Вот бы мне так⁠⁠

Каждое утро перед работой я гладил Тишку и немного ему завидовал. Не в философском смысле. Просто в семь сорок утра, когда за окном мокрый ноябрь, впереди метро, планёрка и очередной платёж по ипотеке, трудно без некоторой классовой ненависти смотреть на существо, которое лежит на твоей подушке, занимает две трети одеяла и совершенно уверено, что мир существует для обслуживания его жопы.

— Вот ты хорошо устроился, — сказал я, почёсывая его под подбородком. — Кормят, квартиру оплачивают, лечат. Если грустно, гладят. Если злой, купили специальную штуку, чтобы мебель не портил. От тебя вообще ничего не требуется. Просто будь няшей, и тебе всё дадут.
Тишка зажмурился и сильнее вдавил голову мне в ладонь.
— Вот бы мне так.

Из кухни женский голос негромко сказал:
— Бедненький.

Я замер. Квартира у меня однокомнатная. Я прошёл на кухню, проверил ванную, балкон, прихожую, даже зачем-то открыл шкаф. Никого. На лестнице тоже никого не было. Сверху гудел пылесос, снизу ребёнок орал, что не наденет шапку. Мир продолжал функционировать вполне убедительно.

Я решил, что голос пришёл через вентиляцию, и поехал на работу.

Вечером я сел платить ипотеку. Я всегда делал это вручную. Мне спокойнее самому открыть приложение, посмотреть остаток, немного испортить себе настроение и лично нажать кнопку. Такая взрослая версия кормления тамагочи, только тамагочи весит несколько миллионов и постепенно становится твоей квартирой.

Я ввёл сумму, подтвердил перевод. Деньги списались и через несколько секунд вернулись. Я попробовал ещё раз. Снова вернулись. На третий раз приложение написало: «Операция недоступна».

Я полез в раздел кредита.
Статус договора: закрыт.
Остаток задолженности: 0,00.

Я обновил экран.
Ноль.
Закрыл приложение, открыл снова.
Ноль.

Потом позвонил в банк. Девушка на линии проверила паспортные данные, кодовое слово, дату рождения и попросила немного подождать. Заиграла музыка. Тишка забрался ко мне на диван и улёгся рядом.

Через пару минут девушка вернулась.
— Да, вижу. Ваш кредитный договор закрыт.
— Почему?
— Задолженность погашена полностью.
— Я это вижу. Кем?
Пауза.
— Одну минуту.

Опять музыка. Я посмотрел на Тишку.
— Если это ты, сейчас самое время признаться.
Он начал вылизывать заднюю лапу.

Девушка вернулась и сообщила, что погашение произведено третьей стороной.
— Какой?
— К сожалению, эта информация мне недоступна.
— То есть кто-то просто погасил мою ипотеку?
— Да.
— Полностью?
— Да.
— А вернуть всё назад можно?

Теперь замолчала она.
— Простите?
— Ну… отменить погашение.

Честно говоря, в этот момент я сам услышал, насколько идиотски звучит мой вопрос.
— Но зачем?
— Я хочу понимать, кому теперь должен.

Она что-то проверила.
— По вашему договору обязательств больше нет.

После разговора я ещё минут десять сидел с телефоном. Правильной реакцией было бы испугаться. Я это понимаю сейчас. Но тогда первым пришёл такой мощный приступ облегчения, что страху просто не хватило места.

Ипотеки не было. Вот вообще. Четыре года я жил с цифрой, которая каждый месяц уменьшалась издевательски медленно, и вдруг вместо неё стоял ноль.

Я даже рассмеялся.
— Ну спасибо, — сказал я в пустую комнату. — Кто бы ты ни был.

Никто не ответил.

Ночью стало холодно. Батареи у нас в доме работали по принципу моральной поддержки: если приложить ладонь, чувствовалось, что они стараются. Я лёг в свитере, натянул одеяло до подбородка и довольно долго не мог уснуть.

В какой-то момент сверху на голову легло что-то тёплое. Не ударило и не прижало. Просто мягко накрыло сразу слишком много: макушку, оба виска, затылок. Я открыл глаза, но несколько секунд не двигался, потому что мозг ещё пытался подобрать нормальное объяснение.

Тепло медленно сдвинулось назад.
По волосам.
К затылку.
Ниже.

