Часть вторая.
Выпив, Айя слегка поморщилась от вкуса рома, сразу же закусив двумя ломтиками сладкого апельсина. Обжигающая жидкость, пройдя по пищеводу, приятно согревала изнутри.
— Ммм… Чудесное послевкусие, — протянула она, блаженно улыбаясь.
— Апельсин отлично дополняет вкус рома, — скромно улыбнувшись, ответил он, смотря на Айю.
Внимательно осматривая кабинет, Айя спросила, указав на висящую картину:
— Почему ты заменил ту славную картину, которая висела здесь почти два месяца? Ведь ты сам написал её. В итоге получился, весьма, яркий образ и интересная композиция, наполненная смыслом.
— Да. И она получилось… живой, — опустив взгляд, тихо ответил он.
В его голове всплыл образ картины, которая оживала, напоминая зацикленный отрезок из фильма, стоило лишь неотрывно посмотреть на неё какое-то время. Красивая огнекрылая дева вылетала из перины облаков, выхватывая за руку, на мгновение показавшуюся из непроглядной тьмы, человека с множеством чёрных пятен на теле, неохотно пропадающих от света и тепла, исходящих от неё.
— Почему? Потому что – время прошло. Но она рядом. В коридоре, почти у самого входа. Время покажет, куда лучше её повесить в конечном итоге. Что скажешь насчёт новой?
— Завораживающая. Притягивает своей кажущейся простотой. Но не лишенная смысла. В твоём вкусе. Мне нравится.
На стене висело небольшого размера полотно, на котором был запечатлён падающий бокал и вино, изящно разливающееся в воздухе, крупные капли которого застыли в воздухе.
— Айя, чем, по-твоему, является доверие для нас, людей? — после нескольких минут молчания, откинувшись в кресле, задумчиво спросил он, уставившись в потолок.
— Основа всего. Никакие взаимоотношения не продлятся долго без доверия. Если вообще возникнут. Без него они распадутся, словно карточный домик. Наличие доверия трактуется инстинктом самосохранения, столь сильно развитым у вас.
— Хм. Однако хуже, чем отсутствие, может быть потеря этого доверия к человеку. Особенно, если он входил в самый ближний круг общения.
— И в этой картине ты увидел подходящий скрытый смысл?
— Именно. — Он соединил ладони вместе, положив на них подбородок. — Эта картина, Айя, прекрасно иллюстрирует хрупкость доверия. Ведь оно как бокал с крайне редким и прекрасным на вкус вином. Причем, бокал наполняется не сразу. А постепенно, изо дня в день. С момента встречи. Но может наступить момент, когда человек одним своим действием, одним своим словом, грубо и резко смахнёт этот бокал со стола отношений. Обреченный разбиться навсегда, он стремительно падает вниз. И каждый такой разбитый бокал, – Леон иронично усмехнулся, – своими осколками вонзается в твоё сердце. В твою душу. А содержимое, ранее столь прекрасное, словно катализатор, вместе с вонзившимися осколками, начнёт отравлять тебя изнутри. Губить всё светлое в тебе… — После этих слов Леон молча обновил содержимое рюмок и резко осушил стопку, закусывая горьким шоколадом. Его лицо затянула маска полного безразличия.
— Почему ты носишь обиду с собой? Зачем?
— Наверно, потому что по-другому плохо получается. Большинство по-другому не умеют. Сама посуди – большинство мужчин, в виду воспитания, жизненных обстоятельств, вынуждены таскать в себе весь этот чан бурлящих эмоций. Кто-то топит это в алкоголе, кто-то заваливает себя работой, кто-то ищет утешения в других. Может, поэтому мы живем меньше женщин.
Барабаня указательным пальцем по подлокотнику, со временем замедляя темп, ухмыльнувшись, он продолжил:
— Люди любят жалеть себя. Жаловаться другим на несправедливость жизни. Обижаться на людей, обстоятельства. Лелея собственную боль и обиды. Мы – всего лишь люди. А люди слабы. Плохое, конечно, оправдание. Но у каждого из нас есть выбор – смириться или бороться.
