R

"Что действительно радует, так это то, что ничего уже не радует»

в гадюшнике

На остановке ко мне подошёл краснорожий какой-то хуй. Это был татарин. Если краснорожий - обязательно татарин. Или индеец. Но это редкость. Есть ещё, правда, татары белёсые, как малафья. Они проживают в г. Пензе. Но это хуеплёты какие-то, а не татаре. Номинально, разве что. А у аутентичного татарина ебло должно быть красное, натужное. Вот у этого, который подошёл, такое и было.

И эта рожа говорит мне на чистейшем русском:

- Дай, брат, на похмелиться.

"Иди, думаю, на хуй, нацмен проклятый."

А сам говорю:

- Нету, уважаемый.

- Ну блять-блять, дай, говорит, хоть сто рублей, сука!

Блять! То есть, я опешил. Я ехал на работу. Я стоял на остановке, как шлюха. То есть, чувствовал себя ею. Я ждал автобус для отправки на работу. Как шлюха какая, напоминаю. Меня ждала работа. А я ждал автобус. Татарин ждал ответа. Белокрылые лошадки так и замерли над нами. Это вам не бредберевская бабочка, недоумки!

Бывает, вставляешь соседке замок в дверь. Ебёшься. С замком, в смысле. И ты думаешь, что она на кухне думает - накормить, или деньги дать, или просто дать. Соседка - детский психолог. Растолстела. Сын Ванька. В прошлом году сломал руку - причудливо, в нескольких местах, чуть не ампутировали. Мужика у соседки нет. Но было три штуки. Первый мусором работал, борзой весьма, ездил на серебристой "Волге" и убили его нехорошо - ручной стартёр от "ЗИЛа" в жопу поместили. Второй чечен какой-то, мутный, пожил немного и исчез. Пришли менты и нашли ствол в шкафу, а на стволе два трупа. Еле отмазалась. Третий был женатый, приходил с утречка, передвигался кустами. Его спалила тёща и он поклялся перед женой и детьми, стоя на коленях, утирая слёзы, что никогда-никогда... Потом пару раз ещё появился и пропал окончательно.

И вот вставил ты этот замок. Подходит соседка, трёт ручку замка, открывает, закрывает и опять поглаживает. И смотрит на тебя. Ванька в школе. Замок новый. Она смотрит.

И ты говоришь:

- Сто рублей, Ирина.

И уходишь к себе домой. В ванную. Минуток на пять. Облегчаешься там. То есть - ты в любом случае дурак. Тебя родила таким женщина. А другая отшлифует как следует. Так и маешься, пока живой.

- Иди всё таки на хуй, дурачок, - сказал я татарину.

Он отошёл, раздосадованный. Он направился к мусорной урне, стоявшей рядом с какой-то бабой. Ну и хуй с ним. С ней. Сто рублей, ишь ты.

(с)пасибо Абдурахману Попову, 2015г.

На свой десятый день рождения я объелся семечек, и у меня воспалился аппендицит. Отец на руках отнёс меня в больницу неподалёку, где мне разрезали живот – от пупка до паха. А потом – по рассказам – вытащили кишки, и промыли особым раствором. Я гордился образовавшимся шрамом. До сих пор горжусь. Он как-то компенсирует некоторые мои недостатки. Отводит глаза от кое-чего. У шрама большой размер. И выглядит он довольно жутко.

Боча был шизофреником, но в детстве это оставалось незамеченным, поскольку мы все были ненормальными. Ну, кое-кто всё же понимал, что к чему. Бабулька с последнего подъезда. У неё не было имени, а только кличка – Челенджер. Она большую часть жизни проработала техничкой в психиатрической лечебнице, и всякого повидала. Она-то и поставила Боче диагноз. Она весь двор диагностировала, сидя на своем балкончике. В нашем дворе была высокая концентрация придурков. Обуславливалось это, по всей видимости, восьмидесятиметровой телевизионной вышкой, стоявшей на пустыре, аккурат за нашим домом. Я, например, ел насекомых на спор. Мне все мои дружки проспорили. И больше не рисковали. Но я их всё равно ел, чисто для себя. Другие пацаны тоже чудили, всяк по-своему.

Боча ничем не выделялся среди прочей детворы. Разве что повышенным вниманием к девчачьим гениталиям. То есть, их ему никто не показывал, но он ими грезил. Прикидывал, как там вообще всё устроено и чем это пахнет.

