РАВНЕНИЕ – НА ГРУДЬ!

Геня Моисеевна жила в абсолютно правильном месте: между старой аптекой и кладбищем. Она часто говорила: тем дамам, которым не помог универмаг на станции и аптека, но кому еще рано на кладбище и хочется еще хоть маленький шматок счастья, тем по дороге надо завернуть ко мне. Я сошью им такой лифчик и такой корсет, что у них не потемнеет в глазах, а жизнь заиграет новыми красками. Геня Моисеевна Шахнель шила лучшие бюстгальтеры по всей Казанской железной дороге и у нее не было отбоя от клиентов даже из Москвы. Геня так давно и так уверенно набила руку на чужой груди, что, не стесняясь, пришивала на свои изделия бирку "Шахнель", где вместо "х" был цветочек и получалась поперхнувшаяся Шанель. Если находился отважный камикадзе и глумливо спрашивал, не боится ли Геня подсиживать саму Коко, Геня, уничтожающе рассматривая нахала, отвечала: "Во-первых, эта буква "х" неприлична в белье, а, во-вторых, это Вашей Шанеле должно быть стыдно! Мои лифчики знают и носят все, а ее шматы никто в глаза не видел!" И ведь была права...

Геня развернула свое дело с размахом. Два раза в году к ее калитке рано утром или когда стемнеет приезжал покоцаный рафик с надписью Школьные завтраки и нарисованным на кузове мордатым коротконогим школьником, давящимся ватрушкой размером с велосипедное колесо. Из кабины вылезал заведующий малаховским коопторгом Арон Квашис, а из кузова – два совершенно одинаковых крепких паренька, видимо отъевшихся на школьных завтраках, и часа два носили в дом Гени Моисеевна поблескивающие рыбьей чешуей плотные разноцветные рулоны дамаста и другого бельевого материала, складывая их в комнате без окон в поленницу. Раз в год, обычно – весной, у гениной калитки был замечен румын, а, может, и цыган, но без кибитки и медведя, а с двумя огромными кожаными чувалами, где перекатывалось и звякало что-то непонятное. Скорее всего пуговицы всех мастей, крючки, пряжки, кнопки, ремешки и прочая бельевая упряжь. По субботам Геня не работала и к ней приходили две красковские могучие бабы гладить и отпаривать, а по понедельникам – две тонкие девушки-белошвейки с монашескими бледными лицами выполнять кружевные работы. Все остальное время Геня Моисеевна принимала клиенток и титаническими усилиями ставила их грудь на место.

Это были времена, когда женщине еще прилично было иметь тело, и говорящий лист фанеры вызывал сочувствие, а не зависть. Тогда институт груди и других выпуклых частей тела не изжил себя окончательно, а мужская часть населения, невзирая на уровень образования или его отсутствие, национальность и финансовый статус, не пытались разглядеть даму сердца в бесполом подростке старшего школьного возраста, а с удовольствием сжимали в объятиях клиентуру Гени Моисеевны. Она же не просто упаковывала этих дам в достойную обертку, она исправляла некоторые погрешности и промахи природы и обеспечивала дамам не только высокий бюст, но и высокий старт.

Когда клиентура Гени Моисеевны разрослась, то к ней нередко стали заглядывать по делу не только пышногрудые дамы или прикидывающиеся ими худосочные девицы, но и местные, а иногда и московские джентльмены в поисках подходящей спутницы. Не надо только считать Геню Моисеевну сводней, ни в коем случае! Скорее, она была селекционер и справочное бюро в одном лице. В чем-то она даже была провозвестником передачи Жди меня, но с ее помощью искали не постаревших бывших родственников, а моложавых будущих. И надо сказать, что и в этой сфере деятельности мадам Шахнель не подводила: ни единым сантиметром не соврав, она четко обрисовывала интересующемуся достоинства претенденток, далеко выходя за пределы своего узкого профиля.

– А что, Генечка, или Роза Певзнер таки действительно такая аппетитная красотка или это дело Ваших волшебных ручек? – Шо я Вам скажу, Ефим Соломонович...Вот Ви – гинеколог, Ви все видите знутри, но кому эта интересна, кроме Вам и той женчины? Так и я. Шо я вижу – то я вижу, но хватит, шоб об етом знали я и та, шо я вижу. Я Вам просто говору: Ви берете Роза и не будете об етом жалеть. И все, шо Ви насчупаете, Вам таки да понравится. Только не рассказывайте ей, шо Ви видели ув наших общих знакомых знутри и меньше любите ее мамочка, иначе шо ув кого знутри будет знать вся Казанская железная дорога...