После недолгой паузы, собираясь с мыслями, Леон продолжил:
— Тебя обидели, и ты либо держишь всё в себе, либо жаждешь выговориться ближним. Но, к сожалению, человек, таким образом, остаётся в этой ситуации. И… ничего не меняет. Ведь зачем? Ты – смакуешь ситуацию. Упиваешься эмоциями. Окружение чаще всего жалеет – "Да-да. Он такой плохой. И вообще мудак. Как он мог? А Она такая сука. Редкая сволочь. А Ты – молодец, всё правильно сделал." В психологии есть термин – "Закрыть гештальт". То есть закрыть тему и больше к ней не возвращаться. Да вот только люди забывают сделать это. А вот почему?
— Надежда. Вера. Что со временем человек изменится, всё наладится. Страх. Что если они сожгут все мосты, потеряют нечто важное для себя. Но это всё лишь иллюзии. Люди крайне редко меняются.
— Это чудо, если человек реально изменится «ради Вас». Переступив через своё Эго, но чаще всего – ни черта! Но на "сцену" может выйти другое, не менее разрушительное, чувство. Точнее, оно выбежит, "погулять".
— Злость? – слегка приподняв брови, спросила Айя.
— Да. — Обновив содержимое стопок, он поднял тост. — За тебя, моя дорогая!
— За тебя, мой философ!
Закусив, Леон продолжил:
— Только злостью, этим скованным Красноглазым Цербером, и кипящим недовольством надо уметь пользоваться, чтобы излечиться – "закрыть гештальт", а не наломать дров.
Стопки обновили содержимое. Звук чокнувшегося стекла. Двое горячо выдохнули. (Прим. автора — Редактор пожелал оставить эти три предложения в исходном виде.)
— И я о ситуациях, когда, во-первых, она уместна, и, во-вторых, твои чувства реально задеты. К тому моменту Цербер уже готов, только ослабь цепь. Покажи свои чувства, эмоции. И к своему удивлению получишь другой результат, ведь человек, привыкший к тому, что "ты мухи не обидишь", скорее всего, растеряется. В других ситуациях приемлемы более "мягкие", словесные подходы. Обида же – это стагнация. Болото, в котором ты тонешь, но не замечаешь этого из-за ложных чувств. Как видишь – свой гештальт я не закрыл, ведь мы сейчас обсуждаем эту тему, — усмехнувшись, ответил Леон. – Поэтому последняя картина не завершена. А первая висит в коридоре.
Айя внимательно смотрела на него, смакуя горький шолокад. Молчаливо перекусив долькой апельсина, он продолжил:
— Люди чаще всего показывают своё истинное отношение к тебе когда охвачены сильными эмоциями. Например, гневе. Однако, одни, даже под их влиянием, думают, и не посмеют намеренно задеть тебя, не сделают "случайной" жертвой. Другие – напротив. Это говорит о многом. Нет смысла ждать от человека того, что ему не свойственно. Хотя бы потому, что он такой. Его таким воспитали. Создали. А чтобы человек изменился, ему требуется поистине сильная мотивация, которая не угаснет спустя день, неделю и даже месяц. Люди – странные. Редко дорожат ценными вещами и людьми, присутствующих в их жизни. Хотя… кто я такой, чтобы судить кого-то.
Закрыв глаза, он хрустнув зубами, в сердцах ударяя по подлокотнику. Айя, не произнося ни слова, сняла очки, положив их на стол. Закрыв глаза, она нежно взяла Леона за руку. Вздрогнув, словно он удара током, по её коже побежали мурашки. Айя начала часто и отрывисто дышать, ощущая всю полноту эмоций, которые испытывал он.
— Прости меня, — шепотом выдавила из себя Айя, скользя пальцами по его предплечью, резко обхватив его.
— Стой! — Поздно воскликну он, осознав её намерения. — Остано… вись…
Леон ощутил, как по его телу пронеслась жгучая, постепенно нарастающая боль, концентрирующаяся в груди. Сжав кулаки так, что побелели костяшки, и напрягая мышцы, его затрясло. Раздался протяжный рык, полный гнева, боли.
Рука Айи на мгновение изменилась – черты обострились, появились когти, а вены светились, словно по ним растекалась лава.
Как только Айя отпустила его руку, всё быстро прекратилось. Она сидела с закрытыми глазами. Её слегка трясло. Дабы унять дрожь, она начала медленно и глубоко дышать. Время словно замедлилось. Наступила давящая тишина. Будто так было нужно, чтобы прошло время.
