Казалось, совсем недавно на черном поле неба зажглись малюсенькие космические светлячки, и пшеничные океаны, и березовые рощи погрузились в необыкновенное ночное спокойствие. Но вот уже настало время третьей перекличке горластых кочетов, и некогда умиротворенная тишиной деревня стала оправляться от глубокого сна.

Кошка, лениво потягиваясь на скамейке, всем своим существом показывала презрение к занимающейся заре. Вытягивая вперед пушистые лапки и задирая хвост, изрядно потрепанный в драках, настороженно слушала она каждый звук, доносящийся из избы. Вот хозяйка опять бранит ее за опрокинутую баночку с молоком; хлопнула дверь – значит, кормилица пошла за березовыми дровами, чтобы истопить печь и потом на раскаленных искрящихся углях долго томить в чугунке под тяжелой крышкой наваристые щи или испечь на поду ароматные калачи и пышный хлеб …вдруг острый слух кошки уловил заветный звук – хозяйка брякнула ведром, не раздумывая, легко соскочила пушистая со скамейки и юркнула под деревянные ворота.

Солнце, сантиметр за сантиметром, с каждой минутой все больше отвоевывало у серых перистых облаков – слуг ночи персиковый небосклон, посылая свои лучи в самые потаенные места, где еще могла скрыться темнота.

Один такой теплый посланник заскочил в открытую форточку Люськиной комнаты и начал тихо скользить по пестрому покрывалу, преодолевая все складки и изгоняя последнюю тень из этого мира. Наконец он заметил спящую девочку и с быстротой, свойственной только ему, перескочил на черные, словно смоль, волосы Люси. Лучик играл с ними и светил так, что черные пряди переливались медью, охрой и золотом. Он прыгал с локона на локон, и, не удержавшись, упал прямо на лицо девочки, заставив ее зажмуриться. Люська, приоткрыв большие карие глаза, точно кошка, стала прислушиваться к звукам, проникающим вместе со свежим утренним воздухом в открытое окно. Пение птиц, разговор соседок, лай собак, шелест тополя, мычание коров, визг свиней, щебетание цыплят и крики гусей сливались воедино и представляли собой такую привычную мелодию деревенского утра. Малышка приподнялась, потерла глаза, и, прогнув спину и вытянув ручонки в разные стороны, глубоко вдохнула доносящийся аромат свежескошенной травы и парного молока. Её тонкие ножки опустились на сухой деревянный пол, с неохотой она натянула на себя три раза перешивавшееся голубое платьице, сунула ноги в белые сандалики без ремешков и, стряхнув, наконец, со своего сознания остатки сна, словно молния бросилась к выходу.

Люська настежь распахнула дверь избы, спустилась с лестницы, перепрыгнув две ступени, и побежала к темно-коричневой местами оранжевой из-за ржавчины бочке с водой. На палке, торчащей из старой телеги без колеса, раскачиваясь, сидела сорока. На траве то там, то тут поблескивали стеклянные шарики росы.

Черные волосы малышки, немного спутанные, колыхались от порывов летнего ветерка. Девочка зачерпнула в ладошки холодную воду и наспех ополоснула личико. И без того блестящие глаза стали сверкать тысячью огоньков, а на щечках заиграл веселый румянец. Посмотрев на кошку, умывающую свои лапки и мордочку, Люся схватила со скамейки чуть погнувшуюся жестяную кружку и вприпрыжку двинулась ко двору, откуда доносился звонкий стук струй молока о дно подойника. Она с осторожностью, на какую только могла быть способна, открыла двери и медленно, чтобы не напугать корову зашла во двор.

Люсина мама, будто и не заметила вошедшую дочку. Она сосредоточенно смотрела на свои руки, которые двигались с завидной быстротой, изредка, поправляя платок. Корова спокойно жевала жвачку, и ее бока медленно подымались и опускались от глубоких вдохов. В воздухе танцевала пыль. Молоко в ведре густо пенилось, и с каждым разом звук молочных струек был глуше, а на плотном слое пены от этих струек оставались дырочки. Люся стояла завороженная, она боялась пропустить хоть одно движение своей матери, словно волшебное действо, колдовство происходило на ее глазах.

