Способность сказать "Нет" (Глава 2)⁠⁠

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.

Оглавление

Способность сказать "Нет" (Глава 1)
Способность сказать "Нет" (Глава 2)
Способность сказать "Нет" (Глава 3)
Способность сказать "Нет" (Глава 4)

Версия на АТ https://author.today/work/566890 имеет другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику

Хоспис для пациентов с ограниченным сознанием находился в Беверли, примерно в часе езды от центра города, в аккуратном здании с ухоженным газоном и вывеской «Новые надежды».

Несколько недель я не мог к ней попасть. Сначала — «карантин», потом «перегруженность», потом мне просто перестали отвечать.

Я приехал без записи.

Меня пытались развернуть на входе, но я настаивал. Повысил голос. В конце концов, не сразу, но меня пропустили.

Дверь в отделение была тяжёлая. Внутри пахло антисептиком и чем-то ещё — тёплым, неприятным. Отдельная палата, номер на двери, маленькая, тесная. Голые стены. Мел лежала на постели и смотрела в потолок. Из её тела выходили трубки: одна — питательный зонд, уходящий в нос, вторая — катетер с мешком для сбора мочи.

Я тронул её за плечо. Кожа была сухой. Я повернул её на бок — она была легче, чем я помнил. На спине и ягодицах были повязки. Я понял, что под ними.

Я достал телефон и сфотографировал. Потом ещё. Ко мне подбежал санитар в зелёной робе.

— Что вы делаете? Здесь фотографировать запрещено. Кто вас пропустил?

Охрана появилась почти сразу. Меня вытолкали в коридор, пытались забрать телефон, но я уже отправил фотографии Джону и Ирине.

Они позвонили сразу.

— Ник… мы не знали.
— Мы посмотрим рейсы.

Я кивнул, хотя они этого не видели.

В тот вечер я ждал, что они скажут, когда прилетают. Но они не сказали. На следующий день — тоже. Потом пришло сообщение. Короткое. Они оформляют доверенность на меня.

***

Администратор оказался невысоким мужчиной в аккуратном костюме. У него был усталый, но собранный вид человека, который уже много раз произносил одни и те же слова.

— Мистер Картер, — сказал он спокойно. — Я понимаю, что для вас это тяжёлая ситуация.

Я ничего не ответил.

— У нас очень большое количество пациентов, — продолжил он. — И мы не всегда можем обеспечить индивидуальный уход в том объёме, который хотелось бы родственникам.

Он говорил ровно. Не оправдывался.

— Все процедуры выполняются в соответствии с протоколами. Пациенты находятся под постоянным наблюдением.

Я смотрел на него.

— Вы называете это наблюдением? — спросил я.

Он выдержал паузу.

— Мы делаем всё возможное в рамках доступных ресурсов.

— Она лежит там, как…

Я не договорил.

Он слегка кивнул, будто понял.

— Ваше восприятие ситуации эмоционально окрашено, — сказал он. — Это естественно.

Он развёл руками.

— Но важно понимать: пациенты с подобным уровнем повреждения не испытывают осознанного дискомфорта. Мы обеспечиваем базовые физиологические функции и предотвращаем осложнения.

Я почувствовал, как у меня сжимаются пальцы.

— Пролежни — это у вас тоже по стандарту?

Он на секунду отвёл взгляд. Совсем на секунду.

— Мы стараемся минимизировать риски, — сказал он. — Но при такой загрузке…

Он не договорил.

Потом снова посмотрел на меня.

— Я забираю свою жену, — сказал я.

Администратор с любопытством взглянул на документы.

— Технически, мистер Картер…

Он встретился со мной взглядом и замолчал.

— Но я должен вас предупредить, — сказал он спокойно. — Многие родственники принимают такое решение.

Я молчал.

— Они забирают пациентов домой. С полной уверенностью, что смогут обеспечить лучший уход.

Он чуть развёл руками.