Но шизофреник дремал в Боче. И он не проснулся на военкомовской медкомиссии. Бочу взяли в специальные диверсионные войска. И через полгода он приехал - с кривой ухмылкой и сумасшедшим взглядом. Определённо, тут имела место диверсия.

- Вы все лохи, - сказал он мне, - а мужику нужно воровать. А вы сдохните все, как бичи.

- Ну, воруй. Кто тебе не даёт?

- И буду. Мне нужно время. Я полгода потерял.

- А ты чего так рано, кстати? - спросил я его.

- Операцию одну провернул. И вот я здесь.

- Какую операцию, Боч? Ты себе палец в жопе не провернёшь - сломаешь.

- Я похитил знамя полка. И сжёг его в лесу. Сел в поезд и приехал домой.

- И всё? Вот так запросто? И тебя не искали всем полком, чтобы сшить из твоей кожи новое знамя?

- Нет. Это был дубликат. У командира имелся оригинал, в сейфе. Он же не дурак - под трибунал идти. Замял дело, выслал мне в дорогу документы и деньги.

- Ну, молодец, молодец...

Я понял, что Боча попал под раздачу на КМБ, провалялся в госпитале и его комиссовали. Это было написано на его глупой роже.

Боча не терял времени даром и уже через пару дней его застукали на карнизе второго этажа. Он намеревался проникнуть в квартиру одного барыги, через форточку. Дело было днём, и Боча, в трусах и босоножках, застыл на высоте.

- Эй, ты, придурок! Слазь нахуй! – кричали ему снизу.

Но Боча не отзывался. Он, вероятно, надеялся, что это не к нему обращаются. Он замер, как паучок какой.

Внизу народ свирепел потихоньку.

- Дай-ка я его кирпичом сниму!

- Стой, дурак, стекло разобьёшь...

Какой-то пенсионер притащил шест, которым подпирали верёвку с бельём. Но тут появилась мать Бочи. Она уговорила его слезть и потом немножко поотмахивалась шестом от активистов, жаждущих немедленной расправы.

Боча попал в психушку. И действительно – бабка Челенджер не ошиблась. Параноидальная шизофрения – вот какой, более расширенный, диагноз поставили Боче специалисты.

Я навестил Бочу. Он был грустен и всё тёр себе лоб, будто пытался вспомнить что-то. Ну, я ему напомнил.

Бочу продержали в психушке шесть месяцев. Я навещал его по выходным. Он делился со мной психиатрическими таблетками. Я же уговаривал его начать рисовать или писать стихи, но он только ел, спал и глазел в окошко. Вероятно, поэтому он быстро пошёл на поправку. И к моменту выписки, он почти превратился в обыкновенного, банального долбоёба с какими-то там идиотскими планами на жизнь. Я даже не вникал в это говно. Мне было немножко жаль, что безумие Бочи исчезло.

Однако, Боче пришлось задержаться ещё на некоторое время. Аккурат перед выпиской, его мать решила помыть окна в квартире, подскользнулась на карнизе и сорвалась. С девятого этажа.

У Бочи опять снесло планку. И в один из моих визитов он сказал мне – «Мама мыла раму», развернулся и ушёл обратно в палату. Мне было жаль его. И таблеток мне больше не перепадало.

Пока Боча проходил курс лечения, я пытался охмурить одну работницу видеопроката. Её звали Франгиза и она имела мужа омоновца. Он частенько к ней захаживал, ревнивец. Я подходил к видеопрокату и заглядывал в окошко – нет ли там этого козла. Я был предусмотрителен. Я соблюдал осторожность. Я продумывал каждый свой шаг. И я получил таки пиздюлей от этого мусора. Позже я выяснил, что это Франгиза меня и сдала.

Боча опять выздоровел. На сей раз относительно. Боча остался один. У матери были кое-какие накопления. И первым делом Боча установил решётки на всех окнах квартиры. Это влетело ему в копеечку.

Боча устроился на работу. То ли крановщиком, то ли стропальщиком. Не разбираюсь в этом говне. Не вижу разницы. Боча исправно ходил на работу, а местных пацанов избегал. Что было разумно, вобщем-то. Потому что у пацанов жизнь пошла в разнос. У большинства. Ходили кустами, да оглядывались, наркоманы жалкие. Лишь со мной Боча сохранил дружеские отношения. Потому что мы были какими-то родственниками, очень дальними.