- Люська,- с теплыми нотками в голосе произнесла мама девочки.

Девчонка, теребя край платьишка и озираясь на корову, медленно шаг за шагом подходила к матери. Она протянула ей кружку и неуверенно встала за ее спиной.

- Хочешь попробовать?- с любопытством сказала мама и погладила Люсю по голове.

Люся встала справа от своей родительницы и потянула руку к вымени коровы. Она обхватила упругий сосок пальчиками и слегка надавила.

- Не бойся, дуреха! Тяни теперь вниз.

Люся последовала совету и потянула пальцы вниз по соску. Слабенькая струйка теплого молока звонко ударилась о кружку. Малышка, было, взялась за дело снова, но корова начала резко махать хвостом из стороны в сторону, прогоняя назойливых мошек. Люська испугалась и отпрыгнула назад.

- Тихо, тихо, Марта. Люся, иди сюда.

- Не,- замотала головой девочка.

Не сказав больше ни слова, быстрыми движениями мама наполнила кружку молоком и подала ее дочке.

Не высокого роста женщина с чуть заметными морщинками около больших черных глаз вытерла сухим лоскутом ткани вымя Марты, и, погладив ей шею, чуть слышно сказала: «Спасибо». Волосы матери выбивались из под белого платка, они были точно такие же, как и у Люськи, черные, густые и немного волнистые, с одним только различием – их уже тронула седина.

Курицы важно расхаживали по двору и выискивали зернышки и семечки, некоторые из них садились на золу, находившуюся в желтом тазике с побитой эмалью, и начинали крылами грести эту золу под себя, поднимая тучу пыли в воздух.

Люська вышла со двора вслед за матерью. В ее ручонках все еще была кружка полная молока. Она растягивала удовольствие, медленно втягивая в себя шапку белоснежной пены. Каждое утро она повторяла один и тот же ритуал: выпивала кружку парного молока за оградой, сидя на скамейке. Вот и теперь, не изменяя своим традициям, толкнув ножкой дверь, боком вышла на улицу. На скамейке, как всегда, поджав под себя лапки, нежилась под солнышком рыжая кошка с белыми ушами. Усатая сонно взглянула на Люську и от сладкого удовольствия снова закрыла глаза. По длинной пыльной дороге пастух гнал стадо коров, при этом громко перекрикивая лай собак:

- Хозяйки, выгоняйте коров! Быстрее, я ждать не буду!

Люське нравилось наблюдать за этим, а особенно тогда, когда какая-нибудь проспавшая соседка, подгоняя корову, бежит за стадом и кричит вслед удаляющемуся пастуху.

Так же Люсе нравилось, как молоко в кружке согревало ее руки. Она вновь поднесла его к алым губам, и, сложив их трубочкой, потянула молоко со звуком. В эти моменты ей казалось, что нет ничего лучше парного молока…парного молока и свежего домашнего хлеба. В ее голове сразу возникал образ русской печи и большого противня, на котором расстрагивались будущие буханки хлеба с поджаристой хрустящей корочкой и сладким вкусным ароматом. Чувство радости, которое она не могла объяснить, захватывало ее в эти моменты, и, расправившись с молоком за три глотка, Люська со слезами на глазах смотрела на небо, хватала в охапку и кружку и кошку и бежала в дом, хотя весь мир и так был ее домом.

Всем бабушкам посвящается…

В праздники хочется писать только о хорошем и добром… А реальная жизнь преподносит новости одна страшней другой — грабежи, насилие, убийства, войны… Но я все же попробую внести в эти реалии искорку любви — вечной и такой земной, какой она и должна быть всегда.

