За проходной (Часть 4)⁠⁠

- Мастер... приди же..., - бормотал Гаврилыч одними губами, - Ну, пожалуйста!

Он даже не представлял, сколько времени провел в попытках медитировать. Мерзкая щетинистая рожа его больше не посещала, но стать бесстрастным руслом для своих мыслей он уже не мог. Те скакали в мозгу, как блохи – одна гаже другой. Заплаканная жена, собственное бездыханное тело в окружении кафеля, незакрытая кредитка, бензопила, которую попросил у соседа, чтобы на выходных спилить пару деревьев в саду. Жена её год искать будет, чтобы вернуть!

Когда-то он учил специальные инструкции из тибетской книги мертвых, как по ту сторону призвать Будду или своего учителя в помощь, но сейчас не помнил их даже приблизительно. Более того, он не представлял, как учитель может к нему прийти, если он, без сомнения, давно умер и, скорее всего, успел переродиться!

Потом вспомнил свой так и не состоявшийся темный ретрит и, в последней надежде, выключил свет. Все равно от пульсирующих дымным светом ламп становилось только тревожнее.

Сразу полегчало. О кромешной темноте речи не шло, потому что каждый предмет в комнате, казалось, испускал собственное, едва уловимое мерцание. Тускло поблескивали ряды кабинок для переодевания, слабо угадывался стол и пара электрических чайников на нем, несколько стульев, мишень дартса на стене, вездесущие плакаты по технике безопасности, предписывающие отключать электроприборы перед уходом и не сушить рукавицы на конвекторах.

Все это – воображаемое, конечно, но привычное глазу – успокаивало. Гаврилыч сполз с дивана на пол, кое-как умастил свои старые, негнущиеся ноги в подобие позы лотоса и собрался попробовать еще раз, но вдруг задержал дыхание и уставился в узкий зазор меж рядов кабинок.

Там стоял... человек. Во мраке электрик мог различить разве что тяжелые складки каша́и и слабо поблескивающую лысую голову...

- Мастер? – прошептал он, испытывая жуть и, одновременно, неверие и восторг, - Это ты?

Лысая голова едва заметно дрогнула.

- Слава богу! - выдохнул Гаврилыч и едва удержался, чтобы не перекреститься.

Хоть буддисты никогда и не выступали против иных религий, все их, в сущности, воспринимая, разными культурными придатками единого целого, ему все не хотелось мешать  пресное с кислым. Он сглотнул, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть призрак и зашептал одними губами:

- Что... мне делать? Тут все неправильно, не так, как ты рассказывал... Есть ли шанс вывести их в Чистые земли или хотя бы отправить в хорошее перерождение? Или я со своими скудными знаниями тут бессилен и...?

Фигура в углу шевельнулась, приподнялась, воспарив над полом и слегка осветилась. Гаврилыч во все глаза разглядывал своего учителя и не узнавал его. Слишком молодой, слишком свежий... Может, это его нынешняя инкарнация? А может, он ему видится таким, каким сам посчитал нужным? Мастер говорил, что в Чистых землях мы сами можем выбрать себе и возраст и внешность...

«Глубоко же тебя затащило в омут сансары, раз ты не помнишь азов», - прошелестел голос, который Семён тоже не узнавал, - «Лишь сознания учителя и ученика едины, больше никакие умы не могут перемешиваться. Даже муж с женой, и мать и дитя ходят собственными тропами в одиночестве».

- Ага, - кивнул Гаврилыч, жадно вслушиваясь, - Понял... Мне просто оставить их в покое, так? А самому как же? Ты... поможешь?... Почему молчишь?

Парящая фигура едва уловимо покачала головой, а потом растворилась в окружающих тенях.

Гаврилыч с трудом поднялся, разочарованно подошел к зазору, даже пошарил там рукой.

Пусто...

- Чертовы буддисты со своими загадками! Неужели нельзя изъясняться яснее?! – раздраженно пробормотал он, - Сознания ученика и учителя... остальные идут собственными тропами... Значит, он не может им помочь, раз они не его ученики. И я не могу, потому что до звания учителя мне, как до Марса на дрезине... И что мне делать? Пойти и сказать им, что надежды нет..?

Он покусал губу, расстроенно развернулся к выходу и...

Неожиданно его осенило! Ну, конечно! Стоило ли тревожить мастера или его дух или что бы там ни было, чтобы тот напомнил ему простые истины?! Не могут они перемешиваться, а значит...

Он бросился из раздевалки в предбанник, едва ли заметив, что предбанник попал. Вместо него он оказался в каком-то подвале, заваленном почти под самый потолок коровьим навозом и битым стеклом.

«Ста-анем мы-ы одно-ой судьбо-ою...» - донеслось откуда-то хриплое и глумливое пение, расплескивающееся эхом и хрустом. Оно норовило затянуть в себя, подчинить, заставить бежать, прятаться, играть по своим правилам.

Гаврилыч торопливо зажал правую ноздрю, зажмурился и резко выдохнул. Уши заложило, из левой ноздри вылетела изрядная порция соплей, но подвал пропал, сменившись чистенькими заводскими коридорами. О том, что эти коридоры не в порядке, говорило лишь пульсирующее дымное свечение ламп, оглушающая тишина и... полное отсутствие дверей, словно кабинеты, которыми эти коридоры были прежде густо нашпигованы, разом пропали.

Гаврилыч заторопился, молясь про себя, чтобы кабинет охраны труда остался цел. Что-то ему подсказывало, что тот не может исчезнуть, пока в нем есть люди. Звуки его шагов и свистящего дыхания тухли, не отражаясь от стен, словно те были обиты толстыми матами.

Впрочем, сквозь эту ватную тишину он на несколько мгновений расслышал шум капель, барабанящих по жести, раскаты грома, шорохи, надрывающаяся сигналка чьего-то авто. Эти звуки усилили надежду, и он припустил вверх по лестнице на второй этаж.