Боча привёл в дом девушку. Нашёл её где-то. Где только эту дрянь не находят. Женщин, имею в виду. Некоторых потом невозможно потерять, даже при большом желании.

И Боча опять стал сходить с ума. Но в положительном ключе. Он стал устраивать оргии, натуральные груповушки. Меня только не приглашал, поскольку, как я уже упомянул выше, мы были родственниками. Он меня стеснялся. Я знал, что он водит домой каких-то непонятных баб и мужиков. До полудюжины бывало. Из-за двери раздавались стоны, смешки и шлепки.

И однажды я попал на одну из оргий. В качестве зрителя, правда. Боча забыл замкнуть дверь. Я проник в квартиру. И у меня моментально встал. Везде сношались парочки. А на тахте расположилось трио. Бочиной подружке какая-то дама в годах пихала массажную расчёску в промежность. Сам же Боча сидел на табуретке и, глядя на это, довольно лихо мастурбировал. Я вышел из квартиры Бочи и поспешил к себе в ванную...

Всё эти чудеса продолжались довольно долго. Ровно до того момента, как Боча заразился сифилисом и до того момента, как дверь его квартиры облили бензином и подожгли. Предположим, на секунду, что это сделал я. Не заразил, а поджёг. Ну и что с того?

И Боча в очередной раз взялся за ум. Изгнал эту шлюху, вместе с расчёской. Завёл себе новую бабу - хорошую, страшную. И занялся бизнесом. Баба денег дала. Начал с малого – открыл пункт приёма стеклотары. Потом второй. Дело пошло и он обустроил на даче своей бабы мойку бутылок. Нанял туда каких-то тёток с прошлым, но без будущего. Боча купил себе «Жигули». За год, сука, поднялся.

А я остался без работы, в очередной раз. И я пил уже каждый божий день. Нет, выкиньте "божий" на хуй. Просто каждый день пил. И тут Боча предложил мне помощь.

Предложил поработать мойщиком бутылок. Работёнка была та ещё. Одна бутылка – десять копеек. А две бутылки – уже двадцать.

И я приступил к своим обязанностям. Ёршиком я помыл бутылку и мысленно положил в карман десять копеек. Я помыл вторую и присовокупил ещё гривенник. Тётки потешались надо мной. А я ёршиком сношал бутылки. И за час насношал на четыре рубля.

Я плюнул на это дело и достал из сумки «Три топора». Мы уединились на задворках с одной из мойщиц, наименее безобразной. Мы распили бутылку. Тётка отнесла её на мойку, сполоснула по быстрому и вернулась. Она спустила свои штаны, а я свои.

- Ух, ты! – воскликнула она, – какой здоровый!

Человек живёт надеждами и потому я спросил:

- Кто?

- Да этот вот. Шрам.

- Он родом из детства.

- Можно потрогать?

- Да, да, конечно…

Мы ещё немножко пообщались и я навсегда покинул мойку. Ещё подумал напоследок: «Жаль, что нельзя сжечь эту парашу. Потому что там падла всё мокрое».

(c) Абдурахман Попов

В полчетвертого утра он написал мне - " Парень, ты гений. Но это херня, главное ты умён. Не желаешь ли умишком денег подзаработать? Я тебе это устрою."

"Угу, написал я, угу, угу". Я как раз серной мазью мошонку намазал.

А он все не угомонится и комплиментами так и сыпет. И деньги сулит. Целый час, наверное. Точно. Я полюбил его, мужика этого. Поплыл, короче.

"Ты готов изменить жизнь?" - спросил он.

Я-то готов. Я готов, как никто. Уже теку, вот как готов. Нахер мне моя тепершняя жизнь? Помню, Мишаня-напарник ссал тайно в ведро с водой, а я в нем потом мыл свой шпатель. Вот какая у меня жизнь. Насрать на неё.

"Что нужно делать?" - спросил я.

"Нужно написать СЦЕНАРИЙ." - отвечает. И опять денежками сигналит. Ну хороший же человек, нет?

И он прислал мне РАЗРАБОТКУ.

Проскролил, для начала. Нехилая разработка, длинная. Для сериала. Потом начал читать.