***

Мои обе бабушки жили в одном селе. Жили мирно, в молодости даже были закадычными подругами. Наверно именно поэтому решили и породниться — младшую дочь бабушки Тани сосватали за старшего сына бабушки Анисии. Молодые были только «за».

Мирно жили мои бабулечки между собой и после свадьбы моих родителей (как вы уже догадались — это были именно они).

Их мир перешел в обоюдный террор любовью, когда на свет появились мы, их внуки. И даже не в момент нашего появления на свет, а тогда, когда нас привозили «на деревню бабушкам» на всё лето.

Мы их звали Бабанися и Бабтаня, за глаза, конечно. Чтобы как-то отличать в разговоре одну от другой. А в глаза — бабушка, бабуля, бабулечка и ба-а-аб, если та куда-то девалась. ))

Хорошо помню старенькую папину «Победу», проседающую в колее под тяжестью многочисленных мешков, мешочков, коробок, чемоданов и просто узлов, кучно загруженных внутрь машины. А на мешках едем мы — пятеро городских сорванцов. Двое — мои двоюродные брат с сестрой, дети младшего брата отца. А трое — ваша покорная слуга и мои младшие брат с сестрой. В этой веселой куче я была самой старшей по возрасту.

Весь этот детский колхоз всегда привозил-отвозил мой отец — потому, что у него была машина. Невиданная роскошь по тем временам! «Роскошь» на самом деле была списанным хламом в гараже, где батя работал шофером. Он ее выкупил за копейки, отремонтировал, покрасил и, вообще, как говорила наша мама, вбухал в нее целое каракулевое манто.

Нам это было пофиг, нам главное — мы едем в деревню!

В мешках лежит съестное — рис, пшено, перловка, горох, вермишель, а если повезло — то еще и гречка. Обязательно большой мешок сахара и два бидона с солью — для будущих варений и солений. В отдельной коробке, чтоб не поломались, едут макароны.

В непромакаемом мешке, туго перевязанном бечевкой, лежит «гостинец» бабушкам — 20 пачек чая и килограммов 6 — 8 «подушечек в какаве». Впрочем, и само «какаво» тоже присутствует в поклаже — пачек 8 — 10. Всё в четном количестве — по приезду эти гостиницы делятся поровну на двух бабушек.

Мы к этим «какавно-чайным» радостям равнодушны и поэтому по запаху пытаемся определить — в каком мешке лежат шоколадные конфеты.

А над головами у нас висят многочисленные «бусы» из баранок и сушек с маком.

На переднем сиденье, рядом с отцом, завязанный в льняную скатерть, едет «городской хлеб», несколько батонов. Родители неделю собирали все эти продукты, бегая по магазинам и простаивая в очередях. Вместе с ними бегали и младший папин брат с женой.

Это наш харч нам на лето. Деревня в 180 км от города и в 40 км от областного центра. Дорога от центра — обычная колея, по которой можно проехать только посуху. Особо не наездишься!

Кроме продуктов в машине лежат лопаты, тяпки и другие полезные на огороде железяки. Отдельным подарком едут два эмалированных ведра — гордость любой деревенской хозяйки. Лязгают в деревянной коробке гвозди, дверные петли и шпингалеты.

Короче, приезд городских внуков в деревню — зрелище веселое и грохочущее!

Привозили нас всегда сначала к Бабанисе — папиной маме.

…Мы визжим и бежим обнимать бабушку, идем в хлев смотреть корову Кнопку, начинаем тискаться с котами и кошками, живущими у бабушки в задней избе. Обнимаемся с волкодавом Букетом, который бегает на длинной, на весь двор, цепи. Букет визжит и радуется нам громче всех — свобода!.. Ему теперь будет позволено сопровождать нас на речку и в лес.

Отец вместе с любопытными соседями, которых набилось преизрядно во двор, носит из машины поклажу.

