Терпеливее его не было на свете⁠⁠

Лето сдохло. Пришла вязкая, потная осень с грязью на ботинках и больным небом. Воздух пах мокрой псиной и безнадёгой. Кладбище раскисло.

Я нашёл его в дальнем углу, у забора. Могила была подчёркнуто незаметной: простой бетонный столбик с кривой металлической табличкой. Такие ставят, когда хотят поскорее забыть.

И надпись, нацарапанная будто гвоздём:

«Терпеливее его не было на свете».

Я усмехнулся. Терпение — добродетель мёртвых. Я приложил ладонь к шершавому бетону. Камень был покрыт сетью трещин, будто его распирало что-то изнутри. И это «что-то» ударило мне в голову.

Не боль. А давление. Страшное, глухое давление, будто на грудь медленно опускали бетонную плиту.

Я — в его теле. Теле обычного, незаметного мужика. Я сижу на совещании. Начальник, молодой петух с дипломом о высшем образовании, распекает меня за свою же ошибку. Унижает перед коллегами. Кровь стучит в висках. Но я улыбаюсь и говорю: «Да, вы правы. Я исправлю. Ничего страшного».

Возвращаюсь домой. Панельная девятиэтажка, вонючий лифт. Жена ставит передо мной остывшие макароны.

— Опять задержался, неудачник? — бросает она, не отрываясь от сериала. — У Светки муж ей билеты на Кипр купил. А ты мне даже на букет цветов наскрести не можешь.

Вилка в моей руке гнётся от напряжения. Но я улыбаюсь и говорю: «Тяжёлый день. Ничего страшного».

Выхожу на лестничную клетку покурить. Моя отдушина. Чистая, сука, площадка — единственное место, которое я контролирую. И прямо у моей двери — свежий, вонючий пакет с мусором. Соседский. Снова. Дверь напротив приоткрывается, оттуда выглядывает сытая, наглая рожа.

— Слышь, командир, вынесешь по-соседски? Буду благодарен.

Он ржёт. Что-то внутри меня натягивается, как струна. Но я улыбаюсь, киваю и говорю: «Конечно. Ничего страшного».

Я не был терпеливым. Я был коллекционером. Каждое «ничего страшного» было новым экспонатом в коллекции унижений. Я не прощал. Я архивировал. Моя душа была герметичным котлом, где давление росло с каждым днём.

И однажды стрелка дошла до красной отметки.

Субботний вечер. Я вышел покурить и снова увидел у своей двери пакет с мусором. Плохо завязанный, он истекал чем-то липким на мой чистый пол. Из-за двери соседа доносился громкий, пьяный смех.

И всё.

Давление исчезло. Наступила абсолютная, звенящая тишина. Струна лопнула.

Я не закричал. Не стал стучать ему в дверь. Я молча вернулся домой, взял с балкона канистру с жидкостью для розжига и вышел обратно.

Я начал поливать его дверь, обитую дешёвым дерматином. Коврик. Звонок. Медленно, методично. Из-за двери продолжали доноситься пьяные крики. Они даже не слышали.

Закончив, я достал коробок. Посмотрел на его дверь. Впервые за много лет моё лицо было совершенно спокойным.

И я сказал. Всего два слова.

— Ничего страшного.

А потом чиркнул спичкой.

Я не убегал. Я стоял и смотрел, как горит его дверь, отрезая ему выход. Как внутри начались крики, уже не весёлые. Я не чувствовал ничего. Ни злости, ни радости. Только пустоту. Облегчение. Давление ушло.

Я очнулся, отшатнувшись от могильного столбика. От моих пальцев по бетону расползлась новая трещина.

Я достал блокнот.

«Он не был терпеливым. Он был коллекционером обид. Каждое унижение, которое он сносил, превращалось в каплю бензина у чужой двери. Его тишина была не спокойствием, а обратным отсчетом. Сгорел не в тюрьме. Сгорел в тот день на своей лестничной клетке, выпустив на волю единственное, что было в нем живого — Гнев».

Я захлопнул свою книжку. Где-то в соседнем дворе взвыла пожарная сирена.

Шестой.

Остался один.