— В большинстве случаев они возвращаются через несколько недель. Как правило, выбирают другой хоспис, но у нас единая база данных.

Он натянуто улыбнулся.

— Это не вопрос желания или этики. Это вопрос ресурсов.

Я смотрел на него.

— Я не вернусь, — сказал я.

Он кивнул. Не споря.

Как будто уже слышал это.

— Конечно, — ответил он. — Я понимаю.

***
Это оказалось непросто. Пришлось купить много вещей, переоборудовать спальню под Мел — ортопедическая кровать, расходники. Себе я взял матрас. Иногда спал в той же комнате, иногда во второй спальне. Дом мы покупали на вырост. Думали о детях.

Помогало то, что она могла глотать. Она стала набирать вес. Пролежни зажили, остались только небольшие белые шрамы. Я купил ей коляску, автоматическую — коляска следовала за мной и это очень помогало на улице.  

Ей требовалось постоянное внимание: гигиена, кормление, перевороты, физиотерапия. Сначала я нанимал специалистов, но со временем страховая стала отказывать в оплате. Формулировка была сухая — «ввиду бесперспективности пациента». Но я многому научился сам. В перерывах я брал заказы онлайн, нужно было закрывать долги.

Я регулярно отправлял её родителям фотографии. Короткие видео. Отчёты. Сначала они отвечали подробно, задавали вопросы.

Потом реже. В какой-то момент они попросили больше не присылать фотографии. Сказали, что им достаточно знать, что я о ней забочусь.

Я перестал — просто иногда писал, что всё нормально. Мой круг друзей тоже испарился. Не сразу — постепенно. Сначала они звонили, писали, предлагали помощь. Подруги Мел, коллеги из школы несколько раз приезжали.

Это были странные визиты. Они говорили шёпотом, словно Мел спит и её можно разбудить. Старались не смотреть на неё. Или смотрели — и сразу отводили взгляд.

Линда — они вместе работали в школе, задержалась дольше остальных. Стояла у кровати, потом подошла ко мне и осторожно тронула за плечо. Сказала, что я замечательный человек. Я не знал, что на это ответить. Я понимал, что им тяжело. Не потому, что им всё равно. Наоборот.

Им было некуда поставить эту ситуацию в своей жизни. Со мной ещё можно было поговорить.
С ней — уже нет.

И в какой-то момент они просто перестали приходить.

Остался Марк. Мы учились вместе в колледже. После он ушёл в аспирантуру в MIT. Он продолжал приезжать, не так часто, но регулярно. Обычно приносил бутылку вина или что-нибудь покрепче.

Он был хорошим примером того, как отсутствие ранней семейной жизни положительно влияет на карьеру. К этому времени у него уже были публикации, гранты, приглашения. Будущее.

Он не спрашивал, чем помочь, и я был ему за это искренне благодарен. Мы сидели на кухне. Иногда в тишине. Иногда он говорил о работе, о каких-то людях, которых я не знал. Я слушал, не всегда понимая, о чём он.

Иногда он заходил к Мел. Стоял у двери, не подходя близко.

— Привет, — говорил он. — Это я.

Мел не отвечала. Он кивал, и возвращался на кухню.

— За что пьём? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — За то, что ещё держимся.

Он кивнул. Мы выпили. Тишина повисла над столом. Он крутил стакан в руках, потом вдруг спросил:

— Слушай… а у вас с ней… ну… вообще что-то осталось?

Я не сразу понял, что он имеет в виду. Потом понял.

— Марк, ты совсем охренел?

Он примиряюще поднял руки.

— Прости. Просто… я не знаю, как это вообще возможно. Пауза. — Ты молодой мужик… Я бы так не смог.

Я пожал плечами. Он смотрел на меня. Ждал.

Я отвёл взгляд.

— Была одна сиделка, — сказал я. — Ей, кажется, это было интересно.

Марк чуть усмехнулся.

— И?

— Я её уволил.