В основе каждой серии лежит убийство. Но не просто лежит, а ПАРАДОКСАЛЬНОЕ. Что это значит? Зрителям нравится такое? Я посмотрел статистику - 70% убийств совершаются кухонным ножом по пьяне. А бывает, мужик с плохой кредитной историей, вырезает под корень собственную семью и сидит потом на на коврике в прихожке, пригорюнившись. Какие тут ещё парадоксы? Может они кроются в оставшихся тридцати процентах? Хорошо, будут вам.

Ну, принялся читать, и вдумчиво. Начало мне понравилось - супружеская измена, смерть, шизофрения, еще смерть, изнасилование, все дела. Главный герой сидит на галоперидоле и смотрит в прошлое, чтобы узреть настоящее. Шизофреник. Зовут Серегой. А главную героиню (Валентину) в молодости подвергли изнасилованию. Превосходно.

Но потом все пошло наперекосяк.

Изнасилованная баба жутко переживает. Она забеременела. Что же она предпринимает? Может режет вены? Глотает уксус? Выходит на ночную охоту с секатором в сумочке? Нет, она бреется налысо. Чудовищный поступок, на грани безумия. Потом рожает пацана и идет работать в милицию. После изнасилования? В мужской коллектив? Ладно, проехали.

Остальные персонажи тоже не лучше - из гофрированного картона. И почти сплошь мусора. Разберемся с ними позже.

Итак, поехали.

Серега видит сон. Он, маленький, идет по весенней улице. Светит солнышко. Вдруг с крыш домов начинают падать люди. Падают и падают, конца-края нет. И все самоубийцы с лицом сережиного папы-алиментщика. Сергей просыпается, в поту и ужасе. Ищет на тумбочке галоперидол.

Отличное клише. Штампованная хуерга.

Продолжаем. Следующая сцена.

Ночь.

Во дворе богатенького коттеджа на кол посажен мужик. Мертвый. Или шевелится? Нет, просто ветер колышет рукава пальто, в которые продеты грабли. Рот набит соломой. Глаза тоже. И из ушей торчит. Ебаное пугало, свят-свят. Под ним ходит сука алабая, встревоженная, как никогда. А за ней - щенки, скуля и повизгивая.

Экран темнеет. Вступительные титры. Режиссеришка, актеришки, СЦЕНАРИСТ.

Во дворе коттеджа менты. Собака убита метким выстрелом в голову. Руководитель Валентины, товарищ майор, собственной ручкою определили, из пистолета. Щенки забились в будку и посматривают оттуда.

Валентина (в звании старшего лейтенанта) раздумывает - вести труп на анализы с колом в жопе или же вытащить его? Её размышленья прерывает супруга убитого - она прибежала от мамы, с синяками под глазами. В упор не видит своего мужа, посаженного на кол. Бежит к щенкам, ласкает их. Спятила от горя. Или от радости? Муж-то, оказывается, гасил её беспощадно, сукин сын. Увозят спятившую на карете в психушку, на галоперидольную терапию. Ну а что, ей давно пора, а шприц за жопой не ходит. Ну её вобще к черту, дуру деревенскую. Больше мы её не увидим.

Валентина принимает волевое решение - вытащить кол из задницы жертвы. Санитары приступают к выполнению приказа. Душераздирающий звук. Ой-ой-ой. Рекламная пауза.

Совещание ментов. Начальник Валентины угнетает подчиненных.

- Товарищи офицеры, - говорит он, - какого хуя? У нас что, средневековье? Когда последний раз сажали на кол человека, лет триста назад?

- А вот и нет, - отвечает Валентина - в одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году от рождества Христова был посажен на кол пятнадцатилетний цыганенок. Глухарь.

- Ты-то откуда знаешь? - спрашивает товарищ майор.

Валентина покрывается пятнами. Она уже успела созвониться с шизофреником Сережей и он проинформировал её. Он поебывает Валентину. И он ходячий архив по преступлениям.

Следующая сцена.

Валентина и Серега на предприятии убитого. Пункт приема цветмета. Стоит пресс. Рядом с ним горы алюминия - кастрюли, ложки, горшки, фюзеляжи от самолетов. Бизнес процветает. Работяги прессуют. Деньги рекой. А хозяин в морге, с распоротой задницей. Вдруг слышится звук циркулярной пилы. Валентина идет в направлении звука. А Серега не пошел. Ему понравился пресс. Стоит и смотрит.

