Сердце дома. Часть 5.
***Ступень 4***
«Чувствую себя комом в чьем-то горле, а меня будто пытаются выкашлять или сглотнуть... Нет! Скорее даже затором в чьем-то унитазе. А меня пытаются смыть. Или мусором в переполненном ведре, который пытаются утрамбовать внутрь сапогом».
– Герман Эйрлех
Я уже несколько минут стою в прихожей, держась за ручку двери и сверля потертый дерматин взглядом. Наконец, я собираюсь с духом, зажмуриваюсь, распахиваю дверь и делаю шаг в неизвестность.
Пол уходит из-под ног. Меня переворачивает. Такое ощущение, будто, внезапно протрезвев, обнаруживаешь себя, крутящим сальто со второго этажа. Я кувыркаюсь через голову и падаю на колени посреди собственной прихожей. За спиной я слышу хлопок закрывающейся двери.
Я пытаюсь выйти из квартиры, не закрывая глаз. Я даже успеваю разглядеть лестничную клетку за ней.
И снова кувырок, только в этот раз прихожая прокручивается у меня перед глазами.
Я пытаюсь себе представить, куда бы я хотел попасть.
Я никуда не хочу.
Куда обычно хотят нормальные люди?
Наобум я рисую в голове пляж. Белая пена накатывает на белый песок. Лазурное небо дышит чистотой. Прохладный ветер шевелит большие насыщенные листья пальм.
Я открываю дверь, делаю шаг.
Открываю глаза и вижу свою прихожую.
Я представляю себе залитую солнечным светом поляну посреди хвойного леса. Запах смолы. Мелодичное журчание ручейка. Мерный гул ветра в кронах деревьев, спокойный, как дыхание спящего человека.
Я открываю дверь, иду.
И попадаю в свою прихожую.
Прихожая вместо африканской саванны.
Прихожая вместо амазонских джунглей.
Прихожая вместо горных тропинок.
Прохожая вместо ночного костра.
Впрочем, я не разочарован.
В конце концов, я всегда чувствую облегчение, возвращаясь именно сюда. В свою прихожую.
В детстве родители любили попутешествовать. Естественно, они брали меня с собой.
Но ни одно место на земле не манило и не ждало моего возвращения так, как моя прихожая. Каждое возвращение домой, как пересадка сердца. Как переливание свежей крови. И каждый раз, уходя, я чувствую, что отрываюсь. Даже не рождаюсь, а натурально отрываюсь, как кусок мяса. Чувствую, как рвутся сухожилия и растягиваются мышцы. Как выворачиваются суставы и трещат кости. Как истерично сокращаются нервы и как сжимается сердце.
Боже.
Морфей стоит, облокотившись на стену, и совсем печально смотрит на меня.
Ты не просто любишь эту квартиру. Ты ассоциируешь себя с ней. Или ее с собой. Ты даже не представляешь себя в отрыве от нее. Это совсем больная штука. Я думал, во сне можно порвать эту связь.
Но что тогда от тебя останется? Только сгусток ненависти, блуждающий в пустоте.
Говорит Квартира-тян и морщится.
Имена ты раздаешь, как идиот из автомата стреляет...
Тогда ты, возможно, примешь мир таким, какой он есть. Перестанешь ломать ногти, скребясь в нарисованную дверь.
Не обращает на нее внимания Морфей.
Ты сам в это не веришь. Даже если ты забудешь все свои мечты, ты уже никогда не примешь чужие. Ты уже давно успел разложить их на составные, и все они для тебя – сажа да пепел.
Почему нет? Я думаю, стоит попробовать.
Лицо Морфея не двигается, оставаясь каменно-серьезным, но в его глазах вспыхивает пламя.
Ты не должен этого делать. Ты просто выжжешь себя изнутри. Ты все равно не станешь «нормальным», в лучшем случае провалишься в пустоту и будешь сраться под себя в психушке, даже не зная про это.
Ее голос дрожит толи от страха, толи от жалости.