Он перестал улыбаться. Посмотрел на меня внимательнее. Дольше, чем нужно.

— Понятно, — сказал он тихо.

Мы больше об этом не говорили.

***
После ухода Марка в квартире стало тише. Я стал готовиться ко сну, это целый процесс. Я отнёс Мел в ванную. Сначала мне было трудно её поднимать — когда я забрал её из хосписа, она весила меньше шестидесяти фунтов и больше походила на скелет. За эти месяцы она набрала вес, и вместе с этим я привык носить её, перекладывать. Иногда ловил себя на мысли, что этим экономлю на спортзале.

Я мыл её мочалкой, осторожно, как всегда. Но слова Марка не уходили из головы.

Я вытер её полотенцем отнёс в спальню и положил на постель. Она лежала неподвижно, смотрела сквозь меня, изредка моргала. Обнажённая всё равно красивая.

Я почувствовал волну болезненного, острого возбуждения. Последние месяцы мне было некогда думать о таких вещах.

Мысли были странные. Мы жили вместе, регулярно занимались любовью. Если даже её родители оставили её на моё попечение и не хотят видеть её фотографии, если она такая стала никому не нужна, значит это не будет чем-то неправильным?

Она ведь может чувствовать. Врачи это объясняли. Боль, прикосновения — всё остальное.
Пусть она не поймёт, что именно происходит и кто я… но, может, ей тоже будет хорошо.

Я резко выдохнул и торопливо стал надевать на неё пижаму. Накрыл её одеялом, она быстро уснула. Спать я ушёл в другую комнату — словно боялся находиться с ней рядом.

Ночью я долго не мог уснуть. Вспоминал нашу нормальную жизнь. Мы всё делали правильно. Я всё делал правильно. Я её не отпустил до конца — почему тогда всё настолько несправедливо.

Мы строили планы. На нас. На будущее. Думали о детях.

И вдруг что-то тёмное, тихое, почти чужое, прошептало у меня в голове голосом администратора из хосписа «Новые надежды»: — Технически, мистер Картер… она по-прежнему может иметь детей.

Я перевернулся на бок. Уткнулся лицом в подушку. И кричал — от бессилия, одиночества и отчаяния, зажимая себе рот, чтобы она не услышала и не проснулась.

***

Сначала это были сайты, форумы, научные статьи, клиники в США и за границей.
Я отправлял им её данные, снимки, выписки. Ответы часто приходили быстро, слишком быстро. Мне обещали восстановление, улучшение, «новые методики». Чаще всего сразу просили деньги — много. Я стал немного разбираться в вопросе гипоксического поражения мозга, неглубоко, но достаточно, чтобы понимать, где мне врут. Слова повторялись, формулировки, обещания. Я перестал отвечать.

Название Hamamatsu Biotech я встретил несколько раз. Просто как ссылка, упоминание в обсуждениях, иногда в сносках к статьям. Я отправил им файлы Мел, почти не ожидая ответа.

Ответ пришёл через несколько дней. Короткое письмо. Без оценок, без обещаний. Они не писали, что могут помочь. Не задавали лишних вопросов. В письме было приглашение — презентация доктора Кендзи Морита исполнительного директора компании в школе медицины в кампусе Гарварда на следующей неделе. Без пояснений.

Я перечитал письмо несколько раз. Потом закрыл ноутбук. Я набрал Марка вечером.

Связь установилась не сразу. Экран несколько раз мигнул, потом Марк появился в кадре.

Позади него — лаборатория. Белый свет, стекло, люди в движении. Он работал допоздна.

— Ты живой, — сказал он.

— Вроде того.

Он посмотрел внимательнее.

— Выглядишь как дерьмо.

— Спасибо, стараюсь.

Я замялся, с Марком я свои поиски лечения для Мел раньше не обсуждал.

— Я хотел спросить, — сказал я. — Ты слышал про Hamamatsu Biotech?

