Жреческое копчение⁠⁠

Началось лечение. Из Лимстима Питона изгоняли классовое безумие. Петки были подняты в 4:17 по классовой тревоге. Проводился обряд.

Верховная Мытарша возглавляла процессию с калькулятором вместо кадила, обводя взглядом полутёмный зал Дома Луны, где под сводами мерцали не звёзды, а зависшие цифры «0 донатов / час». «Лимстим Питон, — провозгласила она, — Селуна отвернулась от тебя. Полосочка не растёт. Паства молчит. Это верный знак: в тебе поселился Шар». Петюшка забился в путах, силясь прокричать что-то про некромантию и тёмную магию, но лишь трепетал, а каждый вопль тонул в организационном шуме: помощники в белых мантиях деловито сверяли протокол очищения по свитку с печатью гильдии клириков, кто-то бубнил себе под нос «графа седьмая, подпункт "Б"…»

С подоконника, куда он забрался ещё в начале обряда и откуда с явным удовольствием наблюдал за представлением, свесив короткие ноги, зубоскалил карлик-ассасин Мордан Дрет. «Ой божечки, — протянул он. — Классовое безумие. Бурый год! Бурый год! Ты глянь на него, Верховная, у парня в глазах не Шар, у парня в глазах ноль подписчиков. Полосочка не движется вторые сутки, ящик сухой, как промежность Андрасте, а вы всё ноете: "Шар, Шар". Тут не шар, тут очко! Дырочка!».

В этот момент двери Дома Луны с грохотом распахнулись, и на пороге возник Господин ПГ — мантия сидела на нём как влитая, амулет Латандера сиял, будто его полировали персонально три послушницы, а за спиной вместо паствы шла целая процессия, скандируя что-то ритмичное, и над её головами парила его собственная полосочка — тугая, налитая, пульсирующая уверенным золотым светом. Ящик у его ног не то что был полон — он трещал и хрустел на ходу.

Мало кто помнил — или хотел помнить, — что не так давно никто и не знал о господине П. всё изменилось лишь в ту ночь, когда Питон, ещё не связанный, ещё не обвинённый в шаритстве, устроил марафон «48 часов молитвы без перерыва», а ПГ просто стоял рядом в кадре «для массовости» — и одним этим собрал больше подписчиков, чем Лимстим Питон до того.

«Знаешь, в чём твоя беда, коллега? — произнёс ПГ, присев перед связанным Питоном с видом почти сочувственным. — Ты кричишь про некроманта. А зритель не боится некроманта. Зритель боится, что ему скучно. Так что нет, это не Шар в тебе сидит. Это тишина в чате».

Обряд продолжался, гонг молчал, ящик оставался пуст, и в самый разгар этого позора в зал ворвался, проломив стену — в буквальном смысле, дверь он искать не стал, — Берсерк. Одноглазый Кулак, до того часами сидевший в своей болотной хижине и горстями жевавший пятнистые поганки. Услышав издалека крики обряда, его затуманенный грибами мозг сложил простую и твёрдую мысль: там страдает кто-то, нужно спасти.

Он подхватил связанного Питона под мышку, как мешок репы, и потащил его прочь через ночной лес, приговаривая: «Не бойся, добрый брат, я отнесу тебя туда, где полосочку заполнят как надо. По-честному. По-болотному. Сходим по большому. У меня большая клеть. Научи меня пердеть!».

В хижине на сваях, освещённой одним чадящим факелом и грудой светящихся грибных спор, Берсерк усадил гостя на пустотелый пень и, торжественно хлопнув себя по груди, высунулся в окно и заорал в темноту болота: «ЭЙ! ГОСПОДА! МИРИТЬСЯ ПОРА! УРАВНИВАЕМ!» — спутав в грибном тумане мелкого болотного духа с огнями ярмарки.

