Сердце дома. Часть 7 заключительная.
Комната освещалась достаточно ярко по сравнению с другими помещениями. Окна были затянуты тонкой нежно-розовой мембраной. Свет проходил сквозь нее, вырисовывая в мембране затейливый капиллярный узор, и приобретал приглушенно-кровавый оттенок. У дальней стены что-то ритмично двигалось, поднимаясь и падая, как поршень. Оно дышало, тяжело и хрипло. Когда инспектор со следователем остановились на пороге, оно вскочило и кинулось к огромному мясному наросту в дальнем от окна и двери углу комнаты. Следователь полез за пазуху, но инспектор жестом остановил его и пригляделся. Это было что-то вроде мясной куклы. Вытянутая прямоугольная кожаная подушка с человеческими руками и ногами. Она прижалась спиной к наросту, будто защищая его, и, казалось, внимательно следила за вошедшими. На ее передней части в стиле японских мультиков была нарисована какая-то девочка с длинными черными волосами и бас-гитарой в руках. Середину тела кожаной подушки опоясывала черная юбка, а снизу были натянуты белые женские трусики в голубую полоску. Они сбились и обнажали аккуратные половые губы.
– Фу, б**ть… – следователь отвел фонарик в сторону. Оставшись освещенной только кровавыми окнами, подушка приобрела вид инфернальный.
Опять же, большая часть мебели была скрыта под жиром у стены напротив двери. Здесь он был более плотный и почти не прозрачный. В том месте, где следователь с инспектором застали подушку, был еще один нарост. Он был покрыт кожей и кучерявыми волосами. Из него росли несколько длинных эрегированных половых членов. Он блестели смазкой и подрагивали.
– Е**ный в рот… – вздохнул следователь. – П***ец.
Весь пол был устлан сплетающимися венами и сосудами. В центре комнаты они свивались в массивный клубок, покоящийся между полок упавшего на «спину» одежного шкафа. Клубок интенсивно качался из стороны в сторону от проходящих через него потоков крови. Рядом с ним вился еще один клубок поменьше. Он состоял из прозрачных белесых нитей, так же расходившихся по всей комнате и теряющихся в мышечных стенах. Инспектор подумал, что это, должно быть, нервы. Или что-то вроде того. Сказать, что есть что, во всем этом месиве было сложно. Приглядевшись, он понял, клубок нервов образовался вокруг обычного удлинителя. Основной его провод шел к мясному наросту, находившемуся под защитой подушки. В шкафу была небрежно свалена одежда, и казалось, что эти клубки вен и нервов устроились в ней, как в гнезде.
Обе длинные стены комнаты занимали громадные вытянутые пузыри из какой-то пористой пленки. Они дышали за всю квартиру, приводя ее в движение. Один пузырь полностью утоп в жиру, другой поддерживался мышцами стены. По стенам к окну от них шли толстые будто бы гофрированные трубы. У самого окна они соединялись в одну трубу, подсоединенную к незакрытому шторой мембраны кондиционеру. Кондиционер был грязным, покрытым слоем жира и сажи, и хрипато рокотал. Трубы дрожали в такт.
Мембрана на окне действительно была шторой. Немного ниже подоконника она заканчивалась волнистой кромкой с обычными декоративными кисточками, а у потолка часть мембраны свертывалось в замысловатый и отдаленно изящный ламбрекен. Под ним можно было разглядеть некий замысловатый механизм из небольших косточек. Они двигались и тихо пощелкивали. Несколько нервных нитей спускались от них до пола и ползли к шкафу, где вливались в нервный клубок.
Под окном была еще одна батарея, уже более анатомическая, обтянутая эпителием. С одной стороны к ней подсоединялись несколько самых крупных сосудов, тянущихся от шкафа, а с другой из нее выходили две толстые артерии, шедшие через всю жировую стену к наросту в углу.
Рядом со шкафом стоял письменный стол, заваленный книгами, ручками и прочей письменностольной лабудой. Еще на нем стояла грязная кружка и включенный ноутбук. Провод ноутбука был подключен к нервному удлинителю. На экране ноутбука циклично повторялась анимация, показывающая эту же комнату. Только без мяса и вен. Без легких и жира. Нормальное состояние этой комнаты с голыми досками пола, простенькими обоями, задернутыми темно-коричневыми шторами и болтающейся на проводе лампочкой без абажура. Съемка шла из-под потолка как раз над тем углом, в котором располагался мясной нарост, и фокусировалась на кровати. На ней вытянулся парень, завернувшийся в одеяло. Его голова покоилась на коленях девушки, сидящей в изголовье. Ее лица не было видно за длинными черными волосами. Возможно, это была девушка, изображенная на кожаной подушке. Она ласково гладила волосы парня, запускала в них изящные пальцы. Это повторялось и повторялось.
Инспектор пригляделся к мясному наросту в углу. Тот был достаточно большим, чтобы под ним была кровать. Он резкими толчками вздымался и опадал. Инспектор направился к нему.
– Может, не надо? – заволновался следователь.
Инспектор что-то буркнул под нос.
Подушка занервничала и расставила руки, как мать, укрывающая детей от опасности.