На третий выдох Айя медленно открыла глаза, нежно проведя пальцами по руке Леона, забирая остатки эмоций и, будто, лишний раз извиняясь. Её губы были напряжены, глаза светились от кипящих эмоций, а по щекам медленно скалывалась одинокая слеза.
— Когда высыхают слёзы – рождается монстр. Но даже истинные монстры могут плакать… — прошептала она, снимая кончиками пальцев слёзы и пробуя их на вкус. Налив полню рюмку, разом осушив её, Айя звонко цокнула.
— Я ей башку оторву! — прокричала она на весь кабинет, ударив кулаком по столу. От удара осталась сильная вмятина и пошли трещины. — Не-е-ет… — на её лице расплылась злобная, пугающая ухмылка. Глаза перестали быть человеческими: зрачок стал вертикальным и узким, как у змеи, а глаза окрасились в красно-малиновый цвет. Тряхнув головой, Айя пришла в норму.
— Но сначала нужно подлечить тебя. — приглушенно произнесла она.
На его рубашке стали проступать частые алые линии, которые становились всё шире. Стали отчётливо проглядываться шрамы и редкие отметины зубов, светясь, как горящие угли. Несколько самых больших медленно пульсировали. С каждым импульсом они становились всё ярче, и всё больше проступала тёмно-красная, вязкая кровь… Посмотрев на себя, он хмыкнул, будто для него это не новость.
— Такова цена. За глупость. За опыт. За чрезмерное, слепое упрямство. За наивную веру, что люди меняются. Я тебя не виню, что ты сделала по-своему - всё увидела, ощутила. На твоем месте я бы сделал точно так же.
— Ты ведь учишься скрывать от меня глубинные чувства и мысли. Но, пока, не достаточно хорошо научился. Я не могу сидеть, сложа руки, ощущая рвущиеся из тебя наружу эмоции. Так что снимай рубашку и садись на край стола, — произнесла Айя тоном, наполненным заботой, но ощущаемым как приказ.
— El comandante… — улыбаясь, хмыкнул он в ответ.
Леон снял уже изрядно покрасневшую и мокрую рубашку. Айя узрела множество ран, среди которых были и крупные. Одни из них медленно кровоточила, другие почти затянулись сами. В центре груди торчала пара вытянутых тёмно-красных осколков. И один, самый крупный, шип, словно изо льда, вонзился в область сердца.
— Все из них необходимо достать, — без особой радости заключила Айя, закончив бегло осматривать весь масштаб бедствия.
— Я сам… Дай лишь инструмент, — голосом, полным решимости, ответил он.
"Ох… Самостоятельный ты мой. Это, конечно, хорошо. Но извлекать их – безумно больно", – подумала Айя в ответ на такое смелое заявление.
Она коротко кивнула и щёлкнула пальцами. Раздался хлопок. На столе появилось несколько чаш с мутноватой жидкостью, несколько пачек ткани, бинтов, и блестящий металлический поднос, на котором лежал ряд инструментов, среди которых были щипцы разных форм и размеров.
— Чего желаете? Подлечиться! Чтобы раз и готово. Ваше желание исполнено!
— Ох, шутник…— усмехнувшись, ответила она, закатывая глаза, перебирая пальцами, словно пианист, в поисках подходящего инструмента.
Протянув емуполную стопку текилы, с закреплённой на краешке долькой лайма, и небольшие щипцы, Айя молча уставилась на него взглядом, горящим от нетерпения. По одному её взгляду, без лишних слов, Леон всё понял.
— Шустрая ты. Сегодня снова меня опережаешь.
— Как и всегда. Просто не всегда показываю это, дорогой мой. Я думала, ты уже привык. Пей, — настойчиво закончила она. Слегка чокнувшись, они оба выпили и закусили, поморщившись от кислинки лайма.
Поудобней взяв щипцы и крепко обхватив первый осколок, Леон стал медленно доставать его, стиснув зубы. Крикнув на усилии, одним резким движением Леон вырвал из себя первый осколок, похожий на наконечник стрелы. Из образовавшейся раны стала медленно стекать карминовая струйка, сотрясаемая биением сердца.