— Слышал.

— И?

Он откинулся на спинку кресла.

— У них серьёзные вещи, — сказал он. — Протезирование, нейроинтерфейсы, восстановление конечностей. Ассоциация ветеранов им деньги льёт ведрами. У них контракт с оборонкой.

Он на секунду замолчал.

— Они макакам инфракрасное зрение делали. Реально работает. Они видят тепло.

Я кивнул.

— То есть это не шарлатаны.

— Нет, — сказал он. — Это не шарлатаны.

Он нахмурился.

— Погоди, они тебе что-то обещают насчёт Мел?

— Они ничего не обещают, просто пригласили на презентацию.

Он усмехнулся.

— Морита.

— Что с ним?

Марк пожал плечами.

— По-моему очень мутный тип.

— Конкретнее.

— Он даже не доктор, — сказал Марк. — Аспирантуру в Университете Хоккайдо он не закончил. По крайней мере, официально.

Я молчал.

— В сети куча странных историй про него, — продолжил он. — Ничего подтверждённого, но… знаешь, когда слишком много совпадений.

— Например?

Марк замялся на секунду.

— Говорят, он раньше жил в Саппоро. В Сусукино.

— Это где?

— Квартал развлечений, — сказал Марк. — Красные фонари, клубы, всё такое.

Я посмотрел на него.

— И?

Марк пожал плечами.

— И, по слухам, у него там была… —Марк подбирая слова —другая жизнь.

— Марк.

— Я не утверждаю, — сказал он быстро. — Я говорю, что он непрозрачный. Очень.

Я кивнул.

— И ты думаешь, это важно?

Он посмотрел прямо в камеру.

— Я думаю, ты всерьёз задумал подпустить человека, который тряс накладными силиконовыми сиськами за деньги к мозгу Мел.

Я поморщился.

— Ты просто гомофоб, Марк, какая мне разница с кем он спит. Мне интересны его научные работы. И вообще это просто презентация.

Марк закрыл глаза на секунду.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

Я не ответил и нажал завершить звонок. Потому что сам не знал.

***

Мел я оставил с сиделкой, Марией Ортега. Она не очень хорошо говорила по-английски и брала двадцать долларов в час. По камерам в квартире я видел, что она в основном сидит рядом с ней и листает телефон, но всё-таки она приглядывала за Мел, поправляла одеяла, кормила её пюре с ложечки. Это был компромисс.

Зал был небольшой, но забит до отказа. Я чувствовал себя неловко в своей обычной куртке среди дорогих костюмов и бейджей с надписями: профессор, исполнительный директор, директор по научной части.

Охрана на входе внимательно сверила моё удостоверение личности и вежливо попросила сдать телефон.

— Мы извиняемся за неудобство, — сказал один из них. — Но компания очень серьёзно относится к вопросам интеллектуальной собственности.

Ничто в облике Кендзи Морита не напоминало о его возможном неоднозначном прошлом. Он был собранный, строгий японец средних лет в дорогом костюме, белый с красными полосами галстук завершал картину успешного CEO. Спокойный взгляд. Чёткие движения.

Только тонкая золотая серьга в левом ухе казалась лишней. Он говорил негромко. Без усилия с лёгким акцентом. И все в комнате его слушали.

— Мы много лет работали над этой технологией, — сказал он, переключая слайды. Понимаете, когда создаёшь новое направление науки, тебе часто не верят. Говорят, это слишком амбициозно, невозможно. Знаете, нам, учёным, приходится всё время доказывать, что мы не шарлатаны.

По залу прошёл одобрительный шёпот, несколько посетителей захлопали в ладоши.

— Наши успехи в регенерации спинного мозга, трансплантации глаз — лишь часть этой большой работы.

На экране появилось видео. Сначала округлое тёмное пятно. Потом — ускоренная съёмка. Зелёные клетки — нейроны в культуре. От пятна к ним тянулись тонкие нити. Слишком быстро. Слишком точно.