Потом бабуля зовет нас за стол, «покушать с дороги». Стол ломится от всяких пирогов, ватрушек и разных сортов варенья. Наверно, там и другие разносолы присутствовали, но память сохранила только вот эту бабушкину стряпню, восхитительно пахнущую детством!

И когда мы садимся за стол, на пороге избы возникает Бабтаня, со своими ватрушками и пирогами. Ни минутой раньше, ни минутой позже!

Опять визг, обнимашки и веселая кутерьма. «Мнуки» приехали!

А отец идет ремонтировать бабушкино хозяйство — где подбить, где подтянуть, где калитку перевесить на новые петли…

Вечером — дележка продуктов и гостинцев.

И уже ближе к ночи отец везет Бабтаню к ней домой, с ее долей харчей и подарков. Бабтаня по дороге берет с зятя «Микалая» честное-пречестное слово, что доступ к внукам у обеих бабушек будет абсолютно одинаковым и равным.

Переночевав, утром отец уезжает, увозя нехитрые бабушкины гостинцы — масло, сметану, яйца, каравай домашнего хлеба, пироги, ватрушки и варенье. А на переднем сиденье, рядом с ним, в той же льняной скатерти, едет теперь четверть самогона — подарок Бабтани. Зятя Бабтаня уважала!.. ))

И начинается наша вольная жизнь в деревне!

Но, речь я веду не о ней.

Живем мы в деревне просто. Утром на завтрак чугунок вареной картошки, крынка молока, испеченный в печи хлеб и всякие «цацки», как зовет их бабуля. Цацки — это всякие добавки к основному блюду, картошке. Это могут быть и соленые огурцы или грибы, и моченые яблоки, и квашенная капуста, и соленые помидоры, и каленные в печи яйца, и даже мед или варенье — не все из нас любили картошку.

Днем — мясные «шти» или «борч» (у Бабтани «борш»). Вечером — какая-нибудь каша. И неизменная крынка молока. И конечно же «цацки».

По воскресеньям нам жарят картошку и макароны с яйцами. «Шти» разрешается не есть… И обязательно пироги — это праздничная еда, но внуки для обеих бабушек это и есть праздник. Ложки на столе у обеих бабушек деревянные. Металические прячутся «до особого случАя».

Деревянные мы любим больше — ими не так больно получать по лбу. )))

…Иногда вся детвора привлекалась к прополке грядок и огорода. Меня, как старшую, учили доить корову, топить печь или «голландку», учили ставить тесто и вязать на спицах. Но, большую часть лета мы просто заполыскивали на улице.

…Так живем мы до воскресенья. В воскресенье происходит «ротация» бабушек. Бабтаня появляется около дома Бабаниси после вечерней дойки. Но в дом не заходит, а начинает взывать под окнами,

— Аниська!.. Мнуков собира-ай!.. Моя очередь чичас!

В деревне странным образом присутствовали две разновидности местного говора. На одном конце деревни говорили — цаво, цай, цашка. На другом «чавокали» — только «ч» было не мягким, и буква «а» в словах «чаво, чай, чашка» звучала именно как «а», а не «я», что было более привычно для нас.

Бабтаня была из «чавоколок», а Бабанися «цавокала». ))

Поорав «для порядку» под окнами, Бабтаня садилась на скамейку около крыльца, ожидая «мнуков». Мнуки выходили с узелками, в которых хранились наши простенькие пожитки.

И происходила душераздирающая сцена прощания. Хлюпая носами, мы обнимались с двоюродными. Хотя завтра мы вместе с ними же и играли на улице.

Бабанися рыдала в голос, как будто провожала нас на войну. «Война» находилась в двухстах, примерно, метрах от ее дома — только перейти огородами на другую улицу.

Бабтаня в прощании дипломатично не участвовала и стояла возле телеги, с запряженный в нее Ночкой.

Ночка, пожилая уже кобыла, досталась Бабтане в качестве колхозной премии за какие-то фантастические надои молока.