Валентина находит столярку. Заходит внутрь. Видит пилы, ножовки, топоры, стамески. И КОЛЬЯ, сваленные у стенки. Валентина обнажает ствол. Из каптерки выходит громадный мужичила, на три головы выше Валентины. Татарин. Борода, ручищи. Пузо. Первый подозреваемый, ебать его.

В ментовке. Валентина допрашивает татарина.

- Это ты убил?

- Нет, не я.

- А кто?

- Это цыгане.

Цыганский поселок. Омоновцы, собаки, автозак, Валентина. На стороне противника - толпа цыган, человек двести - триста. Они охраняют дворец барона, за которым, собственно и приехала Валентина. Положение тупиковое - может начаться межнациональная бойня.

Подъезжает товарищ майор, оценивает ситуацию. И идет на рисковый трюк - пока цыганские мужики охраняют дворец, омоновцы устраивают рейд по поселку. Они собирают детишек и помещают их автозак. Машина забита под завязку цыганской детворой. Товарищ майор открывает дверь и кидает туда слезоточивую гранату. Закрывает дверь.

Следующая сцена.

Внутри машины. Истошный детский крик. Лопаются перепонки. Мальцы скребут ногтями борт машины. Многие упали на пол и бьются в конвульсии. Рекламная пауза.

Следующая сцена.

Выходит барон. Бородатый. В перстнях. В цепях. Под герычем.

- Ладно, - говорит он, - ваша взяла. Поехали, поговорим.

В ментовке. Допрос цыгана. Барон разложил перстни на столе. Играет ими как в шашки. Все от герыча не отойдет. Допрос ведет товарищ майор.

- Это твои люди убили.

- На хуй, на хуй. У нас бизнес. Мы ему кастрюльки, а он нам лаве.

- А может это месть за того цыганенка?

- Какого цыганенка?

- Из шестьдесят четвертого года, какого.

- Да это мы же его. Косячил много, ну мы и того. Пьяные были. А срок давности вышел. Вези назад давай. Поставь, там где взял.

Следствие в тупике. Сергей берет дело в свои руки и отправляется в Ленинскую библиотеку. Он перелопачивает горы материала и выясняет, что последним официальным палачом на районе был татарин - Нариман Бусуёк. Специализировался Нариман-абы на посадке на кол. Круг замкнулся. Реинкарнация, еби её.

Татарина - столяра арестовывают в столярке. Он не сопротивляется. При погрузке в машину у него из кармана выпадает какая-то коробочка. Камера приближается, мы видим надпись - галоперидол.

В ментовке. Последний допрос. Татарин дает признательные показания.

- Зачем вы это сделали? Зачем посадили на кол, как чучело какое?

- Дак это... Цыган отпугивать!

Очередной псих. Рекламная пауза.

Совещание в ментовке. Присутствуют все персонажи-мусора. И Валентина, куда без неё. Товарищ майор благодарит за работу. Все улыбаются. Впереди небольшой банкет. Жизнь прекрасна и удивительна. И ещё как. Сейчас увидим.

Внезапно в кабинет врывается мужчина с двумя заточками наперевес. И еще две, запасные - за поясом. Это бедняга, десять лет назад изнасилованный в этом кабинете резиновой дубинкой товарища майора (тогда лейтенанта) и посаженный по беспределу на десятку строгача. Он пришел убивать. Он вонзает заточки в одного, второго. Товарищу майору он вгоняет заточку прямиком в пах и отламывает ручку. Валентина тоже не избежала смерти - сталь поразила её сердце. Мститель весь в крови садится на кресло начальника и блаженно улыбается.

Думаете, конец? Отнюдь.

Остался сын Валентины - четырнадцатилетний долбень. Он переезжает жить к Сереге. Серега посматривает на него. А на кого ещё? Всех же убили. А мальчонка симпатичный. Нехорошие мысли рождаются в голове шизофреника...

Вдруг подросток заболевает чесоткой. Он покрывается коркой, с ног до головы. И чешется, чешется, чешется беспрестанно. Это норвежская чесотка. Сергей пытается лечить его, но галоперидол не помогает. Болезнь прогрессирует. И в одну грозовую ночь, Сергей убивает пацана ножницами по металлу. Он понимает, что тоже заражен. Он начинает почесываться. Конец близок. Жизнь просрана. Страна катится в жопу. На улицах дым и крики умалишенных. Солнце сгнило наглухо. Сергей наливает полное ведро воды, встает на колени и опускает голову в воду. Он чешется. Он чешет яйца, жопу. Почесывания становятся медленнее, затухают. Сергей умер. Это конец.