...

- Мы только в туалет сходили. И то вместе пошли, - стуча зубами, рассказывала Таня, когда мужчины вернулись и застали их в слезах и истерике, - А там...

Саша по своему обыкновению плакала и икала, прихлебывая маленькими глоточками молоко из стаканчика.

- Мы умерли! Умерли! – всхлипывала она, - Я теперь точно это знаю! Открыла дверь кабинки и словно в самый страшный кошмар провалилась. Лестница. А внизу в темном проеме стоит кто-то. Мне бы убежать, но ноги словно приросли к земле. Словно он одной своей волей не дает мне сдвинуться с места и... знает об этом!

- А у меня и того хлеще! – крановщица обхватила себя руками, - Будто я в клетке! Такой тесной, что не шелохнуться! И пальцы просовываются внутрь через ячейки и тычут меня. Сразу со всех сторон, словно их там сотни! В бока тычут, в задницу, в лицо, ноги! Пальцы желтые от никотина, ногти толстые, с грязным ободком... Пытаюсь разглядеть их хозяина, но не могу. Словно он весь из пальцев и состоит...

- Как Семён Гаврилович и говорил! – подхватила Саша, - Словно сон, в котором нет начала. Никакой неожиданности или удивления, что вот я только что собиралась пойти в туалет, а в следующую секунду... Ты словно принимаешь все, как логическое продолжение некой иной реальности! Меня спасло то, что Татьяна Викторовна закричала. Я от ее крика очнулась, а потом и её саму растолкала.

- Пока мы рядом, ничего такого не случится, - без особой уверенности успокаивал девушку Егор, - С нами тоже подобное было. Это просто какие-то потаенные страхи. Я своим кошмарам даже объяснение нашел. И Серёга тоже многое о себе понял. Думаю, если покопаетесь в себе, то тоже поймёте, что всем вашим образам, как и в простых сновидениях, можно подобрать объяснение.

- Я и правда себя в клетке чувствую, - уныло вздохнула Таня, - Тяжело одной сына поднимать, но никак не вырваться. А пальцы эти – это и мать-старуха, требующая внимания, и кредиты-ипотека, и работа эта чертова. Ни разогнуться, ни продохнуть... Но, ей богу, я бы тащила и дальше, если бы мне был дан еще один шанс. Даже не пикнула бы! А теперь мой Руся сиротой остался...

Зубов, который чувствовал себя явно лишним и чужим, снова сидел в углу и хмуро наблюдал за коллегами. Когда к нему повернулись лица, он с вызовом вздернул брови и переплел руки на груди.

- Что бы мне там ни мерещилось, я понятия не имею, о чем речь! Я из тех не наделенных воображением чуваков, которые считают, что сон – это ничего не значащий мусор, который гоняет мозг, пока тело спит. Здесь та же фигня. Если мы померли, туда нам и дорога, но я не собираюсь кропотливо разбирать тот бред, что нам мерещится, и искать глубокие смыслы. Меня больше интересует, что делать дальше. Куда щемиться? Что-то не видать света в конце тоннеля, а мне совсем не улыбается провести вечность заводским привидением.

- Гаврилыча надо найти, - произнес Сергей, решив не напоминать, что если дело так и пойдет дальше, то никакого завода в скорости не останется, - Давно он ушел?

Девушки, растерянные, погруженные в невеселые думы о грядущей вечности, уныло пожали плечами.

- Зачем одного отпустили? Ведь он же говорил...

Сергей умолк, заслышав из коридора пыхтенье и торопливое шарканье. В кабинет влетел Гаврилыч... Заводчане с изумлением увидели, что тот едва ли не пляшет и улыбается во все тридцать два вставных зуба.

- Старый... – пробормотал Сергей и шагнул к электрику, чтобы как следует того встряхнуть, но тот отпихнул от себя мастера и направился к диспенсеру.

- Мы не умерли! – радостно возвестил он, - Живые, мать вашу!

- Хоть у кого-то здесь счастливые галлюцинации, - хмыкнул Зубов, с усмешкой наблюдая, как старик выпил подряд два стакана воды.

- Постойте! – воскликнула Саша, - Дайте ему сказать!

- Да, разве не видно, что его глючит?

- Завали́, - неожиданно огрызнулся Гаврилыч, сминая стаканчик, - А теперь слушайте! Сознания не могут перемешиваться, если только это не сознания мастера и ученика! Сечёте?

Ответом ему было неуверенное молчание. Он закатил глаза, плюхнулся на ближайший стул и объяснил:

- Даже если бы мы умерли в одну и ту же секунду, мы бы все равно не смогли оказаться в Бардо все вместе. Ведь это все равно, что всем вместе отправиться в одну и ту же материнскую утробу! Не-ет! Каждый пошел бы собственными кармическими тропами к собственному же перерождению.

- Если мы не умерли, то где же тогда? – устало спросила Таня. Все уже настолько вымотались и запутались, что не осталось сил ни на надежды, ни на разочарования. Хотелось какой-то ясности, пусть и самой страшной.

- И правда, чё ты, как ромашка! – поддержал Зубов, - любит-не любит, умерли-не умерли. Хочешь сказать, кремниевый все-таки взлетел?

- Да не! – отмахнулся Гаврилыч, - Мы в Бардо смерти, это однозначно, только...

- Точно бредит, - Егор настороженно глянул на Сергея, - Давай-ка его...

- ... только помер кто-то один из нас, а не все! – закончил электрик с победоносным видом.

Повисла долгая пауза, во время которой все таращились на него, потом Таня скривилась и утомленно спросила:  

- Что еще за новое дерьмо?!

- Как я уже говорил, Бардо смерти – не пространство, а состояние. То, что сейчас происходит вокруг нас – иллюзия, порожденная чьим-то конкретным сознанием. Того из нас, кто, к сожалению, умер...