Если ты лишишься всего, то тебе придется искать что-то другое.
Пламя охватывает прихожую. Обои чернеют на глазах, скручиваются и осыпаются пеплом. Языки огня затапливают квартиру. Сквозь них не видно совсем ничего, они поедают мир. Слизывают его со стенок моей черепной коробки.
Я, кажется, ничего не чувствую.
Как всегда.
Морфей внимательно следит за мной и кивает.
Пламя начинает забирать и меня. Оно кутает меня в прохладный освежающий кокон. Мне хочется погрузиться в него и раствориться в нем.
И тогда начинает кричать Квартира-тян.
Она визжит, как нож. Как бормашина. Как спица в ухе. Как стекло в сердце. Как сверло в мозгу.
А мне становится больно. Нестерпимо тошно. Выворачивающе отвратительно.
Мне хочется блевать.
Я не могу потерять это место. Без него я останусь один на один с Адом.
Я стряхиваю с себя огонь, собираю все пламя и запихиваю его обратно, откуда оно пришло. Заталкиваю, утрамбовываю, комкаю и давлю.
Морфей в удивлении распахивает глаза, открывает рот, и пламенный шар вталкивается в него, разрывая ему голову на куски.
Вместо крика Морфей издает грубый металлический звон, который заполняет собой все вокруг, засасывает огонь и растворяет квартиру.
Стены становятся прозрачными, растираются по моим векам и превращаются в гнусный утренний свет.
Кроме него остается только раздражающий звон будильника.
***Ступень 5***
«Иногда я не могу вспомнить, как я проснулся сегодня и просыпался ли вообще. Не вспомнив этого, я не могу понять, сплю ли я теперь или уже бодрствую. Так проходит моя жизнь».
– Альберт Кэмиен
Я сам не могу не отметить пугливую поспешность, с которой моя рука бросается на телефон. Я ненавижу его. Искренне ненавижу каждый звук, издаваемый этой ублюдской погремушкой бесов.
И боюсь ее. Ее бренчание никогда не предвещает ничего хорошего. Музыкальная шкатулка Пандоры.
Я боюсь ее, поэтому так стремлюсь оборвать этот голос.
От звона будильника вся моя душа сжимается в дрожащий комок. Слыша его, я чувствую неотвратимость. Будто я стою на доске, под ногами у меня акульи плавники вычерчивают круги, а в спину мне упирается хищная шпага.
Полная безысходность.
Я чувствую себя настолько жалким, что мне стыдно смотреть в глаза даже собственной дакимакуре. Я отворачиваю ее к стене, чтобы она не видела меня.
Я отключаю этот будильник и закрываю глаза.
Будильник будет звенеть каждые пять минут, пока я не наберусь мужества встать с кровати.
Это вынужденная мера. С каждым днем мне все тяжелее вставать. Все мучительнее опускать ноги в холод. Сон становится все крепче и липче. Я могу запросто не слышать двадцать минут этой какофонии. Чувствую себя старой развалиной. Когда-нибудь я совсем не проснусь. Так и останусь в коматозном бреду. И господь свидетель – я жду этого дня с большим трепетом, чем смерти.
Лежа с зажмуренными глазами, я стараюсь не думать ни о чем. Чтобы как можно сильнее отсрочить следующий вопль.
Потому будет еще пять минут. Я буду лежать и надеяться, что эти пять минут продлятся всю вечность.
Из-за этой идиотской привычки я постоянно опаздываю. Постоянно бегу на работу, как угорелый, порой даже не почистив зубы. Слушаю, как стучит мое сердце, и слабо надеюсь, что вот сейчас-то оно точно порвется. О завтраке и речи не идет. Он не стоит того, чтобы упускать эти пять минут тихого плача.
Будильник опять трезвонит. Я нервно выключаю его. У меня двадцать минут, чтобы одеться и добежать до работы. Успею за десять.