Я поймал себя на том, что это напоминает школьный урок биологии. Тогда учитель показывал нам плесень под микроскопом, но там нити росли случайно, хаотично переплетались и заканчивались капельками спор — это было отталкивающее зрелище.

Но здесь всё было… направленным, организованным. Нити дотягивались до клеток. Касались. И те меняли цвет. С зелёного на красный. Начинали пульсировать. По нитям проходили волны активности и переходили на живые клетки и обратно. Я замер, завороженный зрелищем.

— Биопроцессор выращивает синтетические аксоны, — сказал Морита. — Миллионы. Они формируют мосты между сохранёнными и повреждёнными участками.

Он говорил спокойно. Как о сложной, но давно решённой задаче.
— Мы можем считывать органические потенциалы и переводить их в цифровую форму. И обратно.

Он сделал короткую паузу, как будто давая публике время понять смысл.
— Перед вами самый крупный биопроцессор, который нам удалось создать на сегодняшний день. Он способен напрямую взаимодействовать с двадцатью миллионами нейронов.

Морита выдержал короткую паузу, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Мы всё ещё ограничены техпроцессом. Но это вопрос времени. Мы удвоим эту цифру. Возможно, утроим.

Он перевёл взгляд по залу, не задерживаясь ни на ком. Он смотрел куда-то далеко, возможно, ему одному видимое будущее.

— Это не просто метод лечения неврологических травм. Это инструмент. И, возможно, следующий шаг за пределы ограничений нашей биологии.

Я не отрывал взгляда от экрана.Там всё продолжало расти. Связываться. Пульсировать. Живые клетки и биоэлектроника.

— По сути, это библиотека правил, — сказал Морита. — Набор динамических соответствий между биологическими сигналами и цифровой моделью поведения.

Он посмотрел на аудиторию.

Молодой мужчина мой ровесник, рыжеволосый в пиджаке светлых тонов поднял руку.

— Майкл Колдуэлл, Фонд семьи Колдуелл. — коротко представился он, — Доктор Морита, ваша работа впечатляет.

Он чуть наклонился вперёд.

— Но вы сейчас фактически собираете и интегрируете данные из разных областей мозга в реальном времени.

— Как вы с этим справляетесь?

Морита улыбнулся.

— Лично я — никак. Информации слишком много, и она постоянно меняется.

Он сделал короткую паузу.

— Вместе с нашими партнёрами мы разработали адаптивную систему искусственного интеллекта, которая выполняет конверсию нейронных потенциалов в цифровые данные и обратно. Он поколебался секунду.  Затем коротко провёл рукой над телефоном. Карта Земли развернулась в трёхмерную модель. Высокие орбиты подсветились — редкая сеть точек.

— Обучение искусственного интеллекта потребовало значительных вычислительных мощностей. Мы арендуем орбитальные серверные фермы у Google, SpaceX и Amazon. Основная подготовка проходит там.

Короткая пауза.

— После обучения данные модели, представленные в виде тензоров, могут быть развернуты непосредственно на биопроцессоре.

Он сменил слайд.

— Я называл эту систему «Кодекс».

На экране появилась схема — упорядоченная, почти изящная. Как архитектор баз данных я мог это оценить пусть и в общих чертах. Центральный блок, обозначенный как ядро интерпретации, был окружён потоками входящих сигналов: сенсорные данные, активность коры, автономные реакции. Линии сходились в узлы — триггеры, отмеченные как пороговые состояния, после которых система принимала решение. От них расходились ветви — возможные действия, поведенческие паттерны, ответы.

— Как далеко от клинического применения?

— У нас есть разрешение на экспериментальное применение, — продолжил Морита. — Мы получили его после серии доклинических исследований.

Он чуть улыбнулся.

— Результаты на приматах обнадёживают.

Кто-то в зале спросил.

— Но приматы — не люди.

В комнате стало тише.