- Ну, а остальные тогда что тут делают? – спросил Егор, - Ты ведь сказал, что сознания не могут перемешаться.

- Я не уверен, но у меня есть идея. Скорее всего, дело в грозе. Точнее в молниях, которые шарашили в момент аварии по цеху. Каким-то образом этими мощнейшими энергиями нас замкнуло цепью с умирающим и утащило в его посмертие. Поэтому здесь все... такое неправильное. Мы своими умами, чужеродными тут, противоестественно искривляем, но и, одновременно, стабилизируем Бардо. Но это ненадолго. Сансара так или иначе возьмет свое и поведет умершего в следующее бардо – Бардо Становления. Что тогда будет с остальными? Быть может, выплюнет, как лишние элементы, а может, переработает нас, и потащит за собой. И тогда мы на самом деле умрем... Как знать, доступно ли нам, в таком случае, будет обычное перерождение или нас выбросит в низшие сферы, где мы превратимся в голодных духов.

- Погоди, - Егор покусал изнутри щеку, - ты говоришь, что не уверен... а в том, что среди нас покойник – ты абсолютно уверен?

- Абсолютно!

- А ты уверен, что покойник всего один? Не забывай, что нас с Сашей, например, можно считать учителем и учеником, а значит...

- Не! Правило касается только высшей практики. Эти все ваши детсадовские воспитатели, школьные учителя и производственные наставники – совсем иная песня.

- Ладно... Ты сказал, что нас может «выплюнуть»... Что тогда с нами будет?

- Думаю, возможны два варианта. Наши тела живы, и в один прекрасный момент мы просто очнемся и продолжим жить дальше. Быть может, даже не помня это наше приключение в бардо. А может, наши земные умы вернутся поврежденными, и мы останемся кататониками. Думаю, это зависит от того, как долго мы тут пробудем, как долго наши энергетические каналы будут оставаться открытыми и готовыми снова вместить нас. Вспоминая истории про делоков – тех самых путешественников в посмертие – я помню, что уходили они максимум на неделю. Но это были тренированные, талантливые, постоянно практикующие ходоки. К тому же, при них постоянно дежурил сильный мастер, который отслеживал их путь и вовремя возвращал, если делок начинал плутать. В нашем же случае... на помощь рассчитывать не приходится.

- И что же нам делать? – спросил Егор, - Как отсюда выбираться?

Гаврилыч неуверенно пожал плечами, потом произнес:

- Для начала нам надо вычислить, кто умер, а потом... разомкнуть с ним цепь. Сейчас мы вроде паразитов на тонущем теле. Если не найдем способ от него отцепиться, то потонем вместе с ним...

- Ладно... неделя – это не пара часов, - Егор поднялся и заходил по тесному кабинету, - Что-нибудь придумаем...

- Неделя – это там, - ответил Гаврилыч, мотнув головой куда-то наверх, - Как здесь течет время, я понятия не имею... Поэтому стоит поторопиться.

Надолго замолчали, разглядывая друг друга исподтишка, стараясь не встречаться взглядами. Каждый думал об исчезающих кабинетах и возникающих тупиках. Казалось, сам завод постепенно таял. И то, с какой скоростью это происходило, не сулило радужных перспектив. Что-то подсказывало, что времени у живых ровно столько, сколько продержится завод.

Их общее... укромное местечко...

Наконец, Сергей шевельнулся и с извиняющимися нотками в голосе произнёс:

- Гаврилыч... Ты, конечно, не обижайся, но помер, кажись, именно ты...

Все тут же оживились, задышали свободнее, согласно закивали. Мастер высказал общую догадку, которую остальные не решались озвучить из деликатности, но теперь их прорвало:

- И правда, старый... Все стрелки на тебя указывают, - закивала Таня, - Нашим... как их там... умным природам эта тибетская чепуха не то, что не понятна, мы вообще о ней впервые слышим. Вот если бы Архангел Гавриил на облаке сошёл или там давно усопшая баба Бося раскрыла объятия...

- Татьяна Викторовна права! – строго пискнула Сашка, крепче прижимаясь к старшей подруге, - К тому же, вы единственный, кому эта штука за проходной показалась знакомой!

- Гаврилыч... ничего личного, но тебя, скорее всего, током ёбнуло, когда ты за рубильник схватился. Дуга или еще что... из-за молний..., - предположил Егор и с подозрением прищурился, - Я вот не помню, СИЗы на тебе вообще были?... Надо вернуться в цех и проверить...

- ... перчаток точно не было, я видела из кабины, как он бежал...

- ... шаговое напряжение...

- Семён Гаврилович! Разве можно было так безответственно...

- Да уж, натворил делов! За смертельный с меня три шкуры сдерут!

- ... скажи спасибо, что не групповой! Там точно посадили бы...

Растерявшись, пожилой электрик переводил взгляд с одного коллеги на другого. Что они такое несут?! Или уже начались коллективные помрачения? Неровен час, опять выдадут листочек и заставят писать объяснительную! Словно все вместе ткут новую реальность, не понимая, что нитки гнилые?

«Нитка!», - вспомнил он и судорожно схватился за грудь, где в крошечном серебряном медальоне, подаренном женой на 40 лет брака, хранилась та самая нитка из кашаи его предполагаемой прежней инкарнации – Самтена с Перевала. Единственное, что связывало его и с монастырем, и теми удивительными временами...

Тяжесть медальона была на месте, и он, хоть и понимал, что в действительности нет здесь ни медальона, ни груди, ни кабинета, ни завода, все равно почувствовал успокоение. Он попытался вставить в общий гвалт хоть слово, но никто уже не обращал на него внимание. Перепуганные, они назначили «ответственного». Главное – не они сами. Если бы только у них было время, но... он каждым своим нервом чувствовал, что времени мало.