Айя сразу же бросила осколок в чашу, закладывая смоченный кусок ткани в рану. Кровь начала быстро свертываться, а рана постепенно затягиваться.
— Готов? — В ответ он коротко кивнул. Следующий осколок был крупнее и по форме походил на наконечник копья, с зазубренными краями.
— И последний. Зараза, — выругалась Айя. — Он хрупкий. Надо вдоём.
— Он будто начал врастать, неотвратимо приближаясь к сердцу, попутно замораживая прилегающие ткани. Больно? — высказав предположение, спросила Айя, легонько оттянув край раны.
— Нет.
— Тогда начнём.
Спустя какое-то время последний осколок был извлечён, по форме походивший на вытянутый шип, с заострённым концом.
— Почему он не окровавлен, как предыдущие два? — озадаченно спросил Леон.
— Сейчас увидишь, — сказала Айя и опустила чистый, на первый взгляд, осколок в подготовленную для него большую чашу, наполненной прозрачной жидкостью. Опустившись на дно, осколок начал медленно пульсировать. С каждым импульсом жидкость становилась всё более красной.
— Он питался кровью, за счёт чего рос. Стремясь пронзить сердце, в конечном итоге, став им – Сердцем изо Льда. Хм… эта рана так просто и быстро не заживёт, — констатировала Айя, хорошо перебинтовывая рану, предварительно заложив побольше смоченной ткани.
— Остались мелочи, — выдохнула она, подходя к ещё одному шкафчику и тихо ругаясь про себя, пыталась найти в нём что-то. Спустя несколько секунд, обернувшись, Айя воскликнула. — Нашла! Порой шкафчики в твоём кабинете хуже женской сумочки.В её руке был тюбик в широкую сине-зелёную полоску, без каких-либо обозначений. Открыв его, в воздухе начал витать запах лаванды.
— Она остановит кровь и ускорит заживление ран, — сказала Айя, протерев все оставшиеся мелкие раны, осторожно нанося и втирая мазь, стараясь не задевать неповреждённые участки кожи. Леон слегка вздрогнул – к местам, куда была нанесена мазь, словно приложили кусок льда. — Ещё и обезболит, — с опережением ответила Айя, видя в глазах Леона нарастающее любопытство.
Закончив накладывать повязку на последнюю рану, после долгого молчания, Айя спросила:
— Почему ты столько вытерпел? Ради чего?
— Любил. Думал, что люблю. Был счастлив. Был глуп, слеп и глух, — словно перебирая вещи в старом ящике, произнёс Леон. — Почти ослеп от света человека, появившегося неожиданно в моей жизни. Ставшего die Sonne, Солнцем, разогнавшем сгустившиеся тучи. Но, в конечном итоге… Alles nur Luge. Всё оказалось ложью. Иллюзией. Полагаю, ты в любом случае сделаешь то, что задумала?
— И-ме-н-но, — протянула Айя.
Грустная маска опустилась на её прекрасный лик, едва взгляд упал на часы, которые Леон носил на левой руке, циферблатом на внутренней стороне запястья.
— К сожалению, осталось мало времени, — тоскливо скаазала Айя.
— Ничего страшного, если чуть задержусь… — взглянув на часы, с легкой улыбкой подметил тот. Его часы шли в обратный ход, и через пятнадцать минут покажут ровно шесть часов.
— Хм… зачем тебе так рано?
— Эксперимент. Надеюсь, выльется в полезную привычку. Да и по мелочи надо дела переделать, — промолвил Леон, притянув её к себе и положив голову ей на плечо. — А шрамы останутся…
— Да. Останутся в качестве напоминания, — после этих слов Айя сильнее стиснула его в своих объятиях. Он ответил тем же. Наступило молчание.
- Если хочешь, я попробую свести их все…
- Шрамы украшают – улыбнувшись, он нежно поцеловав её в плечо, от чего Айя слегка покраснела. Её глаза вновь разгорелись и стали слегка пульсировать, словно медленно бьющееся сердце.
— Спасибо, дорогая моя. За всё. Я рад, что ты сегодня пришла – с заботой и благодарностью в голосе, ответил он.
— И я очень рада, — ласково проведя тыльной стороной ладони по его лицу и нежно сжимая его руку, ответила Айя.
