Сирин⁠⁠

в час, когда за окном густотелый туман и сырость,

когда мир разлагается на темноту и мед,

к маленьким детям приходит райская си́рин,

но сказки ее больны, а голос давно как мертв.

голос ее – это хруст сухостойной ветки,

скрип сосновых стволов, бег не спасшихся лап,

ветер, мясо с костей сдирающий ветер,

голос ее – это зов погребальных ламп.

голос ее – это черное в красном, красное в черном,

рябиновый сок, болотная теплая взвесь;

звучит он охрипло, пугающе,

обреченно,

как жалоба, плач,

ущербная песнь.

приходит си́рин петь о будущем и о прошлом,

но сказкам ее не поется, сказки ее орут;

их много, тысячи тысяч, черпай их плошкой,

сказки ее – это в горло встрявший корунд.

сказки ее – брошенные зверьки, потеряшки,

сюжет этих сказок сложен, тосклив, уныл.

сказки ее – спутавшаяся в ком пряжа,

вымаранная в золе монетка луны.

приходит си́рин к маленьким детям-детишкам,

которые в кровати потягиваются от тепла и ленцы,

почувствовать как они замирают, боятся, дышат,

почувствовать, что сердца их –

хрупкие леденцы.

но горячие, сердца их горячие, как жарко́е,

как новорожденная чья-то боль.

ей конечно хочется выдрать их с корнем,

окропить чем-то красным пол.

спросишь меня, приходила ль ко мне сирин?

скажу, приходила, когда был мал.

помню, за окном туманилась белая сырость,

в соседней комнате задремала за книгой мать.

помню, я не кричал и не звал на помощь,

просто сидел, не убирая ладони с колен,

спросишь, как же я спасся от сирин в ту полночь?

всё очень просто:

я ее пожалел.