Он торопливо вытащил из кулона давно выцветшую до бледной ржавчины нитку и намотал ее на указательный палец. Быть может, раз она здесь, с ним, то тоже имеет какое-то значение.

- ТИХО! – заорал он и поднялся, - Балаган прекратить! Если вы так расследуете несчастные случаи, то грош вам цена! Может, вместо собирания сплетен и домыслов, сходим на место аварии?

Все тут же умолкли и уставились на него. По их глазам он видел, что никому не охота возвращаться в цех. Мало ли, что они там увидят. Вдруг, совсем не то, что они только что единогласно и уютно порешали для себя. Он вздохнул и продолжил уже мягче, спокойнее.

- Не забывайте. Сейчас мы пытаемся разобраться, как помочь и живым, и... мертвому.

- А можно ли доверять тому, что увидим там... в цехе? – неуверенно промямлил Егор, - Может, там изменилось все в... ну... в чью-то пользу?

- Мы ищем истину, а не виноватого. Виноватого будете искать потом.

...

Пломба снова вернулась на воротца цеха, а пучки гнилой соломенной подстилки, пробивающиеся из-под них, пропали. Егор перекусил пластмассовый жгутик и с опаской толкнул двери. Заводчане прошли внутрь и огляделись.

Зубов хмыкнул:

- Кажется, это то, что вы, ТБ-шники, в своих никчемных отчетах называете «Место происшествия сохранить не удалось».

Неожиданно он разразился хохотом, отошел к стене и, присев на корточки, демонстративно закурил. Губы у Саши неодобрительно поджались, но она ничего не сказала, отвернувшись от него и снова оглядев цех.

Чистота, порядок... Словно они не пломбу перекусили после крупной аварии, а перерезали красную ленточку в честь открытия завода.

- Ну и... как будем восстанавливать события? – замешкавшись, спросил Егор, рассматривая целёхонький кран и ряды новых электролизёров. Без сомнения, совершенно пустых...

- По памяти! – недовольно буркнул Гаврилыч и, распихав коллег, вышел в центр, - Начнем с Тани. Кабина не обрушилась, но при резком крене ты ударилась головой. Я точно помню, что ты за голову держалась, пока тебя вытаскивали.

- Да ерунда! – вскинулась Таня, - Просто приложилась о стекло. От этого еще никто не помер.

- Ага-ага, - отозвался от стены Зубов и сплюнул меж колен, - Мой дядька так приложился виском. Совсем легонько. Даже синяка не было. И сразу наглушняк.

- Я не виском! – запальчиво выкрикнула крановщица, - И вообще ты ни черта видеть не мог, потому что валялся в углу.

- Да, Зуба, - поддержал Сергей, - Вы с Егором оба лежали. Почему?

- Я его оттаскивал от ванны, - припомнил Егор, - Траверсу с грузом качало. Когда кран сошел с рельсов, я испугался, что по ванне ударит... Дернул его на себя и, кажется, оба завалились.

- Может, и ударило, просто не помнишь, - вкрадчиво предположила Таня, стараясь отвести всеобщее внимание от собственной персоны, - Если ванна пёрнула, то вам обоим хана.

Она оглядела собравшихся и продолжила:

- Но, если верить Гаврилычу, и труп только один, то это ты, Ванька, потому что Егор у тебя за спиной был.

Зубов безразлично пожал плечами.

- Если бы ванна пёрнула, я бы точно успел увидеть. Но если покойник – я, так тому и быть. Лишь бы все это, - он обвел утомленным взглядом помещение, - наконец пришло к какому-то знаменателю.

- Иван, конечно, на переднем плане был, - осторожно произнес Гаврилыч, - Но нельзя исключать и Егора. Когда ванна плюется, это ведь, как пуля, попасть может, например в голову позади стоящего... При определенном «везении».

- Так она, значит, и в Сашу попасть могла, - с извиняющимися нотками парировал Егор, - Ты где стояла?

Сашка побледнела, как мел, и тут же захлюпала носом.

- Я далеко была! Почти у ворот! Туда не долетело бы!

Егор нехотя кивнул. Действительно, она была далеко. Он видел её за секунду до того, как все полетело к чертям.

- Ну, а ты, Серёг, - обратился он к мастеру, - Ты-то под самым краном стоял. Тебя чем угодно пришлепнуть могло при обрушении.

- Когда я очухался, то рядом не было ни кусков металла, ни грузов, ни обломков бетона, в свое оправдание ответил тот, но тут же добавил, - Впрочем, исключать не могу ни себя, ни Гаврилыча. Старый, может, все же током ёбнуло, а?

Гаврилыч вздохнул и пристроился к стене рядом с Зубовым.

- Я не знаю, ребята. Отбрехиваться ни от чего раньше времени не буду, но... был момент, когда меня стало затягивать в помрачение. Я быстро принял меры и тут же услышал... Вернее, мне показалось, что я слышу звуки внешнего мира. Словно глубоко из-под земли доносятся сигналки и шум дождя... И мой мастер мне дал подсказку, насчет того, что сознания перемешиваться не могут. Уверен, если бы я просто умер, он бы без долгих прелиминарий вывел меня, и на этом все закончилось.

- Это если твой мастер – не такой же глюк сансары, как все остальное тут, - снова подал голос Зубов, - Чтобы тебя запутать, а следом и нас всех по ложному пути отправить. И пока мы будем друг на друга стрелки переводить, она нас всех и приберет.

Зубов с многозначительным видом кивнул куда-то в сторону. Проследив за его взглядом, все задержали дыхание. Высокие ворота, ведущие к разгрузочной площадке и курилке за ней, не пропали, но... явно приблизились, сократив общую площадь цеха почти вдвое.

Пространство явно продолжало незаметно сжиматься или разрушаться, или...

- Действительно, мы столько времени уже потеряли, а пришли к тому, к чему собственно могли прийти и сидя в кабинете, - проворчала Таня, массируя виски, - Каждый из нас в равной степени может оказаться покойником. А можем и все скопом.