Я снова стараюсь очистить разум. В памяти сахарной ватой пушатся туманные образы. Какая-то девушка. Мне кто-то что-то говорит. Я иду по какому-то магазину. Там телевизоры. Магазин горит... Или не магазин? Черт его знает.
От того, что я не могу вспомнить собственные сны, мне становится еще гаже. Я точно помню, что там я жил, что там происходило что-то интересное, что-то действительно важное... Но что?
Будто вчера я нажрался на самой веселой вечеринке в своей жизни, и все, что у меня осталось на память об этом самом счастливом вечере, – след помады на шее и клубный браслет на запястье. И мутная дымка удовольствия в голове.
Я пытаюсь напрячь память. Нет. Ничего.
Надо было бы почистить зубы... Во рту мерзко. Еще и...
Я приподнимаю голову и выплевываю на ладонь пропитанную гаденькой ночной слюной жвачку.
Не сработало.
Как всегда.
Я приклеиваю жвачку под кровать и с опаской смотрю на телефон. Еще две минуты.
Как мало...
Кто-то ведь что-то говорил мне. Что-то судьбоносное. Что-то, что могло изменить всю мою жизнь.
Будильник опять начинает лаять. Я едва нахожу в себе силы взять его в руку. Я тупо смотрю на него.
А ради чего все это? Ради гроба посолиднее?
Телефон назойливо вибрирует в ладони.
Родители все равно давно уже во мне разочаровались. А других людей в моей жизни и нет. Так что перед кем мне рисоваться? Кому что-то доказывать?
Будильник визжит мне прямо в лицо, а я внезапно совсем холодею к нему. Не остается даже раздражения.
Совсем никакой воли не осталось... Не смогу я сейчас встать.
Я тупо смотрю на экран телефона и отключаю будильник. И отменяю все последующие.
А кто мне что сделает? Меня казнят за это или что?
Да даже если. Плевать. Будь, что будет.
В конце концов, когда меня уволят... вдруг это будет началом великой новой жизни? Вдруг у меня еще есть шансы найти свое место. Заняться любимым делом.
Я хмыкаю и откладываю телефон.
Нет у меня никакого любимого дела.
Я просто останусь здесь лежать. Останусь ворочаться в своей дремоте, пока не сдохну.
Ну и нахуй это все.
Я устал.
Может, если я, наконец, высплюсь, я смогу что-то сделать со своей жизнью.
А пока я хочу только отдохнуть.
Я переворачиваюсь на бок и укутываюсь в одеяло.
Сейчас я чувствую себя хорошо. А что будет дальше? Какая разница.
***Ступень 6***
«– Вот мы и повзрослели, и оказалось, что нет никакого прекрасного далека.
– Оно есть. Просто оно стало ближе и стоит к нам лицом. Честно и вызывающе, а не кокетливо вполоборота. Так надежды превращаются в ужас».
– Льюис Лоррэк
На стуле напротив меня сидит Квартира-тян.
Она странная, но красивая.
Ее длинные волосы черные, как сажа. Она больше не бледная. Ее бумажная кожа блекло-бежевая. По тонкому тускло-золотистому орнаменту, я узнаю в ее коже свои обои. У нее на голове что-то вроде венца, сплетенного из провода, а сбоку, как пародия на индейское перо, висит обычная лампочка. Вместо платья она завернута в подобие тоги из шторы.
Она смотрит на меня и ласково улыбается.
Сегодня ты остался со мной.
Да.
Она как-то незаметно пересаживается ко мне на кровать.
Хорошо.
Время тянется вяло и томно.
Я тоже скучаю, когда ты уходишь. Без тебя здесь нет сердца. Не уходи больше. Зачем? Какая разница, что там будет. Я все равно буду любить тебя, что бы ни случилось, и где бы ты ни оказался. Таким, какой ты есть.
Часть слов исходит от меня, галлюцинирующего наяву, чтобы подготовить себе сновиденческую реальность, в которую я погружусь, когда окончательно засну. Но часть слов она говорит сама. Наверное, поэтому получается немного нескладно.