Перед ней инспектор замедлил шаг и сморщил брезгливую мину, но совладал с собой и, взяв подушку за плечи, аккуратно оттолкнул ее в сторону. Она снова подбежала к инспектору, но теперь старалась держаться несколько в стороне, только испуганно заламывала руки и что-то мычала.
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что мясной нарост был некоей мантией – несколькими толстыми слоями мышечной ткани, свернувшимися в вилок вроде капустного. Инспектор осторожно, стараясь не ничего не повредить и не задеть, отодвинул слои. Они раскрылись, как лепестки вокруг цветка.
Следователь молча наблюдал за инспектором, не решаясь подойти ближе.
Под мантией действительно была кровать. Вернее – раскладушка, устеленная еще несколькими слоями мяса. На ней лежал человек – тот парень с экрана ноутбука. Его грудь была разворочена раздувшимся до невероятных размеров сердцем. Теперь было видно, что артерии от батареи тянутся сюда – в грудную клетку парня. Сердце стучало в размеренном спящем ритме. Оно было таким огромным, что закрывало собой все тело, из-под него торчала только его голова и руки. Лицо застыло в безмятежной полуулыбке. Парень спал. В его лоб впивался провод, идущий от удлинителя. Его руки свисали с раскладушки и опадали на пол, а там ветвились, множились и уходили к стенам, где терялись среди мышц. Так он обнимал свою квартиру.
Инспектор тяжело отступил от этого зрелища.
Ему сделалось тошно. Все это выглядело, как дурной сон. Он начал утрачивать чувство реальности, его окатило волной ужаса. Он не мог понять, от чего это происходило. От шока из-за увиденного? Или он опять исчезает?
Он отвернулся от сердца и, переборов страх, закрыл глаза. Сжал веки так плотно, как только мог.
Душный мясной запах не проходил. Стук сердца, скинувшего мантию, слышался отчетливо и не стихал.
Инспектор открыл глаза. Перед ним все еще стоял следователь. Он понимающе и как-то жалостливо смотрел на инспектора.
Инспектор снова повернулся к сердцу. Сейчас он заметил, что сбоку в него, в сердце, был воткнут здоровый кухонный нож. Инспектор снова приблизился к сердцу и протянул руку к ножу, но в этот момент подушка, до того только жалобно мычавшая, утробно заскулила и подпрыгнула к инспектору. Резким женским движением она толкнула его в грудь, он начал заваливаться на спину, пол неожиданно выскочил у него из-под ног и пошел волнами.
Квартира словно вздыбилась. Мышцы на стенах взбугрились, из-под них вылезли огромные руки, сжатые в кулаки. Следователь что-то прокричал, но инспектор его не расслышал. Он только встал с пола, и ему под дых прилетел кулак. Инспектор согнулся, ловя ртом воздух, и следующий кулак ударил его прямо в затылок, бросив на следователя. Вместе они выпали в прихожую, где еще два удара вытолкнули их из квартиры.
Вылетев на площадку, инспектор приложился головой о кафельный пол. По глазам поползла темнота. Последнее, что он увидел – дверь в квартиру. Мышцы вокруг нее стягивались в кольцо, сужавшееся все туже и туже. Сужаясь, мышцы стягивали за собой стены, словно те были резиновыми. В конце концов, от двери не осталось и следа. Только стена с оплавленной краской и закручивающимися в спираль трещинами.
Инспектор окончательно провалился в темноту.
***Небо***
«А вот еще один характеризующий элемент в личности современного романтика, человека, родившегося в эпоху серости, у которого просто нет дороги героя: кажущееся безразличие. Судя по его лицу, ему совсем плевать. Иногда, услышав хорошую шутку, его обладатель улыбается, но остальное время – уныние. Ненавистная работа? Задумчивость. Уволен? Безразличие. Нет денег? Отстраненность. Пилят родственники? Легкое раздражение. Вечно сведенные и приподнятые брови, нахмуренный лоб, опущенные уголки губ. Щеки, тянущиеся вниз, как у старика. Это лицо девочки-подростка, которая, желая привлечь к себе внимание кого-то более перспективного, чем ее гоповатый сосед, пытается сделать вид философа, разрешающего вселенского масштаба вопросы.
На самом деле, современному романтику не все равно. Он действительно боится и вытяжки от начальства, и потери работы, и объяснений с родителями. Родители – важный элемент: в наши дни, чтобы оставаться романтиком, приходится быть чертовски инфантильным. Ему не все равно, но все эти ситуации будто бы бегут по периферии. Они не сильно важны. Романтик мечтает о настоящих проблемах. О настоящих изменениях. О чем-то важном. Романтик хочет стать настоящим героем. Поэтому быть рабочей пчелкой ему просто противно».
– Бен Исаак Гримрок
Я дремлю, тесно укутавшись в одеяло, как в кокон. Моя голова лежит на теплых коленях Квартира-тян. Она ласково гладит мои волосы и тихонько напевает какую-то детскую песенку.
Мне хорошо.
Мне больше не придется с замиранием сердца ждать, когда закончатся эти томительные пять минут.
Теперь у меня вся вечность.