- Нет, нет... Если мы все умерли, то этот завод – плод нашего общего сознания, - забормотал растерянно Гаврилыч, пытаясь убедить то ли окружающих, то ли себя самого, - А сознание не может быть общим, значит, это кто-то один. Однозначно...

- То есть..., - Сергей внимательно посмотрел на старика, - Все, что мы видим, пока мы вместе... Я имею в виду, стабильную и знакомую всем внутренность нашего чудного завода... Это порождение чьего-то конкретного сознания?

- Да, это не объективный завод, а что-то вроде воспоминания о нём.

- Тогда я знаю простой способ вычислить покойника! Пойдемте!

Растерянные заводчане прошли за Сергеем в холл и остановились у доски почета, удивленно щурясь и пытаясь разглядеть лица передовиков.

- Ну, с кого начнем? Таня, кого-нибудь узнаёшь на доске?

- Ну... Гаврилыча только, - пожала та плечами, - Остальные будто...  

- Зубов?

- Я только себя вижу, - неприязненно отозвался тот, ткнув в нижний правый угол, - Вчера повесили... Но я и не смотрел на эти рожи никогда.

- Гаврилыч?

- Вы мне поверите, если я скажу, что и себя найти не могу? – хмыкнул тот, щурясь на доску, - Знаю, что болтаюсь где-то посередке, но... давно уж тоже на нее глаз не поднимал...

- Да вот же вы, Семён Гаврилович! – пискнула Саша, - А внизу Иван Матвеевич Зубов.

Сергей с удивлением глянул на девушку, потом замялся, мягко ухватил ее за плечи и проникновенно произнес:

- Саш... Кажется, это ты...

Губы у девушки посинели, она вырвалась и вцепилась скрюченными пальчиками в ворот спецовки.

- Почему это?! – выкрикнула она.

- Потому что только ты опознала обе фотографии. Это... твое воспоминание о доске...

- Серёга, - перебил его Егор и покачал головой, - Не только она.

- А кто еще?

- Ты.

Мастр захлопал глазами, потом сообразил и замотал головой.

- Не-не, на меня ты это не свешивай! Я бы и знать не знал, что там Зубов, если бы он вчера меня носом в свою карточку не натыкал!

- Так я тоже не фанатка Ивана Геннадьевича! – истерично закричала Саша, - И знаю, что он тут висит только потому, что вчера лично его фото в кармашек вставляла! Вместе с Людочкой из отдела кадров! Она мне стремянку поддерживала.

- Ладно, ладно..., - Сергей нервно взъерошил редеющие волосы, - Значит, не получилось...

- Но круг подозреваемых сузился до двух, - мягко напомнил Егор.

- Ни черта он не сузился! – встрял Зубов, - Или только мне в голову пришло, что добрая половина из нас сразу поняла прикол и просто наврала, что никого не узнает.

- Ну-ка полегче..., - отозвался Гаврилыч, невольно задетый за живое. Он, действительно, сразу всё понял и соврал. Он прекрасно видел свою рожу в центре доски, ведь перед каждой сменой с затаенной гордостью поглядывал на неё, проходя в цех.

Сергей закусил губу, задумался и вдруг впился взглядом в Егора.

- Жратва! Жратва может указать... - он подпустил в голос немного ядовитой сладости, - на подозреваемого!

Под сердцем у Егора ёкнуло, но он не подал виду и, плетясь следом за коллегами, отчаянно надеялся, что столовую они обнаружат в таком же пустом и стерильном виде, как цех. Или не обнаружат вовсе.

Но надежды его не оправдались.

Пульсирующий дымный свет заливал ряды лотков с давно остывшими супами и вторым. По верхнему ряду прилавка толпились миски с салатами. Пропали разве что пластиковые подносы, которыми он все накрывал. Они снова были сложены аккуратной стопкой в начале раздаточного конвейера.

- Ну! – с напускным воодушевлением хлопнул в ладоши Сергей, - Что мы тут видим?

Все молчали, близоруко щурясь на лотки и миски. Егору показалось, что теперь они точно делают это специально. Все прекрасно видят всё, но делают вид, что...

- Это рассольник, - застенчиво ткнула Сашка пальчиком в лоток с виднеющимися из-за пленки жира кругляшами соленых огурцов и разваренными зернами перловки, - А там сардельки, гуляш и пюре...

- Ага, сардельки я тоже вижу, - подтвердила Таня, и еще вижу в холодильнике бутеры с салями и сыром. Всегда их беру с собой в кабину, чтобы в перекур заморить червячка.

- Это запрещено, Татьяна Викторовна! – укорила её Саша, - Более того, технологические перерывы для того и созданы, чтобы отдохнуть, размяться. У вас сидячая работа, класс вредности...

- Уймись, девочка, - мягко оборвала ее крановщица, потом посмотрела на Сергея, - И что? Я так понимаю, снова мимо?

Зубов вздохнул, вышел вперед и затыкал в лотки:

- Проверка, я так понимаю, по тому же принципу. Чье-то последнее воспоминание. Что ж, я узнаю́ все, что тут лежит. Рассольник, грибной, сардельки, гуляш, рис и пюре. В холодильнике бутеры с салями и сыром.

- А салаты? – в последней надежде спросил Сергей.

Зубов сунул нос в пару мисок и отставил их, поморщившись.

- Не, не знаю, что это. Никогда это говно не беру. Намешают просрочки с майонезом. Там и живой не разберет, что жрёт.

- Ну да, - несмело поддакнула Таня, - Я тоже салаты никогда не беру. Супчик – да... только не гороховый. Он вечно у них пригорает...

Сергей совсем приуныл и отошел от прилавка.

- Сам-то ты что видишь? – спросил его Егор.