– Гень Мойсевна, вспомни, нет там у тебя татарочки хорошей лет 40-45? У Рената из Хозяйственного магазина жинка померла, четверо у него, одному не сладить, а он еще и переборчивый... – Фазиль, из татаров я имею трох, но на Рената вкус тянет только Наиля с объемом 132. Это таки неплохо, но ниже у нее объем еще больше, несмотря шо такие короткие ноги. Пусть Ренат не сомневается, она на их успеет и за детьми, и за ним бегать и пусть его не смущает нижний объем.

– Генечка, дорогая, ты, пока мой заказ отшиваешь, подумай: мне пора женить сына! Леве уже 38, лысая голова и без очков меня не узнает, а все тянет. А я внуков увидеть хочу! – Миля, зесь не давит? Под мишками не туга? Твой Лева, нивроку, большой умнице, сейхл как у акадэмик, но эти девки же смотрят на вивеска! Поетому я советую тебе познакомить Лева с косой Бэлой Фрумкиной. Если не смотреть ей ув глаза близко, а еще и раздеть – это кукалке! Спрачь лёвины очки, када они будут знакомица и никто не пожалеет, даю гарантия!

Апофеозом гениных матримониальных талантов была удачная женитьба тогдашнего директора Малаховского рынка, старого холостяка Вагана Бадиряна. Какие только слухи о нем не ходили: и что он предпочитает школьниц, и что женщины его вообще не интересуют, чего только народ не придумывал! Но стоило Гене построить пару лифчиков историчке красковской вечерней школы, сорокалетней Аиде, как все эти сплетни рассыпались в одночасье, потому что уже через два месяца вся Малаховка и Красково плясали на их свадьбе. Меньше, чем через год, Геня уже шила Аиде бюсгальтеры для кормящей матери, а через пролетевшие, как мгновение, 11 лет перед Геней уже выпячивала намечающуюся грудь их старшенькая Гаяна. Ваган сиял, как орден Андрея Первозванного, и больше никогда не повышал для односельчан стоимость аренды рыночного места, а Геня каждый праздник получала неподъемную корзину фруктов.

Геня Моисеевна гордо оглядывала пеструю малаховскую толпу.При той товарной убогости и бедности каждая третья женщина в Малаховке и окрестностях побывала в ловких и умелых гениных руках. Даже стоя на рынке в очереди за творогом или к бочке с молоком, Геня спиной могла определить, навалилась на нее ее счастливая клиентка или тычется неудачница в казенном белье. Те, кому повезло, разворачивали плечи, высоко поднимали подбородок и трехпалубной яхтой проплывали мимо кустов сирени и покосившихся заборов, делая вид, что не замечают восторженных и голодных взглядов встречных мужчин от прыщавых юнцов до седых почтенных отцов семейства. Вся генина паства, что недокормленная в войну и после, что располневшая от макаронно-картофельной диеты, была гениными стараниями рельефна, статна и одинаково головокружительна что в фас, что в профиль. И никакая бедность, пустые прилавки, холодящий ужас белья местного промышленного производства и железный занавес не смогли уничтожить привлекательность этих женщин и их ожидание счастья.

Гени Моисеевны давно нет. На Малаховском еврейском кладбище на сухом солнечном пригорке стоит камень, формой подозрительно напоминающий огромную, обращенную к солнцу дамскую грудь, и на нем тускло сияют вызолоченные под именем Геня Моисеевна Шахнель слова "Ты умела творить красоту". Кстати, в этой надписи в фамилии вместо буквы "х" тоже выбит цветочек, поэтому те, кто не в курсе, иногда думают, что Коко Шанель похоронена в Малаховке. Говорят, памятник Гене Моисеевне поставил директор рынка Бадирян в благодарность за свое семейное счастье. И хотя Геня была абсолютно одинокой, могила ее ухожена и там всегда стоят свежие цветы. Все-таки в Малаховке многие имели вкус и знали толк в женских достоинствах.

