Когда слышишь – «хирург», то, наверняка представляешь себе довольно крупного мужчину в белом халате, выше среднего роста, собранного, способного мгновенно принимать решения и сохранять хладнокровие. И, вряд ли, можно представить хрупкую женщину, ростом чуть больше полутора метров... А если ещё и в почтенном возрасте...

Именно такой и была Алла Ильинична Левушкина. Хирург с почти 70-летним стажем, выполнившая более 10 тысяч операций.

Алла Лёвушкина родилась 5 мая 1927 года в Рязани. В юности она была очень романтичной: мечтала стать геологом, любила ходить в походы, путешествовать, открывать новые места. Но всё изменилось после прочтения книги Викентия Вересаева «Записки врача».

Путь в медицину не был лёгким. После школы Алла поехала поступать в Москву, но с первого раза её не приняли. Наверное, для многих это стало бы поводом сдаться. Только не для неё. Алла прописалась у подруги в Москве и со второй попытки всё же стала студенткой 2-го медицинского института.

Вот что вспоминает Левушкина о своих первых студенческих годах:

Голодали мы, вот и все. Студентам выдавали талоны на питание, но какое там питание, суп – одна вода. Зато раз в месяц учащимся мединститута полагалась бутылка спирта, и с этим спиртом все бежали на базар, на пол-литра можно было выменять буханку хлеба.

Особенно важным этапом в студенческие годы стало то, что Алле довелось ассистировать Борису Петровскому – крупному хирургу, позже ставшему министром здравоохранения СССР. Он не просто показывал технику, а ещё и учил отношению к профессии. Этот опыт стал для Лёвушкиной фундаментом, на котором впоследствии выстроилась вся её собственная хирургическая практика.

Проктология и санитарная авиация

После окончания вуза Алла Ильинична вернулась в Рязань. Там она стала одним из первых специалистов по проктологии. В советские времена эта область медицины считалась, мягко сказать, не самой престижной. Но именно здесь Левушкина проявила себя как врач, который не боится трудностей. Она относилась к пациентам с тем самым человеческим вниманием, которое порой лечит не хуже лекарств.

Параллельно почти 30 лет она работала в санитарной авиации. Это была работа на пределе: вылеты в отдалённые районы, где не всегда есть нормальные условия, свет, стерильность. Бывали случаи, когда приходилось делать буквально невозможное.

Было дело, даже в сарае грудную клетку зашивала: самострел в легкое, все вывалилось, транспортировать больного было невозможно. Ничего, выжил. А однажды нас в селе встречали волки – пилот не хотел приземляться, боялся: «Сожрут ведь вас, доктор!» А я кричу: «Садись! Давай попробуем!»

Буду рад видеть вас на своем канале в МАХ!

Коллеги вспоминали, что Алла Ильинична никогда не говорила «не могу». Если человек нуждался в помощи, она делала всё возможное, чтобы её оказать. И не считала это подвигом, ведь для неё это было просто работой.

Просто надо работать. Топать, несмотря на то, что ноги болят, что руки болят, делать и делать, потому что много обязанностей. А обязанности бывают оттого, что много любимых: много любимых кошек, больной любимый племянник — и всем хочется сделать что-то приятное. А больных тоже ведь любишь. Они обращаются, хочешь, чтобы поправились.

10 тысяч операций и твёрдая рука в 90 лет

За свою карьеру Алла Левушкина провела более 10 тысяч операций. Это не просто цифра, ведь за каждой операцией стоит человек со своими страхами и надеждами, а также, врач, который берёт на себя ответственность.

Даже в 89 лет она могла выполнять по несколько операций в день. Приходила рано, проверяла пациентов, спокойно обсуждала с ними планы и так же спокойно шла в операционную.

Контраст между её хрупкой внешностью и невероятной внутренней дисциплиной был поразительным. Маленькая, собранная, без лишних слов... При этом она всегда оставалась предельно человечной, и людям рядом с ней становилось спокойнее..

Последний раз Алла Ильинична проводила операцию за несколько месяцев до своего 91-го дня рождения. Завершила свою профессиональную деятельность в 2018 году и, к сожалению, ушла из жизни в 2020-м. Почти 70 лет она посвятила хирургии, что является не просто профессиональным стажем, а целой эпохой, прожитой в белом халате.

Я верующий человек и знаю, что наша жизнь не кончается, а просто один этап переходит в другой. Вера помогает во всем, и в работе тоже. Помолишься за больного, когда тяжело — вдруг делается лучше. Конечно, нельзя на Бога обижаться: Бог-то Бог, но сам будь не плох. Но сам делай, а к Богу всегда обращайся. Я ни одну операцию не делаю, чтобы в душе не вспомнить о Боге.