- Ни черта я не вижу, мешанина какая-то. Мне жена с собой контейнеры собирает.

- По твоей логике, ты отпадаешь..., - ухмыльнулся Зубов, - Если ты этого добивался, то...

- Да, бросьте вы! – воскликнула Таня, - мы все здесь жрём одно и то же. Что повкуснее. А повкуснее все перечисленное. Эти их говенные шницели или, там, камбалу в кляре я даже не замечаю никогда. Смотрю гуляшик или сосисоны с пюрешкой. Гаврилыч, ты чего притих? Чем сам-то харчуешься?

Гаврилыч, вырванный из глубокой задумчивости, все крутил на пальце ветхую нитку.

- Я тоже вижу все перечисленное. Гороховый, действительно, вечно горелый... Надо искать другой путь...

Они вернулись в холл, и Саша с разинутым ртом указала на окна.

- Кажется... посветлело...

Заводчане сгрудились у проходной, разглядывая вернувшуюся из небытия парковку. Было еще совсем темно, но уже можно было разглядеть застывшие и словно сдвинутые невидимым прибоем автомобили, разметку, урны и бордюры. А позади, если очень напрячь зрение, угадывались очертания заводских складов, ангаров и жилого массива за ними...

- Это плохо..., - неожиданно заключил Гаврилыч, - За пределы завода лучше не выходить.

- Плохо?! – взорвался Сергей, - Да это лучшее, что я видел с момента аварии! Разве это не реальный мир?

- Реальный, - кивнул старик, - Только... ничего хорошего это не сулит. Близится время перейти в Бардо становления. Нам надо успеть отцепиться.

- Так соображай быстрее, раз специалист! – проворчал Зубов из-за спин.

- Давайте вернемся в кабинет. Мне надо отдохнуть и подумать, - уныло произнес электрик.

Они двинулись к лестнице, но обнаружили, что та сократилась до единственного пролета, за которым маячила  решетчатая дверь, ведущая на чердак. Два этажа успели испариться, словно их и не было никогда! Торопливо обошли здание с другого крыла – здесь лестница отсутствовала вовсе, сменившись тупиком и очередным уголком охраны труда.

Гаврилыч поджал губы. Такими темпами завод очень скоро перестанет существовать, и им придется выйти за проходную, а это, он чувствовал, равносильно смерти... Так мало времени! Они даже не поняли, кто из них покойник, а ведь еще надо придумать, как отцепиться от него остальным!

Он пригляделся к плакатам на стене. Набившие оскомину «Прививайся от клеща» и «Каска – твой лучший друг» перемежались старыми, погнутыми оцинкованными табличками «Отпусти!», «Сам себе учитель», «Не цепляйся за это».

- Что за...? – удивился Гаврилыч, но, оглянувшись на остальных, понял, что таблички с ржавыми трафаретными надписями видит только он. Ржавыми, как ветхая нитка, намотанная на его указательный палец...

- Оставьте меня ненадолго, - тихо попросил он.

- Ты знаешь, что нельзя поодиночке.

- Знаю, будьте неподалеку. Если я долго не буду возвращаться, посмотрите, что со мной.

- Долго – это сколько?

Гаврилыч замялся:

- Решите сами.

Когда коллеги скрылись за углом пожилой электрик вернулся в тупичок, без удивления обнаружив вместо уголка охраны труда захватанное зеркало. Подошел и долго разглядывал свое отражение, которое с таким же интересом разглядывало его.

Невысокий мужичок средних лет в кашае, лысый, как колено.

- Самтен? – спросил Гаврилыч одними губами, и губы отражения синхронно с его шевельнулись: «Семён?»

Ему припомнились собственные слова: «Ты не тот, кто стоит перед зеркалом. И не тот, кто в отражении. Ты – тот, кто наблюдает за вами обоими со стороны...»

- В комнату отдыха не Гьялцо приходил, ведь так? – прошептал он, чувствуя, как на него наваливается озарение.

Губы отражения дрогнули: «Никто не приходил... »

...

Заводчане разместились за углом, чтобы слышать Гаврилыча и вовремя среагировать. Уселись прямо на пол, ибо многочисленные прежде лавочки пропали, подобно лестничным маршам. Пропала и столовая. Теперь вместо просторного светлого зала была глухая, покрытая пластиковыми панелями стена.

Егор выглянул за угол проверить Гаврилыча. Тот недвижно сидел в позе лотоса, таращась на плакат с призывом прививаться от клеща.

- Как он? – спросила Саша, - В рассудке?

- Будем надеяться, - Егор придвинулся к девушке и обнял ее за худенькие плечи. Она подняла на него красные, опухшие от бесконечных слез глаза и благодарно улыбнулась.

- Эти наши видения... - несмело начала Таня, - Они будут иметь какое-то значение при следующем рождении? Повлияют ли на наши жизни?

Сергей пожал плечами.

- Может, Зуба прав и это просто мусорные бредни, вроде снов. Может, они даже вызваны тем, что наши мозги сейчас не в порядке. Кислородное голодание или еще что. Может, лежим мы сейчас на больничных койках, облепленные датчиками, а все это – просто сон.

- Значит, нам всем снится один и тот же сон, - слабо улыбнулась Таня.

- Узнаем, когда проснемся... Может, всё снится только мне одному. А у вас потом будут свои истории.

Помолчали.

- Расскажите, что вам виделось, - попросил Егор, чтобы скоротать время.

- Мне... клетка, - Таня поежилась, - Деревянный каркас, обтянутый мелкой рабицей. И такая тесная, что не шелохнуться...

- А мне снился человеческий маятник, - отозвался Зубов, - Я даже обоссался от страха.  

Егор хмыкнул.

- А мне мерещились гигантские кролики. Ходил с одним в обнимку и ревел. Тяжелый он был, падла. Словно овчарку на руках таскал, - Он усмехнулся и добавил, - И да, я тоже обоссался.