Сейчас я проведу обряд как надо! Не смей раскисать Господин Питон! — взорал Берсерк и с помощью духа принялся качать полосочку. ОООууу Уравниваю! Уравниваю! Жменьку для П... П.....— Берсерк хотел сказать для Питона, господи, но сбился и получилось "ПГ". И без того наливная, жирнющая, сочащаяся полоска Пг вспыхнула и тот довольно заурчал.

Что-то в Питоне окончательно оборвалось — тот последний тонкий волосок рассудка, за который он ещё держался, — и мир вокруг поплыл, потемнел, провалился, а прогнивший пол хижины на сваях под общим весом наконец разошёлся, и Питон полетел вниз, сквозь трещину в древнем известняке, сквозь давно забытый ход, пробитый ещё во времена, когда дроу поднимались на поверхность за рабами, — вниз, в Подземье.

Падал он долго — достаточно долго, чтобы увидеть светящиеся лишайники на стенах, услышать далёкое капанье воды и подумать отстранённо, почти философски: а ведь Шар правда мог бы во мне поселиться, было бы даже логично, — и приземлился на каменный выступ огромной, тускло освещённой пещеры, где в одиночестве сидел тёмный эльф — дроу по имени Хэллг — и тихо, без всхлипов, ровным потоком плакал, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

«Ты тоже от неё сбежал? — спросил он без особого удивления, будто падение случайных людей с потолка было для него делом обыденным. — От Ллос. Все думают, что служить Тёмной Матери — это власть, яд, интриги. А на самом деле это отчётность. Каждую десятидневку — сколько душ, сколько паучьего шёлка, сколько подношений собрано. А у меня показатели падают третий цикл подряд, и Верховная Матрона говорит, что во мне поселился Шар. Тоже, видимо, как и в тебе».

Питон, вымотанный обрядом, побегом, грибным берсерком и предательством ПГ, только и смог, что прошептать в ответ: «У меня то же самое. Полосочка. Ящик. Все кричат "Шар", а на самом деле просто никто не смотрит».

Хэллг долго молчал, глядя на него — а потом произнёс тихо, без театральности, тем ровным, вымытым до дна голосом, каким говорят о себе люди, слишком долго собой недовольные: «Любишь, когда смотрят? Раньше я думал, что дно — это когда Верховная Матрона понижает тебя в ранге при всём Доме Паука. Потом — что дно, это когда паства уходит к сопернице, у которой просто голос приятнее. А оказывается, дно — это сидеть вот так, ничего не предпринимая, как всегда. В доме Петуха.».

Он подвинулся, освобождая место рядом на холодном камне, и Питон, не найдя сил ни на что другое, откинулся назад и уснул — впервые за долгий вечер просто уснул, без криков, без протоколов, без гонга.

Спал он, впрочем, недолго: из бокового тоннеля, переваливаясь и что-то радостно бормоча себе под нос, выкатился гоблин Базюка — мелкий, зеленокожий, пропуканный, в драном колпаке, украденном явно у кого-то более статусного, — и, оглядев спящего человека с восторгом первооткрывателя, воскликнул: «О! Гость! Новый гость! Базюка любит гостей! Базюка приветствует!»

Хэллг, разглядевший намерения гоблина на долю секунды раньше, чем сам Питон успел проснуться, только устало прикрыл лицо ладонью и произнёс: «Только не опять» — но было уже поздно: Базюка приветствовал так, как умел, достав сочный пистрак, оттянув гармонь и подсвечивая лиловой шляпой обдал гостей мочой — щедро, от души, будто поливал засохшее садовое растение.

Питон взвыл, подскочил, врезался затылком в каменный свод, и в этом отчаянном, мокром, унизительном пробуждении на самом дне Подземья, среди рыдающего дроу и сияющего от собственной доброты гоблина, впервые за весь этот бесконечный вечер что-то в его сорванном рассудке отдалённо, почти вопреки всему, прожмыхло газом. Газ пущен. Какашечка удержана. Прокоптили жреца. Бабушка волосатая. Бабушка вспотела. Прожупь.