Зачем заслуживать? Зачем стараться? Зачем разрывать себя? Что привлекательного в кубке, наполненном только потом и кровью?
Проваливаясь из дремы в настоящий сон, я все еще вижу призрак настоящего, проступающий сквозь нее. Я сознательно форсирую видение. Уплотняю его, чтобы погрузиться в него. Облепляю фантазию плотью, с которой я смогу слиться.
Время перестает существовать.
Она то сидит на стуле, то лежит рядом со мной, то ходит по комнате. Она постоянно говорит, но в ее словах нет смысла, нет даже слов как таковых, есть только эмоциональный заряд. Размеренный гармонический гул. Елейный, успокаивающий, убаюкивающий.
Больше ничего не нужно.
Она смеется, улыбается. Танцует, кружа по комнате, и нежится рядом со мной. Своим присутствием вокруг меня она словно качает меня, как младенца. Она обволакивает, берет под крыло. Под защиту. А я медленно растворяюсь в моменте и по привычке боюсь его спугнуть.
Часы идут за часами. Перетекают друг в друга так плавно, что я этого даже не замечаю. За окном светлеет и темнеет, но в квартире всегда остается комфортный приглушенный полумрак.
Пять минут, наконец-то, стали вечностью.
За ними больше не последует спешки, суматохи, неразберихи. Больше не будет скрипящих нервов и сжимающегося сердца. Не будет постоянного устремления куда-то, не будет звенящей натянутой тетивы вместо мозга.
Только спокойствие. Глубокое дыхание. Дрема.
Комната дышит вместе со мной. Воздух греется и гармонирует с ее гулом.
Времени больше нет. Остались только пять минут, растянутые на всегда.
Ты это слышишь?
Она останавливается. В гуле появляются паузы.
Она наклоняет голову, прислушиваясь.
Что-то вклинивается в ощущение квартиры.
Что-то нездешнее, противоестественное для меня.
До отвращения знакомое и ненавистное.
Я встаю с кровати.
Стены блекнут и просвечивают.
Я слышу отбойные молотки. Я вижу, как обои отслаиваются от стен, а стены дрожат и крошатся.
Опять?
На пороге появляются фигуры. Они в черных костюмах и галстуках, в белых рубашках. У них на лица приколоты канцелярскими кнопками заполненные бланки анкет.
Не обращая на меня внимания, они рассредоточиваются по комнате и достают из-за пазух молотки. Поверхности, на которые падают их тени, размываются и разлетаются по воздуху ватными лоскутами. Фигуры бубнят себе под нос монотонную мелодию, диссонирующую с моими внутренностями. Квартира-тян идет трещинами и, бросив мне испуганный взгляд, лопается, взрывается мелкими осколками, цементной пылью. На пол медленно опускается пучок ее волос.
Я понимаю, что то бесконечное время, которое я здесь провел, оказалось всего лишь пятью минутами.
Фигуры рвут обои. Стягивают их с серого бетона, как шкуру со змеи. Откидывают в сторону, и те корежатся и тлеют. Они срывают шторы, и на пол падает жирная черная тень от окна. От полов парит. Полы окисляются, морщатся и идут разводами.
Фигуры замахиваются и начинают стучать молотками по стенам. Квартира трещит и корчится в судороге. Обои тлеют. Шторы дымят и извиваются по полу. Полы ходят ходуном. Молотки выбивают из стен целые куски, за которыми крутится пустота.
Вибрация отбойного молотка заполоняет собой все. Полы кренятся. Стены заваливаются.
Все произошло так быстро. Покой перетек в ад, а я до сих пор стою и пытаюсь сообразить, что происходит.
Как будто бы ничего и не было. Никакой Квартиры-тян и самой квартиры, никакого отдыха.
Я такое уже видел.
Что-то уже пыталось разбить мою скорлупу.
Я чувствую, что готов к этому.