- А мне виделась грозовая туча над полем и пластмассовый пистолет, которым я планировал обороняться от розового монстра, - поведал Сергей, - С кучей ног-сосисок, покрытых вроде как... лобковыми волосами.  

- Автомат, - едва слышно поправила его Саша.

- Точно, автомат, - кивнул Сергей, - Зелёный. Тебе что ли тоже..?

- А крольчиху звали Кнопой, - медленно продолжила она, - Она была моей любимицей...

Заводчане уставились на Сашу, а она мягко сняла с плеча руку Егора и поднялась. Лицо ее подергивалось, губы плясали, из глаз беспрерывно лились слезы, но на лице уже не было ни смятения, ни растерянности. Осознать самое страшное оказалось не так уж и страшно...  

- Я..., - она попыталась улыбнуться, - На самом деле я терпеть не могу рассольник и сардельки. И салями. Я вообще вегетарианка. Была ей. Но я честно видела все, что было в столовой, потому что... это любите вы, Егор Матвеевич.

Егор приподнял плечи в недоуменном жесте.

- Я бы никогда в этом не призналась, но обстоятельства... Думаю, уже можно.

- Ты хочешь сказать..., - Егор сглотнул, - Что узнала что-то свое в наших видниях? Что-то, что реально происходило?!

Девушка кивнула, и только Таня заметила в ее взгляде слабое разочарование. Она явно ждала от Егора другой реакции на свое робкое признание.

- Погоди, девочка! – вмешалась она, - Может, это тоже происки сансары. Может, это она заставляет тебя думать, что ты что-то узнала. Чтобы запутать... Во сне ведь тоже...

- Его звали дядя Антон. Мужик, оборудовавший себе дачу в брошенном совхозе за полем. У него был москвич... и еще он разводил кроликов...

Окна еще больше посветлели, и она умолкла, не договорив. Они видели через стеклянные двери проходной кусочек стоянки, залитой золотистым сиянием. Только стоянки там уже не было. Перед самой вертушкой стояла высокая сочная трава, едва колышимая легким ветерком.

Заводчане поднялись, занервничали. Егор шагнул было к закутку, где медитировал Гаврилыч, чтобы поторопить его, но тот вышел сам.

Это все еще был Гаврилыч, но они с трудом его узнали. Помолодевший лет на тридцать, с совершенно лысой головой, замотанный в рыжую хламиду, напоминающую старый театральный занавес, и босой. Но больше всего изменились его глаза. Пустые и одновременно наполненные, но наполненные чем-то иным, нежели простыми человеческими эмоциями и мыслями. Не было в них ни сомнений, ни гнева, ни грусти, ни растерянности... Но было знание – такое великое и чистое, природу которого остальным вряд ли когда-то удастся постичь.

- Времени мало, - спокойно произнес он, - Попрощайтесь с Александрой и подойдите ко мне.

Люди замешкались, переглядываясь.

- Так, все-таки это она?

- Но как же? Она ведь далеко стояла!

- А если ошибаемся?!

- Девчонка что-то себе напридумывала. Как бы нам поспешное решение боком не вышло!

Гаврилыч совершенно не смутился из-за протестов, излучая бесконечное терпение и уверенность. Кивнул.

- Я во всем был прав. И этот завод, и еда в столовой, и доска почета – все принадлежит одному человеку. Единственное, что от меня постоянно ускользало – это то, что и помрачения Бардо принадлежат ему же. Мы могли бы сэкономить массу времени, если бы я был немного умней. Поймите, мы лишь зрители, волей судьбы закинутые на сцену во время чужого спектакля. Путаемся под ногами, выдаем какие-то реплики невпопад, передвигаем реквизит...

Окна вспыхнули ярким, золотым светом и он, посуровев, скомандовал:

- Подойдите ко мне. Сядьте в линию. Зубов, сними, наконец, каску.

Все засуетились, загомонили каждый о своем, рассаживаясь перед электриком. Кроме Сши. Та стояла в сторонке, поникшая, безучастная, как призрак.

- Расскажешь потом, как её угораздило...? – спросил Зубов, - Ну, как она...

- Сердце, – спокойно ответил Гаврилыч и слегка коснулся кончиком указательного пальца Зубовской макушки, - Обширный инфаркт.

- Инфаркт?! Но она же совсем зелёная! Врожденный порок или...

- Или, - коротко ответил Гаврилыч и тут же скомандовал, - Прикрой глаза и скоси их на кончик носа. Спина прямая, в пояснице выгнись. Так, а теперь... медленно выдыхай...

- Куда он делся? – изумленно прошептала Таня, хватаясь за крестик на груди и отводя голову от тянущейся к ней руки, на указательном пальце которой была накручена ветхая нитка, - Что будет с нами? Я имею в виду... со всеми нами...?

- Все вы вернетесь на свои места. Туда, где должны быть.

- И где же это? -  с подозрением спросила она, но Гаврилыч уже отдавал команды: «Выгнись в пояснице... медленно выдыхай... ».

Сергей, пожав руки мужчинам и что-то ободряюще шепнув Саше, «вышел» следующим.

Остался один Егор. Мучаясь от неясной вины, он нехотя подошел к девушке и положил руку ей на плечо. Та, безучастная ко всему еще минуту назад, тут же начала судорожно всхлипывать и ловить ртом воздух.

- Не уходи, - с мольбой прошептала она, - Мне  так страшно...

У Егора забегали глаза, он скосился на Гаврилыча в поисках поддержки, но тот – уже, кажется, и не Гаврилыч вовсе – никак не реагировал, застыв безмолвным изваянием в стороне, чуждый человеческим страстям и трагедиям, успевший вернуться в собственное «Я», далекое от любых личностных индивидуальностей. А потом Егоров взгляд упал на кишку коридора, ведущую к цехам, и под ложечкой у него засосало. Пропала. Вместе с идиотской доской почета, на которую они потратили столько времени!