Когда оно прошло по шее и продолжило движение между лопаток, я сел.

Тишка спал в ногах. Точнее, почти спал. Он приоткрыл один глаз, посмотрел куда-то чуть выше моей головы и снова закрыл его.

Вот это мне не понравилось.

Я включил свет, обошёл квартиру, проверил дверь, заглянул на кухню. Потом постоял возле кровати и решил, что это сон. Или нерв. Или одеяло как-то съехало. Когда очень хочется нормальности, одеяло способно получить довольно широкие полномочия.

Я снова лёг. Минут через пять всё повторилось. Сначала тёплая тяжесть сверху, настолько большая, что её края я одновременно чувствовал возле ушей и далеко за затылком. Потом медленное движение вниз по спине.

Я сжал край одеяла.

Над самым ухом тихо сказали:
— Холодный совсем.

Я лежал неподвижно. Тепло вернулось ещё раз, прошло от головы почти до поясницы, и вместе с ним вдруг отпустило плечи. Потом согрелись пальцы ног.

Когда оно снова появилось на макушке, я сам, ещё не успев понять зачем, чуть подался вверх. Навстречу. Совсем немного.

Как Тишка подставлял голову под мою ладонь.

Я замер уже после этого.

Вот тогда мне впервые стало по-настоящему страшно.

Я хотел встать.
Не встал.

Утром решил, что мне приснилось. Эту версию удалось сохранять до вечера.

Возле двери стоял пакет. Без логотипа доставки, без наклейки, без чека. Внутри были хлеб, мясо, сыр, кофе, шоколад и толстые шерстяные носки.

С носками стало нехорошо.

Продукты ещё можно было угадать. Носки я уже неделю собирался купить, потому что старые протёрлись на пятках. Я осмотрел лестницу, спросил соседку напротив, не видела ли она курьера. Она сказала, что никого не было.

Следующие несколько дней были странными в основном тем, что становились всё удобнее.

На работе внезапно отменили два моих проекта. Потом начальник вызвал меня и долго листал что-то на компьютере.
— Слушай, я вообще не понимаю. Тебя система не даёт назначить никуда.
— В смысле?
— Выбираю тебя, она пишет «ресурс обеспечен». Какой ресурс, чем обеспечен, хрен знает. Зарплата идёт. Уволить тоже не даёт.
— Если выяснится, скажи мне.

Он отпустил меня домой.

Я вышел из офиса в четыре часа, впервые лет за десять не зная, что делать с оставшимся днём. На улице шёл мокрый снег. Я прошёл пару кварталов, замёрз, купил кофе и зачем-то поехал домой.

В квартире было тепло. Я снял куртку.

Из комнаты донёсся голос:
— Пришёл.

Не вопрос.

Я стоял в прихожей и смотрел в темноту комнаты. И вдруг вспомнил, как прошлым летом Тишка выскользнул на лестничную площадку, а через двадцать минут сам вернулся. Я тогда открыл ему дверь и сказал почти тем же тоном: «Пришёл?»

От этого воспоминания стало неуютнее, чем от самого голоса.

Потом Тишка выбежал мне навстречу, заорал, потому что не ел целых сорок минут, и всё снова стало почти нормальным.

Почти.

Через неделю в комнате появился высокий столб, обмотанный грубой верёвкой. Мне примерно по грудь.

Тишка подошёл первым, понюхал основание и потянулся к верёвке.
— Тишка, не трогай, — сказал голос.

Кот замер, посмотрел куда-то поверх столба и отошёл.

Я остался стоять. Потрогал верёвку. Жёсткая, колючая.
— А кому?

Ответа не было.

Я убрал руку.
— Уберите.

Столб остался.

В тот день мне позвонил начальник и сообщил, что мой отдел всё-таки расформировывают, но меня почему-то оставляют в штате отдельно. Потом мать позвонила и сорок минут выясняла, почему я редко звоню. К вечеру меня трясло от злости.

Я ходил по комнате, матерился, увидел столб и со всей дури провёл ногтями по верёвке. Раздался сухой треск. Я провёл ещё раз. И ещё.

Минут через пять заметил, что стою, вцепившись пальцами в джут, и дышу гораздо спокойнее. На верёвке остались светлые распушённые полосы. Я смотрел на них и чувствовал не столько стыд, сколько что-то хуже.

Облегчение.
Настоящее, телесное.