Обе бабушки работали когда-то в колхозе доярками. Обе были вдовые — наши деды погибли в Великой Отечественной войне. Обе жили примерно одинаково — те же «шти» и каши, те же чугунки с картошкой, те же «цацки» на столе. Даже домотканные половики на некрашенных полах были одинаковой расцветки — ткацкий станок был один на всю деревню, у тетки Домны, и она, не заморачиваясь, ткала один и тот же рисунок всем заказчикам.

Но, было у Бабтани одно несомненное преимущество — кроме коровы, курей, поросят и овец, как у всех, у нее была лошадь в хозяйстве! Хотя, я сейчас подозреваю, что подарив бабушке Ночку, председатель колхоза просто избавился от головной боли — куда девать престарелую колхозную кобылу, если на живодерню отдавать было жалко.

Бабтаня ужасно форсила Ночкой. Как-никак, собственный транспорт!

И утром каждого воскресенья «таксовала» на ней до областного центра и обратно, подвозя односельчан «на ярманку». Народ расплачивался продуктами — парой яиц или литром молока, по таксе, в оба конца. Автобусы туда тогда не ходили.

Мы, дети, любили Ночку — скоблили и чистили ее так, что нас приходилось гонять от нее.

…И вот эта Ночка везла нас от Бабаниси на «войну». Чтобы через неделю, под рыдания уже Бабтани, вернуть нас со второй «войны» на первую.

Ритуал повторялся до мелочей, только бабушки менялись ролями. Тем более, что у Бабтани летом гостили еще одни наши двоюродные — две дочки маминого старшего брата. Так что, сценарий был один и тот же.

Нам, главным героям этой драмы, полагалось проникнуться печалью момента и участвовать в общей скорби. Если кто-то из нас начинал хихикать, бабуля, не прерывая рыданий, отвешивала ему подзатыльник.

И это все при том, что независимо от места ночевки, мы по несколько раз за день забегали к обеим бабушкам. Да и бабули часто шастали к друг другу в гости — «цаю с баранками» похлебать у самовара и «тыквишные» семАчки полузгать.

Но, ритуал есть ритуал — и его строго блюли обе соперничающие стороны. ))

Так и кочевали мы каждую неделю от одной любящей Души к другой, совершая круговорот Любви в природе…

***

…Давно уже нет на свете наших бабулечек… У нас, у всех троих, уже свои «мнуки»…

Но, как же хочется порой вернуться за тот некрашенный, скобленный стол, на котором стоит картошка с «цацками»…

© Лидия Лёсина-Киян

Всем привет! На днях, в поисках информации по диалектам Вятского края наткнулась на отрывок - диалог двух бабушек.  Делюсь.  Кстати, если вы поняли бОльшую часть из написанного,  скорее всего у вас было офигительное детство в деревне у бабушки!

ВСТРЕЧА Олёпихи с Обождилихой.

- Здорово, Ивановна!

- Да како ужо тут к лешому здоровьё. Вона ентта давеча спозаранку коё- как оболокла епанчу и пошла в осырок. Пока вёдро, надо-ка поперёгородь окосить, дак ведь вернулася, черепеню так и обнесло. Ишо с вечёра раскалывалась. Думала, оклемаюсь, челой уповод волочилася, не-е, какой там. Михтуру попила, а всё одно помочи нету-ка. Всё маюся , вот чо деетча .

- Каки таблетки-ти примала?

- Да каки ешшо фершалича прописала в прошлоёт разы. Дак я ужо другоредь выкупила, прежнити те давно до Паски съела. Лико, слыхала ли ты новось-ту ?

- Не видала ишо никово, никто не лёпал.

- Ёнтот Васька с тово конча, придумал сватачча будто!

- Конторый энто Васька. Шишулихин, чё ли?

- Не-е, кабы Чесганихин.

- Да ты чо, неужто удумал под сраку лет. И хто енто за нево за анвалида пошёл?