Он притянул Сашу к себе, обнял, чтобы она не могла увидеть его глаз, и, гладя по тонким, шелковистым волосам, торопливо забормотал:

- Слушай, я правда ценю всё, в чем ты призналась. И никогда этого не забуду, но... у нас все равно ничего не получилось бы. У меня жена больная. Я должен быть рядом. Я бы просто не смог ее бросить...

- А вот меня снова бросят! – безнадежно зарыдала Саша, - Как тогда! Снова одна! Даже Кнопы рядом не будет!

- Не бросят, - спокойно отозвался Гаврилыч, - Я с тобой пойду.

Егор хотел спросить «Куда?», но прикусил язык, обнаружив, что закуток с «охраной труда» за спиной Гаврилыча пропал, сменившись глухой стеной и увядшим ползучим растением в горшке.

Завода больше не было. Только холл, и надолго ли его хватит...

Он отстранил от себя девушку, торопливо поцеловал в ледяной, соленый лоб, потом уселся на пол и подставил Гаврилычу макушку.

- Кто ты теперь? – не удержался от последнего вопроса Егор, - Все еще Семён или опять Самтен, или...

- Еще не решил, - Бывший электрик улыбнулся одними глазами, протянул было к голове Егора руку, но замешкался и добавил, - Скажи моей жене, что пила в гараже, в подвале. В ларе с посевной картошкой. Пусть Петровичу вернет. Запомнишь?

Егор на мгновенье ошалело уставился на товарища и кивнул.

Сразу после в голове вспыхнул яркий свет и... погас.

...

- Вы, правда, не бросите меня? – всхлипнула Сашка.

Гаврилыч знал, что ей уже за тридцать, но, если бы не знал, точно не дал бы больше пятнадцати. А сейчас и вовсе ребенок-ребенком, обрядившийся в заводскую спецовку. Ей бы пестрый сарафанчик и банты на тонкие, светлые волосы...

- Точно, - твердо ответил он, - Более того... я поработаю с твоей кармой, и ты сможешь все начать с чистого листа в очень хорошем месте.

- Вы..., - она слабо улыбнулась, обнимая себя руками, - Вы совсем другой... Смогли достичь этой вашей природы ума?

- Смог, - Гаврилыч кивнул, - Постиг и вспомнил всё. И прошлые жизни, и даже грядущие. Но речь сейчас не обо мне. Надо позаботиться о тебе, девочка.

Завода больше не существовало. Все, что от него осталось – будка проходной с вертушкой. В каморке охранника на столе по-прежнему стояла чашка с остывшим чаем и журнал кроссвордов.

А за проходной, подпирая ее, волновалось и бурлило на летнем ветру бесконечное зеленое море.

Гаврилыч, стараясь не касаться девушки, пропустил ее вперед и вышел следом. Оба тут же зажмурились от яркого солнечного света.

- Тебе придется пережить этот день еще раз. Он оставил очень глубокий отпечаток не только на твоей жизни, но и на карме. А с такой кармой в Чистые земли хода нет...

- Вы так говорите, словно это была моя вина!

- Речь не о вине. Сансара не судит и не награждает. Это вполне естественный причинно-следственный механизм, далекий от любой морали...

- Но я все равно почти ничего не помню... Разве что кошмары, которые мучили меня всю жизнь...

- Ты все помнишь, поверь. До последней секунды.

- Не убежите? – девушка подняла на него свои небесно-голубые глаза, такие неуместные на взрослом женском лице...

- Не убегу. Ты не будешь этого знать, но каждый миг я буду рядом, буду работать над тобой. Как только все закончится, мы пойдем дальше. Вместе.

Девушка некоторое время с сомнением смотрела на Гаврилыча, потом поставила руку козырьком и взглянула на небо.

- Где солнце? Светит, но я его не вижу.  

- Ты сейчас находишься в Полном достижении, поэтому тебе недоступно видеть ни солнце, ни луну.

- Что это – полное достижение?

- Первичные энергии, которыми при зачатии наделили тебя отец с матерью, встретились в центре твоего тела и перестали существовать. Иными словами, девочка, теперь ты по-настоящему умерла.

- И... вы тоже?

Гаврилыч кивнул.

- И что... мне делать?

Семён оглядел цветущее луговыми цветами поле со змеящейся по склону узенькой грунтовкой и кивнул куда-то в сторону. Сашка проследила за его взглядом, нахмурилась и, засуетившись, присела, в надежде, что ее не заметят в высокой траве. Но ее заметили, и вскоре возле затормозили два велосипеда.

- Вот ты где! – проворчал брат Митя и похлопал по багажнику с аккуратно заправленным под зажим одеялком, - Залезай. Поедем к дяде Антону.

- Не хочууу, - Сашка сморщила носик и снизу вверх оглядела вспотевших мальчишек.

- Не кобенься, - строго отозвался Митя, - Пока ты в кустах отсиживалась, я за тебя лишнюю грядку прополол. Полезай, кому говорю.

Сашка, надув губы, закинула на плечо ремешок зеленого автомата, который стрелял настоящими пульками, забралась на багажник и обхватила брата за талию.

- Че дуешься? -  с наигранной беззаботностью спросил Денис, лучший Митин друг по даче, - Кнопу свою разве не хочешь увидеть? Мы вон и ботвы прихватили. Покормишь.

Сашка хмуро глядела на авоську с подвядшей редисочной ботвой и тощими хвостиками морковки.

Если бы Митя был один, она бы закатила истерику, и вся недолга. Но при его приятеле не могла. Он начнет задавать вопросы, на которые она не в состоянии честно ответить. Как объяснить, почему вдруг не желает ехать к дяде Антону кормить кроликов, ведь и в прошлом и в позапрошлом году с удовольствием это делала и даже сама просилась.

За проходной (Финал)