Кто-то не просто поставил эту штуку в моей комнате. Кто-то заранее знал, что мне станет легче.

Тишка сидел на диване и смотрел.
— Молчи, — сказал я.

Женский голос очень тихо произнёс:
— Хороший.

Я шарахнулся от столба.

Ночью огромная тяжесть снова легла на голову. На этот раз я не сел.

Мне до сих пор неприятно это признавать.

Через две недели я почти перестал покупать продукты. Не потому, что решил проверить происходящее. Просто когда холодильник не пустеет, довольно трудно заставить себя идти в магазин из принципа. Коммуналка оказалась оплачена. Интернет продлён на год. В приложении банка стало копиться больше денег, чем обычно, потому что тратить их было почти не на что.

Я мог уходить из квартиры. Это важно. Дверь открывалась. Ключи работали. Никто меня не удерживал.

Однажды я специально ушёл утром и решил вернуться как можно позже. Просто проверить. Ходил по городу, сидел в кино, потом в кафе, потом ещё часа два бесцельно бродил. К десяти вечера промок, замёрз, устал и обнаружил, что думаю не о свободе, а о горячем душе.

Когда открыл дверь, из квартиры пахло мясом.
— Нагулялся? — спросили из комнаты.

Я не ответил.

Я опять вспомнил Тишку. На этот раз уже не случайно.

Но дверь закрыл.

Буклет я нашёл примерно через месяц. Он лежал в нижнем ящике письменного стола, под папкой с документами.

Я точно его туда не клал.
Это я знал совершенно точно.
Я жил один.

На обложке был нарисован довольный серый кот и написано: «Ветеринарная клиника “Добрый дом”». Внутри шли обычные рекламные страницы: анализы, вакцинация, профилактические осмотры, стоматология.

Один уголок был загнут.

Я раскрыл страницу.

«Кастрация самцов».

Несколько секунд я просто смотрел на заголовок.
— Нет.

В квартире было тихо.
— Нет-нет-нет.

Тишка поднял голову.
— Это что такое?

Ответа не было.
— Я спрашиваю, что это?!

Тёплая тяжесть коснулась макушки. Я отшатнулся.
— Не трогай меня!

Она исчезла.
Сразу.

— Вы там совсем охренели? Я человек!

Тишина.

— Я мужчина!
— Конечно, — ответил голос.

От спокойствия в её интонации мне стало ещё хуже.
— Тогда это зачем здесь?
— Смотрела.
— Что смотрела?
— Что нужно.
— И?
— Это не нужно.

Я замер.
— Что?
— Не буду.

Облегчение оказалось почти болезненным. Я сел на стул и несколько раз глубоко вдохнул.
— Господи…

Даже рассмеялся.
— Нельзя же так пугать.

Тёплая тяжесть осторожно вернулась на макушку. На этот раз я не отстранился.
— Ты мне таким нравишься, — сказала она.

И совершенно неожиданно я почувствовал благодарность. Не облегчение даже. Именно благодарность.

За то, что меня не будут трогать.
За то, что кто-то, чьего лица я никогда не видел и чьё разрешение мне вообще не требовалось, решил оставить моё тело мне.

Через секунду меня чуть не вывернуло от самого себя.

И всё-таки я почти успокоился.

Почти.

Потом увидел, что в буклете загнут ещё один уголок. На другой странице рекламировали микрочипирование.

«Чтобы любимец всегда вернулся домой».

Я закрыл буклет.
Не стал читать дальше.

Следующие пару недель ничего нового не происходило.

Именно тогда я решил познакомиться с кем-нибудь. Не потому, что мне вдруг захотелось большой любви. Скорее из упрямства. Мне хотелось доказать самому себе, что хоть что-то в моей жизни ещё происходит не потому, что кто-то невидимый считает это полезным.

Я зарегистрировался в приложении знакомств. Первое время чувствовал себя идиотом. В анкете написал, что люблю кофе, кино и котов, а потом долго смотрел на слово «котов» и всё-таки удалил.

С Леной мы познакомились через неделю. Она была смешная, резкая, работала дизайнером и умела за пять минут рассказать столько чужих офисных сплетен, что создавалось ощущение полноценной социальной жизни. На третьей встрече я поймал себя на том, что впервые за долгое время вообще не думаю о квартире, голосе и огромной невидимой руке.