Я делаю глубокий вдох, вбирая в свои легкие каждую пылинку.
Я охватываю квартиру своим сердцем.
Я обтягиваю каждую поверхность своей кожей.
Я полностью вмещаю ее в себя.
Крепко ухватываюсь и тяну ее за собой.
Я тащу за собой всю квартиру. Будто пытаюсь затащить холодильник на девятый этаж. Она угловатая и неудобная, так и норовит выскользнуть из рук. Приходится перехватывать ее поудобнее, упираться плечом, давить.
Я тороплюсь, потому что отбойные молотки следуют за нами по пятам, как навострившие жала пчелы. Они летят за нами, целый рой отбойных молотков.
Я кряхчу от напряжения. Мои кости трещат, а суставы плющатся. Но я не отпускаю ее.
Я упираюсь ногами в пол, подхватываю квартиру и выкидываю ее вперед себя, и вместе с ней мы вываливаемся наружу.
Я просыпаюсь.
***Эшафот***
«Со стороны, должно быть, кажется, что у меня в голове ужасная психоделическая каша из спутанного бреда напуганного и заблудившегося ребенка с отклонениями. На самом же деле, это четкая и стройная, безукоризненно структурированная система безумия».
– Александр Черенков
Звук отбойных молотков оказался вибрацией телефона.
Сволочь.
Звонит мой начальник. Я жду, когда вызов закончится, и выключаю телефон.
Уже час дня. Стало быть, все. Я официально забил хуй на работу.
От этой мысли у меня повышается настроение.
Я со счастливой улыбкой переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза. Но сон не идет.
Я выспался.
Аллилуйя!
Разве такое вообще бывает?
Полчаса я просто лежу, закинув руки за голову и наслаждаясь жизнью.
В кои-то веки мне не нужно никуда идти. В кои-то веки я никому не нужен. В кои-то веки я никому ничего не обязан.
Как это приятно.
Просто быть и ничего больше.
Наконец-то, от меня все отъебались.
Наконец-то, я остался один.
Я встаю.
Я завтракаю. Чай с бутербродами. Неспешно и с аппетитом. Оказывается, есть – это вкусно.
Я хожу из стороны в сторону.
Разглядывая обои, я замечаю подпалины, в основном, у самого пола в прихожей. На стене комнаты в нескольких местах я обнаруживаю небольшие круглые вмятины. Обои на них порваны, и из-под них сыплется бетонное крошево.
Странно. Раньше этого не было. Или я не обращал на это внимание.
Хотя, вряд ли не обращал. Проведя, наверное, тысячи часов в попытках абстрагироваться от пережитых дней, я осветил блуждающим взглядом весь потолок и каждый сантиметр обоев.
Я поливаю цветок.
Цветок – это, возможно, единственное живое существо, которое хоть как-то меня понимало. По крайней мере, он полностью отражал мое состояние. День за днем он все чах и чах, но до сих пор не сдох. Земля в его горшке постоянно мокрая, но ему все хуже и хуже, однако он будто бы цепляется за этот горшок всеми силами.
Приятно иметь единомышленников.
Я беру книгу.
Какая-то постмодернистская бредятина про людей, превращающихся в машины и музыкальные инструменты.
Эта книга уже больше года лежит у меня на столе дочитанная едва до середины.
Ужас. Книги не должны читаться так долго. Это ненормально не находить времени на книги. Или на фильмы. Или даже на видеоигры.
Даже на склеивание масштабных моделей военных кораблей, боже!
Ненормально не находить времени на свои увлечения. Зачем вообще жить, если ты постоянно откладываешь то, чем хочешь заняться?
Что это за такие рыночные отношения, когда тебе даже жить приходится взаймы?
Я читаю.
Я читаю, сидя на стуле.
Я читаю, лежа на кровати.
Я читаю, ходя из угла в угол.
У меня уже давно не было времени просто почитать.
Вернее, время было, но не было сил. Хотя, какое там время... Два часа чахоточного существования между работой и сном.