Рядом с домом, где я живу, три бельевых бутика. Чего там только нет, такое белье когда-то даже не снилось, кружева пеной вырываются из дверей на улицу! Прямо грех сверху что-то надевать! У сегодняшних девиц и дам нет проблемы оснастить свое тело. Но что-то нарушилось в природе. Девочки, девушки и дамы норовят что-то в себе переделать, добавить или урезать, реновации подвергаются носы, уши, губы, скулы и, конечно, грудь. Тысячи изобретателей корпят над конструкциями, которые зрительно поднимают то, что не поднимается, увеличивают то, чего нет вообще, прячут то, что утаить невозможно, разворачивают части тела в любом направлении, но счастья не прибавляется. Всё невозможно элегантно, головокружительно шикарно, безупречно и совершенно, но в глазах гаснет надежда и пульсирует обреченность. Геня Моисеевна, где ты, дай уже барышням счастье!

https://m.facebook.com/story.php?story_fbid=3685613148217244...

#comment_144696684

Синенькие. Полкило. Нет, килограмм. Дети придут, сделаю икру. Почем ваши синие? 
- 25. 
- 2 по 5? А полкило? 
- Что вы мне даете? 
- Что я вам даю? Я вам даю приличную цену, а вы мне даете повод посмеяться. Десять? 
- Пятнадцать. 
- Мне вредно. 
- Мне тоже. Грузчику дай, хозяину дай, за место дай. А сквозняки? 
- Давайте по двенадцать. Кило. Та-ак, что там у нас дальше по списку? Кура. Кура на бульон. Галочка, как сегодня покупатель? Мне нада курочку. 
- Вам сегодня оно не надо. Приходите завтра. 
- Галочка, дай вам бог здоровья, но курочка нужна сегодня. 
- Аля! - Через весь ряд голосом, от которого притихает базар и снимаются с места жирные базарные голуби – У тебя Та курица еще есть? 
- Есть! 
- Идите к Але. 
Свои продавцы – это великое счастье. Подходишь к своему продавцу и говоришь: «мне надо». А она – она же не может сказать, что оно сегодня второй свежести, ей же тоже надо продавать, она так строго: «вам сегодня это не надо!». И вы идете себе дальше успокоенные. Вам не надо, а другим – надо. Да, нечестно. А что вы хотите? Базар. 
Зелень! Зелень! Зелень! 
Справа укроп, кинза, лук, слева – обмен валют по рыночному курсу. Или по базарному? 
- Мне все, что есть по пучку, только без воды. 
Дальше что? Дальше яйца. Домашние яйца они такие – разные. Какое у курицы настроение, такие и яйца. 
- Маша, как у вас яйца? 
- Есть немного. А как ваши дети? 
- Чтоб они мне были здоровы. Она мне говорит: мама, мы со Славиком женимся. В среду 
- Я говорю: нет. 
- Почему нет? Чем вам не нравится Славик? 
- Славик мне нравится. Мне не нравится среда. 
- Нормальный день. 
- Какой нормальный день? Самый нормальный день для базара – четверг. Это купить. Потом приготовить – это пятница и суббота. Я им говорю: женитесь себе в воскресенье, я вам слова не скажу. Обиделась. Какой базар? Какое готовить? Мы пойдем в кафе. Она что, сирота? У нее что, мамы нет? Какое кафе? Я тоже обиделась. Дайте мне два десятка. Только посвежее. Что такие мелкие? 
- Вам посвежее, или покрупнее? 
- Я поняла. 
Дальше что? Орехи. Изюм. Чеснок. Специи. Кабачки. Дети придут, сделаю икру. Нет, сделаю фаршированные. 
- И почем кабачки? А дешевле? 
Сметана. Это не сметана, это издевательство. Нет моей Даши, сметану я сегодня брать не буду. Грибы. Масло. Зелень… нет, зелень взяла. Рыба. 
- Рыба! Рыба! Рыба! Быстро! Быстро! 
- Что быстро? 
- На автобус опаздываю. Очень быстро. Сколько? 
- Кило, полтора. Рыба какая-то вялая. 
- Она в обмороке. Отдаю почти даром. 
Бронзовая мадам Стороженко стоит с бычками наперевес. Пришедшая в себя рыба нервно бьет хвостом. Полные сумки оттягивают руки. 
А дети надумали жениться. Куда им жениться, она еще совершенно не умеет «делать базар». Надо будет провести ее по базару и показать своих продавцов. Как это делала мама. Как до нее – бабушка. 
Корпуса перестраивали, продавцы менялись, покупательницы приходили и уходили, базар – оставался. 
Он один такой – Привоз, называется. 
Так, что там еще по списку?

Мне эту историю рассказали во время последней поездки в Кабул, и сначала я в неё не поверил, ибо просто феерический пиздец, как такое в принципе может быть? Но это реально чистая правда, убедился сам.