— И именно поэтому, — сказал он, — нам нужны опыты на людях. — Парировал Морита.

Я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось, и понял зачем меня сюда пригласили. Я хотел задать вопрос, но чувствовал себя неуместно среди всех этих людей. Я и сам не до конца понимал, что именно мне только что показали. Но это звучало обнадеживающе — по крайней мере лучше всего, что я слышал раньше.

Презентация закончилась, люди потянулись к выходу. Я пошёл вместе с остальными, но меня остановили.

Женщина в строгом тёмном костюме стояла чуть в стороне, как будто появилась там заранее. На манжете — золотая запонка в виде буквы «H». Волосы собраны, ни одной выбившейся пряди.

— Я ассистент доктора Мориты. Мая Хасэгава, — сказала она. — Он хотел бы с вами поговорить.

Она говорила удивительно без акцента, ровно, с той вежливостью, в которой не было ни тепла, ни холодности.

***

Мы остались вдвоём с Моритой после презентации. Он не сразу включил экран. Небрежно взмахнул телефоном — на стене появилась МРТ-картина. Я сразу её узнал. Значит, Мел его заинтересовала.
— Повреждение локализовано в лобных долях, — сказал он. — Это ключевая зона для интеграции сигналов.

Я кивнул. Это я уже слышал.

— Но остальная структура мозга в значительной степени сохранна. Сенсорные входы, память, базовые реакции.

Он сделал паузу, потом объяснил проще:

— Проблема не в том, что система разрушена. Проблема в том, что она больше не может собрать себя в единое целое. Мы можем попытаться восстановить эту связь.

— Как? — спросил я.

— Через интерфейс. Синтетические аксоны возьмут на себя функцию передачи сигналов между уцелевшими областями.
Он говорил спокойно, как о чём-то уже отработанном.

— Мы проводили эксперименты на приматах, — продолжил Морита. — В случае полного разрушения лобных долей.

Он переключил изображение. На экране появилось видео — вольер, несколько животных.
— После имплантации интерфейса мы наблюдали восстановление активности. Спонтанное поведение. Социальные взаимодействия с контрольной группой.

Я смотрел на экран. Обезьяна тянулась к другой, та отстранялась, потом возвращалась. Всё выглядело нормально.

Слишком нормально. Я не мог понять, какая из обезьян с имплантом, а какая — нет.

— Полностью отсутствующей? — спросил я.

— Функционально, да, — ответил он. — Участки, отвечающие за интеграцию и поведенческий выбор, были удалены.

Я снова посмотрел на экран. Морита улыбнулся, словно моя реакция его искренне обрадовала.

— Вы пытаетесь понять, какая из них перенесла операцию?

Я кивнул.

Он указал на крупную самку, сосредоточенно вычёсывающую другую. У меня мелькнула мысль, почему он не показал эти ролики в общей презентации. И почему показывает мне сейчас?

— Вот эта. Кокоро.

— Мы продолжали наблюдение почти год. — Он переключил слайд. — А вот это — срезы мозга Кокоро. Зелёным окрашены нейроны, красным — нити кодекс-чипа.

Меня это покоробило. Было что-то неправильное в том, чтобы дать животному имя, а потом разрезать его на срезы и окрашивать.

Он это заметил.

— Поймите, — сказал он спокойно. — Я сам люблю животных. Но нам было важно понять, как биоэлектроника интегрируется в разные отделы мозга.

Он увеличил изображение.

Красные нити уходили вглубь, расходились по структурам. Во фронтальной коре красным было почти всё, зелёного почти не осталось, но тонкие красные нити были видны и в других отделах.

У меня снова возникла неприятная ассоциация с плесенью или паразитом.

— То есть если что-то пойдёт не так… извлечь это будет невозможно?

— Боюсь, что нет. — Пожал плечами Морита.

Я откинулся в кресле.

— И вы не знаете, что получится.