Вот такой, вкратце, сценарий я написал. Подобную хуйню читать, снимать, а тем более смотреть никто не будет, да и насрать. Зато я придумал сюжет для книжки, про дурака живущего на титановой скале, на что вобщем-то тоже насрать.

П.С. А тому мужику я благодарен, за предоставленный и просранный шанс. И это без дураков.

(с) Абдурахман Попов (футфетишист и мизантроп)

Блять, о чём меня только не просили друзья за всю мою жызнь! И от девки надоевшей избавить путём совращения, и денег взаймы даже… Но Аннанепескули Аллабердыев переплюнул нахуй всех.

Жил я тогда в Туркмении, в городе Мары. Кто знаком с историей - знает, что так называется сейчас город Мерв, через который проходил Великий шёлковый путь. Город этот находицца в самом центре пустыни Каракум, и в 1995 году ему исполнилось 2500 (!) лет.

Вечером ко мне зашёл друг Аннанепес. Он, как всегда, открыл мой холодильник, вынул кусок копчёного сала, присланного бабушкой из деревни, нарезал нихуёвыми ломтями и с тихим шёпотом: "Вай, шикалаааат! Аллах не видит, он спать уже лёг, машалла, стал его жрать. Я заварил чай (зелёный, номер 95, Самаркандский, о, песдетс, как давно это было!), развалился на подушках рядом с Аннанепесом, достал чек ханки, намазал ею края пиалы, достал аккуратно околоченный электродный стержень, и поставил его на горелку.

Нажравшись, Аннанепес громко рыгнул, выразив этим благодарность хозяину дома за гостеприимство, вытер ибло тюбетейкой, и мы начали курить ханку.

Подносишь электрод к нанизанному на шпильку янтарному кусочку, дым струится вверх, через трубочку делаешь охуительную затяжку, отхлёбываешь большой глоток чая, чувствуешь, как чай с ханкой проходит через твоё нутро большим тёплым водопадом, и только после этого выдыхаешь горьковатый ароматнейший дымок. И делаешь ещё пару больших глотков чая, смывающего в тебя с краёв пиалы непередаваемый вкус этого божественного дара… Разве баян с героином, или дурацкие марки, или ядовитые колёса, наспех запитые пепси-колой могут сравницца с этой волшебной минутой, когда, запивая затяжку ханки чаем с ханкой, начинаешь чувствовать горячую волну кайфа, по позвоночнику пробегающего до головного мозга, вспыхивающего там ярким светом, сбрасывающего с глаз пелену земной суеты и расходящемуся потом по всему телу! Гм… увлёкся…

Докурив, мы отложили в сторону трубки и электрод, и Аннанепес поведал мне о своей проблеме. Я и не подозревал, что этот сын незаконнорожденного ишака сейчас начнёт втравливать меня в одно из самых сомнительных мероприятий в моей жизни.

Итак, он был приглашён в далёкий аул в самой жопе Каракумов на праздник по случаю окончания сбора хлопка. И, между прочим, впрягся поддержать честь своего тохума (клана), участвуя в скачках на верблюдах. Впрягся, конечно, предварительно укурившись до астрального состояния, так как при росте 170 см и весе 160 кг шансов на победу у его тохума было ноль целых и хуй десятых. И он слёзно умолял меня, как друга и мусульманина (бля!) заменить его в этом ебучем турнире, обещая за это чек пакистанской ханки с выдавленным на нём глазом пророка Мухаммеда.

Надо сказать, что мусульманин из меня хуёвый. Разве что хуй обрезанный только, вот и всё мусульманство фпесду. Когда мне было пять лет, мой отец, суровый правоверный перс, собрал хуеву тучу родственников человек в триста, привёз муллу и совершил над моим хуем это надругательство. А когда он умер ( не хуй, блять, а отец ), моя абсолютно русская мама отвела меня в церковь, и грязный поп в побитой молью рясе, с сальными волосами и трубным гласом, окрестил меня. Да и на верблюдах я ездил маловато, в основном с тем же Аннанепесом из аула в аул в поисках качественных наркотиков, так как даже "Нивы" безнадёжно вязли в Каракумских песках. Но за пятиграммовый чек пакистанского терьяка высочайшей пробы, который было тогда достать сложнее, чем автомобиль, я тогда был готов предстать хоть папуасом и оседлать самого шайтана. И вот я согласился.