Короче, при "Талибане" (захватившим афганскую столицу в 1996-м) в Кабуле осталось всего 2 еврея на весь Афганистан. Раньше их было около 40 тысяч, они занимали в Кабуле большой квартал, но примерно в шестидесятых большинство уехало в Израиль, а с начала войны страну покинули почти все остальные. Остались только двое - Ицхак Левин и Забулон Симентов. Вы таки будете смеяться, но они умудрились вдрызг посраться между собой.

Каждый считал, что именно он достоин управлять полуразрушенной синагогой в Кабуле, и хранить свитки Торы. Оба явились в синагогу из своих домов, и стали там жить в разных углах, делая вид, что не замечают друг друга. Зимой не было отопления, но их это не смущало - они не собирались уступать сопернику. Потом Ицхак написал донос в "Талибан", что Забулон сионист, агент Моссада и ЦРУ, и мешает правоверным мусульманам молиться. Талибы арестовали Забулона, и даже избили прикладами автоматов, но разобравшись, выпустили. Тогда Забулон написал такой же донос на Исаака, что тот резидент американских спецслужб. Талибы тоже схватили Ицхака и побили, однако снова выпустили и потребовали от евреев вести себя спокойно, они заняты, у них тут джихад.

Оба кабульских еврея продолжали писать друг на друга кляузы. "Талибан" умолял оставить его в покое, но те его не слушали. Забулон обвинял Ицхака в устройстве публичного дома в самой синагоге и потрясающем разврате, Исаак сообщал талибам, что Забулон, профинансированный ЦРУ, готовит вооружённое нападение на мечеть. Друг с другом Ицхак и Забулон подчёркнуто не разговаривали. Оба соблюдали субботу, и зажигали свечи. Забулон забросил свой магазин (он был успешным торговцем коврами) и работал как гадальщик, предсказывая женщинам судьбу, Ицхаку сердобольные афганцы просто приносили еду. В итоге, пришли талибы и забрали свитки Торы - кто-то из евреев потребовал взять их на хранение, чтобы не достались другому. Оба еврея обвиняли в этом друг друга.

Когда в 2001-м году "Талибан" свергли, Забулон и Ицхак не успокоились. Они всё так же писали доносы в ЦРУ, говоря - вот, этот еврей в синагоге на самом деле законспирированный агент "Аль-Каиды", заберите его в Гуантанамо. ЦРУ рыдало. Евреи не унимались. Противостояние выиграл Забулон Симентов, ибо Ицхак Левин умер в 2005-м году - он был на 20 лет старше, а жить на развалинах во все месяцы года без медицинского ухода сложно. Синагога досталась гордому Забулону.

На момент, когда в 2008-м году я был в Кабуле, Забулон был ещё жив. Кстати, он не говорил на иврите - знал только местный диалект персидского - дари, и не помнил молитв. Гостей он охотно принимал, если приносили бутылку виски. На вопрос американского журналиста, не уехать ли ему в Израиль, раздражённо ответил - "Израиль? Зачем? Что я там буду делать?!". Он считал себя героем еврейского народа, что охраняет синагогу, и писал требования вернуть ему свитки Торы, заебав всех и вся. "При советской власти отлично жилось, - говорил Симентов. - Она прекрасно относилась к евреям. И даже "Талибан" был лучше, а проамериканское правительство Карзая - мафиозный режим. Его солдаты разграбили мой магазин, унесли товары на 40 000 долларов. И даже пожаловаться некому".

Симентов строго ест кошерную еду - раввин Ташкента даровал ему право самому забивать животных по правилам, хотя свинины в Афганистане и так нет, но есть свои сложности. Он продолжает обвинять Левина во всём. "Вот взял и умер, сволочь. А если я завтра умру, кто похоронит меня по иудейским законам? Тут же одни мусульмане". Зато синагога теперь официально оформлена в его собственность, и Забулон счастлив. Он получает пожертвования из Тель-Авива, и местных мусульманских семей, которые жалеют его. Правда, жизнь отравляет сын Левина, из Израиля предъявляющий права на синагогу. Но Забулону по барабану. Он остался последним евреем Афганистана, для него это теперь самое важное.

Короче, это просто пиздец. Вот до чего могут довести склочные отношения между двумя людьми, да.

* На фото - Забулон Симентов в 2007 году, и собственно, та самая синагога в Кабуле. Фото из SF Gate.

Оригинал: https://www.facebook.com/george.zotov.5/posts/17858662648328...