соседка махнула рукой в темный угол, — со вчерашнего утра там стоит.

Я присмотрелся. В углу стояла маленького роста женщина с всклоченными и грязными волосами, неопрятная, в рваной ситцевой сорочке. Синяки и мелкие ссадины на руках и ногах, грязь под нестриженными ногтями. Лицо её было каким-то инертным, пустым, безразличным. Честное слово, если б мне не сказали, что она там стоит, то я б её не заметил, потому что её внешний вид очень даже соответствовал окружающей среде. Я подошел к женщине.

— Здравствуйте! Как вас зовут?

— Лена Табакова я Лена Табакова..., — дважды и быстро, как скороговорку, повторила она.

— Хорошо! Что у вас болит?

— Сердце.

— Сердце?

— Да, сердце.

— А где болит? Можете показать?

Женщина замолчала и отвернулась

— У нее на все вопросы о здоровье всегда один ответ, что сердце болит..., — сказала соседка. — Она раньше нормальная была, а как пить бросила, так и с ума сошла... И в психушке она постоянно лежит. У неё сын был еще один. Погиб несколько лет назад, потом муж следом помер, вот она и стала пить с горя...

— Рыжик!!! — вдруг выкрикнула женщина и посмотрела на всех нас

Глаза её лихорадочно заблестели, во взгляде появилось какое-то необузданное радостное буйство.

— Рыжик! Рыжик! Рыжик! — повторяла она и хлопала в ладоши.

— Рыжик, Лена. Рыжик..., — утвердительно сказала соседка.

Я вопросительно посмотрел на неё.

— Это как раз тот сын, который погиб. Она его так называла. Она до сих пор думает, что он живой, но где-то спрятался...

— Боже ты мой, — пробормотал я и стиснул зубы. — Боже мой. За что такие страдания?

Я подошел к женщине и взял её за руку.

— Присядьте, надо давление измерить.

— Отвезёте меня к Рыжику? — спросила она.

— Отвезу обязательно, — ответил я. — Только надо сначала осмотреть вас.

Как ни странно, но в доме нашлась и выписка из психбольницы, и все необходимые для госпитализации документы.

Женщину с полицейским конвоем отвезли в психбольницу. В приемном покое произвели взвешивание. Масса её тела была тридцать шесть килограммов.

"Здесь она хотя бы под присмотром будет, — говорил себе я, когда вышел из приёмника. — Кормить будут, мыть, ногти стричь... Ой, не дай Бог никому такого...".

Источник.

Вопрос здесь не в моде и не в трендах, а в том, как складывается клиническая картина у конкретного человека.

Когда человек проходит два, три, а иногда и четыре курса эрадикации хеликобактера, получает облегчение, которое держится какое-то время, а потом симптомы возвращаются, вполне логично задуматься, не упускаем ли мы что-то ещё, даже если формально всё было сделано по протоколу.

Если гастрит при этом сопровождается нестабильным стулом, горечью во рту, признаками билиарного застоя, кожными реакциями и усталостью, которую сложно объяснить анализами, то постепенно возникает ощущение, что есть какой-то хронический раздражитель, который поддерживает воспаление и не даёт процессу закончиться.

И вот здесь слово "паразиты" вызывает больше эмоций, чем слово "инфекция", хотя по сути речь идёт о биологическом факторе, который живёт в организме и влияет на него так же, как любая другая хроническая инфекция.

Я не утверждаю, что у каждого гастрит обязательно связан с паразитами, и не предлагаю всем срочно начинать какие-то "чистки", потому что это было бы слишком упрощённо. Я также не отрицаю хеликобактер и не считаю, что его не существует.

Но когда я вижу людей, у которых гастрит лечат годами, а при более внимательном разборе оказывается, что в билиарной системе есть хронический очаг, который долгое время не учитывался, я не могу это игнорировать.

Если этот очаг паразитарный, то воспаление будет сохраняться независимо от того, сколько раз мы подавляли кислотность или проходили курс антибиотиков, потому что источник раздражения остаётся на месте. Мыши плакали, кололись, но продолжали есть кактус.