- Поди, знаш ты. Из села девка-то, лет-то ужо кма ёй. Никто не берёт, так тут уж и за пьяничу изладисся. Да и не болё она красавича кака. Молодушка, а совсем небаская. Сама рыжушша, долгушша, зубы лошадиньи , вся ребая.

- А-а, это не Гены ли Миши Илина дочи ?

- Не. Я поначалу тоже думала на ево, а опосля чуяла, что приежжа. Да она, по-моему, ишо в швейнике робила, покуда их не разогнали. А чечас будто бы тутока на ферме. Не знаю, чё делаёт, куды пошлют, туды и идёт. Вот така новось. Обожди-ко, ну-ко, бают, будто бы губы пошли ?

- Да это, наверно, еть мой огурень хвастаёт всем. А сам нонче доплёлся до елани, да обратно по прямиче еле приволокся. Ничевошеньки не принёс, обутки токо захалезил, а балясит всем, странь лешечья, Вот народот и поверил.

- Наверно, дож будёт, крыльча так и ломаёт, а покрысать некому. Иттить уж надобно. Кот, зараза, дома мурявкаёт, исти просит. Налила обрату, дак рыло воротит, ливерной ему подавай. А гдекося я ему выну, пензея с гулькин хрен, сами не видаём. Взела вичу, да как опрудила. Унёсся, до сих пор толы свои не кажот . Старик-от мой прежде помогутней был, дак ходил к поскотине, рыбу удил. Хучь кошкам да принесёт, бывало, а чичас ухалел. Ноне больше в звёна пялицча, да на завалинке языком трёкаёт. Сноха-то как у тобе, отутобела?

- Дак выписали ужо, на роботу ходит. Не гленётча, да идёт, а то ведь кто держать станёт. Семью-то надо кормить. Сын-от тоже, горлышко медноё, всё свой ад заливаёт. Где бражничают, тама и он, от штакана не отопрёчча. В прошлоёт раз , сказывают, чечверть вылопал. За ним ишо дозирать надо, как за дитятей. Вдругоредь упрячу чекушку на середи за киотку, дак ведь огуревеет. Вот некошной, сулемы бы ему. Грех ведь, так и грех с ним. Ну приходь буди колды нагости. Чею запарим.

- Ох, не знаю, доколдыбаю ли. До свиданьича, Авдоть.

- Бывай здорова!

В общем дело было так. Каждое лето родители отправляли меня в деревню к бабушке с дедом, отдохнуть, помочь, свежий воздух и тп.
На то время дед работал комбайнером в полях (как раз уборка была в самом разгаре), и порой поздно возвращался домой, в связи с чем не редко бывали случаи когда бабуля упрекала в этом деда, мол за столом все сидим ужинать готовимся, тебя ждём, а тебя все нет и нет.
Ну не суть, перехожу к самому интересному.
В один прекрасный вечер, когда мы дружно поужинали, разумеется без деда, бабуля начала убирать со стола все что осталось недоеденым. Вылила в кострюлю мой оставшийся суп и компот, вытерла стол от крошек, кусочков сала огурцов и помидоров, и все это туда же в кострюлю, причем вместе с тряпкой, (не знаю случайно она туда ее закинула или как.) оставила все это дело на столе и пошла меня спать укладывать. В итоге бабуля уснула со мной.
Утром по подъему ближе к 7 утра , как это бывает в деревнях, все начали собираться у стола, включая деда, чтобы позавтракать.
Бабушка пожарила омлет, на что дед задал вопрос:
-"Нина, а шо супа не сваришь ещё такого? Я вчера с работы пришел, с кострюли весь доел, до чего же вкусно получилось, только вот мясо шо то не доварилось." И тыкает пальцем в тарелку на которой лежала столовая тряпка.
Хохма была та ещё, бабуля смеялась до слёз, а дед узнав всю историю сидя за тем же столом вздохнув ударил ладонями по каленям сказав, что больше никогда не опоздает к ужину, и знаете что? Больше он никогда не опаздывал))))