— Я знаю, что возможно восстановить функциональность, — сказал он. — Но точный результат предсказать нельзя. Мы не пробовали этого делать на людях в таком объёме.

Он переключил кадр.

— Я обычно не показываю это в презентациях. Эксперименты на приматах не все воспринимают правильно. Но думаю для вас важно это увидеть. Это Кокоро после процедуры холодового разрушения фронтальной коры и до имплантации.

На экране была та же обезьяна. Она лежала неподвижно. От неё тянулись трубки.

Знакомые.

— И вы думаете, что это поможет Мелани? — я впервые произнёс её имя вслух.

Он не ответил сразу.

— Я думаю, что это даст системе шанс снова работать как единое целое, — сказал он.

На секунду задумался.

— Вопрос в том, будет ли это тем, что вы ищете.

— Сколько это стоит?

Морита чуть улыбнулся. Как будто ждал этого вопроса.

— Нисколько.

Я посмотрел на него.

— Совершенно бесплатно?

— При одном условии. Конфиденциальность. Полное неразглашение. Отказ от претензий.

Он сделал паузу.

— Для меня это уникальный случай. Эксперимент, который невозможно воспроизвести в лабораторных условиях.

— То есть она для вас — эксперимент.

— Это корректное слово, — сказал он.

Тишина.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил я.

Он снова чуть улыбнулся.

— Значит, что-то пойдёт не так.

Я нахмурился.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Я не продаю чудеса, мистер Картер, только экспериментальные научные концепции.

Он сухо улыбнулся.

— Упрямство. Нежелание соглашаться с тем, что принято считать неизбежным.

Он сделал шаг ближе, не нарушая дистанции.

— Прогибать мир под себя — редкое качество.

Я усмехнулся.

— Обычно это плохо заканчивается.

— Обычно — да, — согласился он. — Но иногда именно так и происходит качественный скачок.

Он на секунду задумался.

— Несколько лет назад мне предлагали продать Hamamatsu Biotech. Чуть больше ста миллиардов. Известная корпорация.

Я посмотрел на него.

— Я отказался. Совет директоров не был в восторге. Некоторые держатели акций требовали моей отставки — все хотят стать миллионерами.

Он говорил так же спокойно, как про нейроны.

— Потому что дело не в деньгах. Есть предел, после которого они перестают что-либо значить.

Он посмотрел прямо на меня.

— Дело в том, зачем ты всё это делаешь.

Я молчал. Я подумал, что мне скоро придётся, заложить дом, счета пустели быстрее чем мог их восполнять, легко ему говорить. Он кивнул, будто и не ждал ответа. Мне казалось, он говорил о чём-то своём, что я не совсем понимал.

— Когда я был студентом, — сказал он, — в Японии всё было проще. Система. Иерархия. Ты должен знать своё место.

Он усмехнулся.

— Мои идеи не вписывались.

— И?

— Над ними смеялись, — сказал он спокойно. — Открыто.

Он посмотрел в окно.

— Но это был полезный опыт. В США проще. Здесь можно быть странным, пока ты приносишь результат.

Он сказал это не гляда на меня, и повернулся обратно.

— Но привычка остаётся. Когда тебе много раз говорят «нет», ты либо соглашаешься с большинством… либо перестаёшь спрашивать разрешения.

В большом зале стояла гулкая тишина.

— Я думаю, что вы уже сделали выбор, — сказал Морита. — Осталось только довести его до конца.

Я долго молчал. Из головы не шли слова Марка: «И ты позволишь какому-то мутному типу копаться у Мел в голове?»

И в то же время — та ночь. Я чуть не перешёл черту. Это не может продолжаться бесконечно.

И вдруг — как чужая мысль, холодное и ровное воспоминание: «Это не вопрос желания или этики, мистер Картер. Это вопрос ресурсов».

Если есть хоть какая-то надежда…

— Ваши юристы могут прислать мне документы, — сказал я.

Мы пожали руки.