Настоящий герой России – Алла Ильинична Лёвушкина

Алла Ильинична была хирургом от Бога, её руки действительно были золотыми. И пациенты узнавали её на улицах, подходили к ней, обнимали и благодарили, за то что живы... "Я никогда не сдаюсь, беру даже неоперабельных больных. А вдруг?"

«Герой» – это как раз про таких людей. Про тех, кто живёт своим делом и чьи дела сродни подвигам. Про тех, кто спасает жизни там, где другие отступают. Про тех, кто ежедневно и кропотливо заботится о других, не требуя ничего взамен.

Буду рад видеть вас на своем канале в МАХ. Там я публикую материалы, которых нет на других площадках.

Тут надо пояснить. Больница была огромная. Натуральный медицинский город-государство: несколько десятков корпусов, парки, фонтаны, дорожки, деревья и прочая красивая поебень, созданная для того, чтобы грустный пациент мог любоваться природой и быстрее выздоравливать духовно.

Мы ждали внутреннюю скорую - специальную машину, которая возила таких счастливчиков, как я, из одного отделения в другое.

Наконец приехала. Погрузились. Едем.

- А куда едем?

- В стационар.

Вот это уже были хорошие новости. На улице начинало вечереть, а я за этот день вымотался так, будто лично разгружал угольный состав, параллельно участвуя в чемпионате мира по переломам.

Но где-то там, на уровне последних двух живых нейронов, мозг продолжал настойчиво пиликать:

"Эй, есть ещё одна проблема. Эй. ЭЙ, БЛЯДЬ!"

Я долго не мог понять, чего ему надо. А потом меня озарило. Отдельная палата.

Вот сейчас самое время решать вопрос с отдельной палатой. Потому что мы, конечно, люди крепкие. Мы застали кассетные магнитофоны, дисковые телефоны, интернет по карточкам и наизусть знаем звук подключения модема к сети, но вот гадить под себя в компании ещё пяти взрослых мужиков лично мне почему-то совершенно не хотелось. Да, вот такая вот внезапная аристократическая прихоть. О чём я немедленно и сообщил медицинскому персоналу.

Они посмотрели на меня с философским спокойствием людей, которые за смену слышат просьбы и поинтереснее.

- С врачом договаривайся.

- Понял вас, уважаемые.

Выгрузили меня в другом корпусе. Снова покатили по коридорам.

Здесь потолки были выше, а лампы попадались реже. К этому моменту я уже начинал неплохо разбираться в архитектуре больницы исключительно по потолочным плитам. Ещё день-два - и мог бы проводить экскурсии:

- Обратите внимание, господа, слева характерная трещина в штукатурке. Это означает, что мы приближаемся к травматологии. А вот эта лампа моргает с частотой три раза в секунду - значит, рентген уже где-то рядом.

И всё это время я бубнил тем, кто меня катил:

- Мне нужна отдельная палата. Только не вздумайте тащить меня в общую. Я протестую. Морально. Духовно. Физически пока не могу.

Наконец каталка остановилась.

- Сейчас сестру-хозяйку позовём.

Минут через пять приходит женщина, и я торжественно сообщаю ей своё последнее желание.

И тут выясняется, что я зря готовился к переговорам уровня Ялтинской конференции.

Оказывается, пока меня весь день катали по травматологии, делали рентгены и использовали в качестве учебного пособия на тему "как сверлить человека", моё начальство уже каким-то чудесным образом успело решить все организационные вопросы. Так что о моём прибытии в стационаре уже знали и даже подготовились. Разве что красную дорожку не расстелили.

Правда, одноместных палат у них не было.

Только двухместные.

- Двухместная?

- Да.

- Беру. Показывайте апартаменты.

Завезли.

Моим будущим побратимом оказался дедушка лет восьмидесяти шести.

Дед решил на старости лет покорить потолок: полез на стремянку вкручивать лампочку, навернулся и получил очень серьёзный перелом ноги. А в восемьдесят шесть кости, как вы понимаете, уже не то чтобы отличаются заводской прочностью. Ему предстояла операция с установкой какого-то металлического диска или пластины. В общем, лежали мы с ним, как два киборга разных поколений.

Меня положили слева, почти вплотную к стене. Предложили ужин.

Я посмотрел на них как на людей, которые немного не уловили текущую проблематику.

- А есть что-нибудь въебать? Потому что, кажется, утренний морфий уже официально завершил рабочую смену.

Предложили трамадол. Вот это уже был разговор двух взрослых людей. Я одобрительно крякнул, и мне вкололи дозу в левую ногу.

Кстати, именно левая нога на ближайшие месяцы превратится в официальный полигон фармакологической промышленности, а заодно станет моей запасной жопой. Колоть туда будут всё подряд.