Однажды Лена рассказывала про какого-то заказчика, разозлилась и начала рассеянно скрести ногтями грубый шов на подлокотнике кресла. Я заметил. И почти сразу забыл.

На пятой встрече пригласил её домой.

Весь вечер ждал реакции. Ничего. Ни голоса. Ни прикосновения. Даже еда не появилась сама, поэтому я заказал пиццу и испытал от этого совершенно идиотское чувство победы.

Поздно вечером мы сидели на диване. Лена положила ноги мне на колени и вдруг спросила:
— Слушай, можно очень странный вопрос?
— После знакомства со мной планка странности довольно высокая.

Она не улыбнулась.
— Тебя когда-нибудь гладят, когда рядом никого нет?

У меня перестало получаться дышать нормально.

И только теперь я вспомнил её ногти на подлокотнике.
— Что?
— Ну… по голове. Иногда по спине.

Я медленно убрал руки с её ног.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто ответь.

Я не успел.

Из темноты возле окна тихо сказали:
— Не бойтесь.

Лена побледнела. Я вскочил.
— Ты тоже это слышишь?

Она кивнула.

Голос продолжил:
— Всё хорошо.

Мы оба молчали.

Потом:
— Ему с тобой хорошо.

Лена посмотрела на меня. Я не знал, что сказать.

— Я рада, — добавил голос. После небольшой паузы он произнёс почти буднично: — Я не буду мешать. До утра не приду.

Лена несколько секунд смотрела в темноту, потом совершенно серьёзно сказала:
— Спасибо?..
— Пожалуйста.

И исчезла.

Не в смысле замолчала. Я просто сразу понял, что её больше нет рядом.

В квартире вдруг стало пусто. И эта пустота оказалась неожиданно неприятной. Будто из комнаты ушёл кто-то большой, кто всё это время стоял рядом.

Мне не понравилось, что я это почувствовал.

Мы сидели минут пять. Потом Лена тихо сказала:
— Это у тебя давно?

Я посмотрел на неё.
— У меня?

Она нахмурилась.

И тогда уже я спросил:
— Подожди. А у тебя?
— Где-то полгода.
— Полгода?!
— Сначала аренда. Хозяйка сказала, что кто-то внёс за меня деньги на год вперёд. Потом продукты. Потом я однажды зимой заснула в холодной квартире.

Она замолчала.
— И?
— Проснулась, потому что меня что-то гладило.

У меня холод прошёл по спине.
— Что она сказала?

Лена посмотрела на меня.
— «Холодная совсем».

Я ничего не ответил.
Она тоже.

Потом я спросил:
— Когтеточка есть?

Лена закрыла лицо руками.
— Господи. У тебя тоже?

Мы начали смеяться. Совершенно нервно, почти истерически, но всё равно смеялись. Потому что иногда ужас становится настолько нелепым, что другого способа его переварить просто нет.

— Ты кому-нибудь рассказывала?
— Один раз.
— И?
— Мне дали номер психиатра.
— Помог?
— Очень. Больше никому не рассказывала.

Утром на кухне стояли две чашки, две тарелки и два новых полотенца.

Лена посмотрела на них и сказала:
— Она знала, что я останусь.

Я хотел ответить что-нибудь смешное, но вдруг вспомнил, насколько легко мы познакомились. Насколько быстро начали разговаривать. Насколько вовремя она вообще появилась.

Я посмотрел на Лену.

Она уже смотрела на меня.
— Только не говори.
— Что?
— Ты сейчас подумал, что это она нас познакомила?

Я ничего не ответил.
— Я тоже.

Вот после этого нам впервые стало страшно не находиться рядом с ней. Нам стало страшно не знать, где заканчивается её участие.

Мы решили уехать.

Не сразу. Сначала несколько недель проверяли всё, что могли. Голос не запрещал встречаться. Не мешал мне ночевать у Лены. Не мешал ей оставаться у меня. Даже наоборот: если мы задерживались где-то допоздна, квартира потом была чуть теплее обычного.

Нам никто не мешал.

Нас даже поддерживали.

Поэтому сбежать хотелось ещё больше.

Мы выбрали другую страну почти наугад. Купили билеты сами. Не пользовались старыми картами. Сняли квартиру через новый аккаунт. Телефоны выключили ещё в аэропорту.

Когда самолёт взлетел, Лена впервые за много дней улыбнулась.
— Ну всё.