— Учитель и ученик, ученик и учитель.
— Я тебя понял. Любой опыт – бесценен, — оба, в унисон проговорив последнюю фразу, засмеялись. — Краткость — сестра таланта, — оба в унисон засмеялись.
Медленно и неохотно отстранившись от него, отойдя на шаг назад, Айя приняла свой истинный облик.
Перед Леоном предстала отлично сложенная, красивая девушка, с большими глазами, цвета насыщенного янтаря; пухлыми губами, серебряного цвета; каскадом спадающими пепельно-белыми волосами, со светло-розовыми кончиками; изящно загнутыми назад рожками и острыми, втягивающими когтями; хвостом, заканчивающимся плотным пучком волос, и небольшими перепончатыми крыльями; с парой странных, геометрических татуировок на плече и спине.
Одетая во всё тёмно-красного цвета: топ, состоящих из нескольких широких полос ткани, перекрывающих грудь крестом, соединенных вместе металлическим кольцом чуть выше центра груди; юбку в пол с высоким разрезом по середине бедра; митенками из мягкой ткани, закрывающими всё предплечье. Каждый элемент одежды украшали мелкие и дивные аксессуары.
Направившись к двери, Айя задумчиво наклонила голову. Хмыкнув, она щелкнула пальцами. Над дверью появилась табличка, с высеченной золотыми буквами фразой – "Omnia fluunt, omnia mutantur" – "Всё течет, всё меняется."
— Думаю, хорошо подходит. Я тебя провожу сегодня, — добавила она, протягивая руку Леону в качестве приглашения.
Вместе выйдя из кабинета, Леон, по привычке, закрыл за собой дверь на ключ. Айя молча взяла его за руку, мысленно сказав: "Закрой глаза и не отпускай руку". Едва закрыв глаза, Леон почувствовал, что пол провалился под ногами, возникло чувство невесомости. Холод.
— Мы на месте. Открывай глаза.
Перед ним раскинулось огромное заснеженное поле. Лишь где-то вдалеке виднелся лес. С серого неба медленно спускались большие и маленькие снежные хлопья. Леон жадно втянул свежий, бодрящий морозный воздух. Затем, словно дракон, выдохнул большое облака пара.
— Красиво, не правда ли?
— Очень. Здесь сказочно красиво. И… спокойно. Словно, всё замерло.
В ответ Айя растянуто угукнула.
— Где же мы?
— Ммм… Думаю, ты сам догадаешься. Взгляни туда! — Айя указала вдаль позади него.
Вдалеке от их, словно в центре поля, росли высаженные широким кругом ели и пихты. В центре круга, слегка возвышаясь, рос огромный дуб, чья раскидистая зелёная крона, не смотря на царящую вокруг зиму, словно навес, закрывала от снега землю под ней. На лице Леона застыло удивление.
— Вот тебе и задачка на ближайшее время, если будет сосем скучно. Но это лишь бонус. Я хочу, чтобы ты ощутил царящее здесь спокойствие и забрал его часть с собой. Хранил его. Учился правильно использовать. Не расстраивайся из-за случившегося. Ведь omnia transeunt et id quoque etiam transeat. (Всё проходит, пройдет и это).
— Хорошо. Спасибо тебе…
— Тебе пора, — сказала Айя, беря его за руки. — Возвращайся домой.
Леон представил водную гладь озера, отражающую, словно зеркало, большую белоснежную Луну. Он неторопливо шёл по лунной дорожке, пока водная гладь под ним не треснула. Тело полностью погрузилось в холодную воду. Не было мысль о том, что он тонет. Мыслей вообще не было. Чистый разум. Полный покой и умиротворение…
"И зима пройдёт. Сойдут снега. Огонь растопит лёд. Придёт, так тобой желанная, весна. Раны затянутся. И это поле вновь заколосится… " — словно пророчество, сама того не замечая, проговорила Айя. Тело Леона стал быстро рассыпаться на мелкие снежинки, подхватываемые и уносимые ветром.
— Когда-нибудь ты сюда вернёшься…
На опустевшее, заснеженное поле, всё так же медленно кружась, падал снег…
©Alex Peroff
Группа ВКонтакте.