Приехали мы в ёбаный аул, носящий название Догры Ёл ( Верный Путь ), рано утром. С минарета гнусным голосом гундосил муэдзин, и на улице никого не было. Все творили намаз. И только у глиняных заборов лежали неподвижно огромные волкодавы породы алабай, известные тем, что никогда не лают. Это было что-то около десяти лет назад, СССР только отдавал концы, и над несчастной Туркменией медленно, но уверенно всходило солнце Великого Туркменбаши, которого тогда называли просто председателем ЦК Компартии ТССР Сапарчиком Ниязовым.

Мы с Аннанепесом вошли во двор одного из домов. Кругом была тишина, над всем двором по навесу вились виноградные лозы, создавая тенистую прохладу. На топчане рядом с горелкой торжественно восседал аксакал в огромном бараньем тельпеке на голове, в роскошном халате, расшитом золотыми узорами, и с единственным желтым зубом во рту. По двору витал аромат очень хорошей ханки. За дувалом ( глиняным забором ) виднелась корма блестящей чёрной "Волги" с блатным ашхабадским номером 77-77. Нихуёво, подумал я. Иномарки тогда уже встречались, но крайне редко, а "Волга" ещё была символом немереной приподнятости владельца, тем более в глухом Каракумском ауле.

Старпёр оказался Аннанепесовым прадедом, и было ему 97 лет. Звали его Дурдыгылыдж-ата, но все его называли просто Дурды-кака ( какА по-туркменски "папа" ). Мы разместились на топчане рядом с этим ископаемым ( ниибацца честь, между прочим ), курнули с ним охуенной ханки ( честь ещё более ниибическая ), и тут в процессе беседы бронтозавр Дурдыгылыдж стал въезжать, что скакать на его лучшем и любимом верблюде намерен именно я. Он охуело посмотрел на моего друга и произнёс следующую фразу на туркменском языке:

- Вай, правнук мой Аннанепес, сын внука моего Джуманазара, внук сына моего Гурбандурды, пусть плюнет Аллах тебе на голову! Вай, я уже много раз говорил своей жене, твоей прабабке Бахаркумыш-эдже, что проживание в большом городе плохо влияет на твою голову. Вай, как ты мог подумать, что я разрешу какому-то гяуру (это мне, блять! Гяур - неверный) даже просто подойти к моему любимому верблюду, не то чтобы позволить ему представлять на нём честь моего древнего тохума, недостойным уродом которого к радости шайтана ты тоже являешься! Вай!

Я тут же почувствовал, как кипит оскорблённая кровь моих правоверных иранских предков. На туркмена я не похож, это уж точно. Да и на перса, откровенно говоря, тоже не очень… Но Аннанепес начал долго и нудно убеждать старого идиота, что я самый что ни на есть мусульманин, что я нихуйёво говорю по-туркменски, что я творю намазы ( песдел, гад )… Мне даже пришлось продемонстрировать маразматику свой обрезанный хуй ( не песжу! ). Реликт с минуту разглядывал мой хуй, довольно поцокал языком, старый пидор, и повёл меня знакомицца с верблюдом. Кровь перестала кипеть.

Холёного двугорбого монстра звали Чалт Ёлы Пейкан. "Быстрый Путь Стрелы" по-русски. Ибануцца. Ещё бы назвали Железной Арбой Летящей С Громким Шумом По Железному Пути, ебланы… Мы с ним сразу друг друга возненавидели, а он меня ещё и презирать сходу начал. Двигая челюстями, урод презрительно разглядывал меня, как будто говоря: "Ну, песдетс твой настал, паршивый худой гяур! Не рад будешь своей ханке". При Дурды-кака я не осмелился непочтительно отнестись к животному, и стерпел.

"Посмотрим ещё, кому песдетс, ты, помесь гиены и шакала! Не смотри, что я худой и вечно обкуреный" - так думал я всю дорогу до базарной площади, где уже собрался народ для состязаний. Ехали мы туда на ишаках, так как на машине нельзя - традицыя, нахуй…

На охуйенных размеров площади стоял полный песдетс. Трубный рёв верблюдов, ишаков… Вы никогда не слышали, как орёт верблюд? Так вот - вопль ишака по сравнению с этим просто ночной шёпот любимой женщины. Визжали сурнаи, лязгали струны дутаров, гремели барабаны, стоял дым от огромных казанов с пловом и бараниной, резкая вонь хлопкового масла… Кругом запах ханки… Чурок понаехало немерено, со всей Азии. Я даже видел пиздоглазых бухарских и самаркандских узбеков в угловатых тюбетейках и вонючих полосатых халатах.