А потом пришли двое ребят с ящиком инструментов. Я сразу мысленно окрестил их братьями Марио. Потому что выглядели они как люди, которые сейчас будут чинить либо водопровод, либо меня.

И началась сборка металлоконструкции на тех самых спицах, которые уже торчали из ноги. Они бодро работали гаечными ключами, что-то прикручивали, вставляли шпильки с резьбой в неведомую мне серповидную металлическую хуёвину и затягивали всё гайками с таким энтузиазмом, будто собирали кровать на заказ. Я лежал и наблюдал за сборкой собственного организма примерно с тем же пониманием происходящего, с каким кот смотрит на ремонт стиральной машины.

Потом мою ногу положили на конструкцию, напоминающую гладильную доску для очень маленьких людей. Я назвал её этажеркой.

Почему этажеркой?

Да хуй знает. Вот так назвал и всё тут. С этого момента пусть будет этажерка.

И вот когда я уже начал думать, что самое интересное закончилось, Братья Марио к этой конструкции подвешивают груз.

Двенадцать килограммов.

Мозг моментально произвёл бухгалтерский аудит: "Две пятилитровые баклажки с водой плюс двухлитровая бутылка Coca-Cola сверху. Пиздец сходится."

И всю эту композицию цепляют к моей ноге. Груз натянул ногу и у меня из глаз посыпались искры.

На секунду я был уверен, что пятка сейчас скажет:

"Ребята, ну вас всех нахуй" и покинет организм отдельно от меня.

Спросить, ебанутые ли они или нет, я не успел, потому что пришел мой лечащий врач. Посмотрел на меня. На железо. На груз.

- Ну как самочувствие?

- Заебись. Всё просто охуенно. Только боль почему-то не в курсе, что меня уже обезболили.

Он невозмутимо кивнул и сказал:

- Лежать тебе минимум месяц на вытяжке, а то и больше.

А затем позвал медсестру.

Я мысленно взвыл.

Пришла медсестра.

Спрашивает:

- Когда тебе трамадол последний раз кололи?

- Минут тридцать назад.

- И что, не помогает?

- Ну как сказать. Я по-прежнему нахожусь в тесном контакте с болью. А после того как вы мне к ноге подвесили противовес от шлагбаума - контакт стал особенно близким.

Она оглянулась. Проверила, ушёл ли врач.

И тихонько говорит:

- А давай в вену въебем?

От такого ахуенно-неожиданного предложения я слегка напрягся.

- А я после этого медицинского эксперимента не отъеду в загробный мир?

Она улыбается:

- Не должен. Я когда практиканткой была, сама так пробовала.

Замечательная рекомендация. Просто пиздец какая обнадёживающая. Но хуже, как мне казалось, уже быть не могло.

Это, кстати, одна из самых опасных мыслей, которые вообще способен породить человеческий мозг.

Катетер всё ещё болтался у меня в левой руке, о существовании которого за целый день все почему-то дружно забыли.

Ну мы и засандалили трамадол прямо туда.

И тут выяснилось, что хуже всё-таки бывает.

Руку мгновенно пронзило жгучей болью.

Такое ощущение, будто семь белоснежных гномиков внезапно решили разбить лагерь прямо у меня под кожей и развели там костёр.

- ЕБАТЬ КАК ЩИПЛЕТ!

- Не может быть такого. Давай посмотрим.

Посмотрели. Оказывается, пока меня весь день возили взад-назад, я левой рукой активно и бодро двигал, и катетер внутри постепенно превратил мою вену в дуршлаг, который можно было смело выдавать борцам с 5G вместо шапочек из фольги.

Говоря простым языком - катетер прошил вену насквозь. И весь препарат, вместо того чтобы отправиться по кровотоку в светлое будущее, аккуратно выгрузился мне под кожу.

На следующий день моя единственная более-менее рабочая рука стала синей практически целиком.

Причём синяк получился красивый, надо признать. Прям произведение искусства. От центра чёрной дыры расходились в разные стороны синие и фиолетовые прожилки, узоры, вязи и паутинки.

Но это я уже забегаю вперёд. Наконец все начали расходиться.

Осталась только жена. Она категорически не хотела уходить. Сидела рядом, переживала.

А мой мозг к этому моменту уже показывал:

Заряд батареи: 1%.

Включён режим энергосбережения.

Отключены фоновые процессы.

Некоторые функции могут быть недоступны. Например, личность.

Я собрал остатки себя в кучку и максимально уверенно сказал ей, что всё будет хорошо. Надеюсь, получилось убедительно.

Она наконец ушла. Я закрыл глаза, и впервые за весь этот бесконечный день вокруг стало тихо.

Никто меня не сверлил. Не крутил. Не катал. Не спрашивал, где болит.

И не произносил слово "ой".

Первый день моего знакомства с больницей наконец закончился.