Иногда ощущение такое, что раздражает не само слово, а то, что оно не вписывается в привычную схему.

Гастрит - желудок - хеликобактер.
Хеликобактер - значит стандартная схема в духе клинических рекомендаций. Шаг влево-шаг вправо - расстрел.

Когда эта схема не даёт устойчивого результата, проще сказать, что "ну бывает" или что дело в психосоматике и отправить за рецептурным препаратом (кстати, а почему на них увеличивается спрос?), чем допустить, что картина может быть шире и сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Поэтому мне правда интересно спросить, сколько людей живёт в этом повторяющемся сценарии.

Кто лечил хеликобактер больше одного раза и так и не получил стабильного результата? Кому говорили, что "анализы в норме, просто хроническое/возрастное/генетика", хотя симптомы продолжали беспокоить? У кого на фоне проблем с ЖКТ появились кожные реакции или непереносимость еды, которые никто толком не смог объяснить?

Я не пытаюсь спорить ради спора, мне важно понять, сколько людей продолжают ходить по кругу, пока слово "паразиты" остаётся триггером, а хроническое воспаление тем временем никуда не исчезает.

В прошлом посте многие спрашивали, где можно подробнее почитать о методах. Информация о клинике «Целибро» есть на сайте, ссылку добавил в профиль.

А тем, кому интересно читать не только разборы, но и более живой формат с обычной жизнью и котами(двумя), - всё это есть в телеграме. Здесь стараюсь писать по делу.

Рассчитываю на помощь, чтоб понять, где это можно сделать вообще.

В стационаре московкого областного онкодиспансера (МООД) требуют справку, где получить её не говорят кроме "ну все делают". Я босюь, мне так в операции откажут.

Далее. Вечером я получаю СМС что она переведена в реанимацию хирургического отделения больницы "в тяжёлом состоянии". Сказать что у меня был шок - это ничего не сказать(. На следующий день, в воскресенье, 21 февраля, я с женой мчусь в больницу, для её посещения (с 14 - до 15 по информации от регистратуры). Врач соизволил прийти после 14-40, сообщил что "у неё почечно-печёночная недостаточность", "поражение почек и печени" и вообще "всё очень сложно". Но "мы проводим необходимое лечение после которого переведём ей в обычную палату хирургии". На мой вопрос - а делали ли ей рентген на предмет предполагаемых переломов рёбер - мне было заявлено - "конечно и это тоже".
Мы с женой поднялись в палату реанимации. Я, в первый момент маму даже не узнал - так сильно опухло лицо. Но она была в сознании и очень хотела покинуть эту больницу. Я списал это её желание на некий старческий каприз - о боже, как я ошибся! Никогда себе этого не прощу. Поговорил ещё раз с врачом, взял прямой телефон хирургической реанимации, пожелал мамочке скорейшего, лечиться, держаться, и пообещал придти позже.
Каждый день, (23-24) я звонил в реанимацию, и каждый день меня уверяли что лечение идёт и скоро её переведут в общую хирургию. Я планировал приехать к ней в субботу 28 февраля, когда я не работаю (я удалённый сисадмин, хоть и инвалид). Но ночью, 25 февраля, в 3 часа, мне позвонили и сообщили что она умерла.

Так пусть будут вечно прокляты те, кто считают себя врачами, те, кто не разобравшись досконально УБИЛИ моего близкого, ЗАЛЕЧИВ её вместо необходимой помощи.
Моя доля вины (не увёз её из этой больницы, хотя полагаю мне бы и не позволили) останется навсегда со мной.
Меня сейчас переполняет чувство вины и гнева. И понятно, что сделать для восстановления справедливости ничего нельзя - это система где никогда не добъёшься результата - только сплошные отписки.

Необходимая ремарка. Я не считаю что это дело в нашей стране - я патриот. Такое - не зависит от географии и полит. строя. Это - халатность и непрофессионализм непосредственных "винтиков" - в моём случае врачей хирургической реанимации 12-й больницы им. Буянова г. Москвы. Моя беда, что я на них понадеялся и доверил им самое дорогое - жизнь моей мамочки.