Замечу, что меня тоже заставили переодецца. Я стоял в сапогах, ниибацца широких шароварах, в ватном халате и тяжеленном бараньем тельпеке на голове, а под тельпеком была ещё тюбетейка, чтоб башка не сгнила к хуям. Маскарад, блять…

Лето. Каракумы. За 50 градусов жары. Я укурен до полной инопланетности и охуеваю от адской жары, усугубляемой всем этим одетым на меня дерьмом. Джыгит, блять… Толпа туркмен стояла вокруг и падала от смеха, показывая на меня пальцами. "Гяур!" - орали они. Ну, сцуки, я вам покажу, думал я. Ещё этот ебучий Пейкан стоял рядом и косил на меня презрительным взглядом. Песдетс, короче…

Под торжественный грохот барабанов я и ещё пара десятков джыгитов повлезали на верблюдов. Мулла догундосил молитву, аксакалы в поледний раз провели жёлтыми от ханки ладонями по ёблам - и понеслась!

Блять, вы никогда не пробовали скакать на верблюде? И правильно. И ну его нахуй. Ебаный Путь Стрелы помчался так, будто ему в очко сунули всю верблюжью колючку в Каракумах. Трясло песдетс, мои укуренные мозги лопались от жары и пыли, поднимаемой другими верблюдами, визги джыгитов и звон колокольчиков довершали картину. И тут Пейкан начал трясти сракой с целью меня свалить нахуй на песок. Я вконец озверел и начал пиздить его меж глаз спецыальной нагайкой с колючим хвостиком на конце, которую мне втайне от Дурды-кака всучил Аннанепес.

Изнеженная тварь охуела! Непривыкший к такому жыводёрству ебучий верблюд понёсся ещё быстрее, и уже начал настигать всех уебанцев, скачущих впереди, так как, ясен хуй, мы были последними. И тут мной овладел жокейский азарт. Машалла, подумал я, и начал пиздить корабля пустыни ещё сильней. Это принесло результат - через короткое время мы с ним под улюлюканье джыгитов обскакали к хуям почти всех, и только спина Худайберды из соседнего аула подпрыгивала перед моими охуевшими от такой скачки глазами.

Я уже приговаривал "Давай, Пейканчик, в рот тебя ебать, сцука двугорбая, поднажми…", не забывая при этом нещадно его пиздить, уже маячил на горизонте финиш, я окончательно расслабился… А зря.

Коварная скотина всё чувствовала, и, улучив момент, вдруг на полном скаку остановилась как вкопанная, и со всей дури тряхнула сракой! И я вылетел иблом прямо в бархан, потеряв в полёте нагайку и тельпек. "Раздавят, сцуки, как тушканчика" - промелькнула мысль.

Откатившись в сторону и убедившись, что опасность миновала, я поднялся на ноги, выплюнул изо рта песок и стал ждать. Ко мне на двух ишаках уже мчался верный друг Аннанепес с каким-то другим чуркой. Подлетев, он тут же сунул мне косяк, мы пыхнули, и решили, что это всё хуйня. "Ты настоящий джыгит!" - сказал он мне. Нихуясе, подумал я… Мне всё равно было стыдно.

Верблюд оказался настоящим падонком. Нагадив, он съебался под защиту старого гандона Дурды-кака, и уже стоял в тени, пожёвыя колючку. В его ехидных глазах ясно читалась мысль: "Ну, хуйли, гяур? Говорил я тебе - не суй ибло туда, куда Макар хуй не совал. Абрек ёбаный, нахуй… Чемпион, фпесду"…

Вот… А чеком полученной ханки я ни разу не поделился с Аннанепесом, выкурив её в одну рожу. Пошёл он фпесду. Злопамятный я…

С удовольствием слитпромлено с ресурса стоящего на страже духовности в Интернет.

Эдуард Багиров "Как я участвовал в скачках на верблюдах (второе издание, нихуя не дополненное)" (с) 2003г.