Я тоже улыбнулся.

Три дня ничего не происходило.
Вообще.

Мы покупали еду сами. Мёрзли сами. Искали магазин сами. В новой квартире был ужасный душ, сосед сверху слушал музыку после полуночи, а хозяин забыл оставить второй комплект ключей.

На второй вечер Лена ругалась на холодную воду, потом вдруг рассмеялась.
— Знаешь, я счастлива, что он сломался.

Я понял, что тоже.

Мы радовались каждому неудобству. Пустому холодильнику. Сквозняку. Тому, что пришлось самим тащить из магазина тяжёлые пакеты. Однажды забыли купить хлеб и ужинали без хлеба, и Лена подняла бокал воды за нашу полную неспособность нормально организовать быт.

Каждая мелкая проблема почему-то казалась доказательством того, что эта жизнь принадлежит нам.

Это было прекрасно.

На четвёртое утро я проснулся оттого, что Лена стояла посреди спальни и смотрела на пол.

Возле кровати лежали две пары домашних тапочек.
Её размера.
И моего.

Я сел.

Вчера вечером мы специально не покупали тапочки. Ходили по ледяному полу в носках и смеялись над этим.

Никто ничего не сказал.

Мы молча оделись и ушли гулять.

Вернулись поздно. На кухне был включён свет. На столе стояла еда.

Лена закрыла глаза.
— Нет.

В её голосе было не столько испуга, сколько настоящего горя. Будто у нас отняли что-то маленькое и важное: право самим проголодаться, самим замёрзнуть, самим решить эту дурацкую проблему.

В комнате было тихо.

Потом сверху на мою голову легло знакомое тепло. Одновременно Лена вздрогнула. Она тоже это почувствовала.

Огромная тяжесть медленно прошла по волосам, по затылку, ниже. Я не шевелился. Лена тоже.

Голос звучал совсем рядом. Спокойный. Довольный.
— Ну вот. Вместе теплее.

Я поднял глаза на Лену. Она смотрела на меня.
— Мы же уехали, — сказал я.

Голос немного помолчал, будто не сразу понял, в чём проблема.
— Я знаю.

Я вспомнил буклет. Второй загнутый уголок. «Чтобы любимец всегда вернулся домой».
— Ты всё-таки это сделала?

Тишина.
— Что?
— Чип.

Лена резко посмотрела на меня.
— Какой ещё чип?
— В буклете было…

Я не договорил.

Голос ответил:
— Нет.

Облегчение пришло на секунду.
Ровно на одну.

— Тогда как ты нас нашла?

Пауза была не тяжёлой. Скорее удивлённой.

— А вы терялись?

У меня внутри всё сжалось.

Лена нервно рассмеялась.
— Ты вообще понимаешь, что мы от тебя уехали?

На этот раз пауза была длиннее.
— Зачем?

Мы переглянулись.

И вот тогда я впервые понял, что все эти недели задавал неправильный вопрос. Мы думали о квартире, о городе, о стране, о том, как далеко нужно уехать.

А она вообще не понимала слова «далеко» так, как понимали его мы.

Для неё мы просто оказались в другом месте.

Лена первая спросила:
— Ты нас вообще отпустишь?

Тёплая тяжесть исчезла. Несколько секунд ничего не происходило.

Потом голос очень тихо ответил:
— Вы же свободные.

И от этих слов мне стало страшнее всего.

Потому что дверь действительно была открыта. Паспорта лежали на столе. Деньги были наши. Телефоны работали. Мы могли утром купить новые билеты и улететь ещё дальше.

Нас никто не держал.

— Тогда почему ты здесь? — спросил я.

Долгая пауза.

— А где мне быть?

Я не нашёлся что ответить.

Лена подошла ко мне и взяла за руку.

Голос сразу повеселел.
— Вот. Так лучше.

Лена сжала мои пальцы.

Я хотел сказать ей, что завтра мы опять уедем. Ещё дальше. Сменим страну. Телефоны. Имена. Придумаем что-нибудь ещё.

Я уже открыл рот.

Но в этот момент тепло прошло по спине.

Лена выдохнула и чуть ближе придвинулась ко мне.

Я ничего не сказал.

На этот раз я не сопротивлялся. Не потому, что сдался.

Просто за окном шёл холодный дождь.
А в квартире было очень тепло.