К середине дня я дочитал книгу.
Концовка – говно, но я полностью удовлетворен проведенным за ней временем.
Потом я стал лежать.
Бродить из стороны в сторону опять.
Я включил музыку.
Я подпевал.
Я дурачился под музыку, изображая, наверное, нечто подобное сердечному приступу на танцполе дома престарелых.
Это замечательно. Я прямо почувствовал себя рок-звездой. Без шуток. Приятно отдаться музыке.
В конце концов, я убавил громкость, чтобы музыка играла фоном, и лег на кровать.
Я могу спокойно полежать. Могу приобнять Мио, и побыть в уюте. Подумать. Пофантазировать.
Боже. Что это за идиотское время такое. Когда «просто полежать-подумать» стало привилегией?
Я прихожу к простому и не новому, в общем-то, выводу. Люди идиоты. Они сами довели себя до такого состояния, когда им самим приходится себя загонять.
Общество само себя порождает и развивает, следовательно – само себя заслуживает.
Так что какого бы хера кто-то должен им помогать? Они заслужили быть собой – говном. Значит, пусть воняют дальше. Чем раньше сгниют, тем раньше освободится место для чего-нибудь получше.
Обдумав это, я делаю еще один вывод. У меня мировоззрение бунтующего восьмиклассника.
Я пожимаю плечами.
Почему нет?
Чем дольше я живу, тем больше укрепляюсь в своем подростковом максимализме. «Устами младенца». В конце концов, кто, как не подростки, склонен к идеализированию? И ради чего стоит бороться, если не ради идеала?
По сути, любой взрослый – это человек, приравнявший идеал к глупости, а потом отказавшийся от него, как от дешевой игрушки.
Ужасно.
Наверное, со стороны я выгляжу дико скучающим. Отчасти это так. Но скучать – это, наверное, самое интересное занятие в моей жизни.
К тому же я наслаждаюсь праздностью. У меня ее слишком давно не было.
Около четырех часов дня кто-то стучится ко мне.
Я босиком подкрадываюсь к двери и прислушиваюсь. Там слышно только шарканье обуви и периодические раздраженные вздохи. В дверь стучат настойчивее.
Наверное, на работе все-таки заинтересовались, что со мной случилось.
Я надеюсь, они не подумают, что я покончил с собой. В таком случае они начнут ломать дверь. Вызовут всех, кого только можно – от врачей до пожарных. Эти скоты даже после смерти человека в покое не оставят.
Через несколько минут стук раздается последний раз. За ним следует уже совсем возмущенный вздох и спускающиеся по лестнице шаги.
Вечереет.
Я долго думаю, стоит ли мне включать свет? Если они все-таки решат последить за моими окнами, то по включившемуся свету поймут, что я был дома. С другой стороны, темнота в окнах может усугубить их подозрения насчет суицида.
Я решаю включить свет.
Совсем ночь.
Я начинаю позевывать.
Этот день был лучшим в моей жизни.
Я бы хотел и дальше жить именно так. Изо дня в день, из года в год.
Но, к сожалению, это нереально. Рано или поздно моей судьбой заинтересуются. Рано или поздно меня начнут искать. Рано или поздно мне понадобятся деньги.
Поэтому даже такой спокойный день, как сегодня, сулит проблемы завтра.
И вот я опять сижу и пытаюсь отсрочить это самое проблемное завтра.
Мне становится как-то стыдно.
Я что, зря сегодня показал хоть какую-то волю? Опять все свелось к тому, что я не хочу завтрашнего дня? Неужели по-другому совсем невозможно?
Возможно.
Есть ведь отличный и простой выход – совсем не просыпаться.
Как-то раз я уже пытался это провернуть, но смалодушничал.
Но я чувствую, что сегодня у меня все получится.
Я иду на кухню и беру хороший увесистый нож. Я не знаю, для мяса он или нет. Мне все равно, по большему счету.
Я выключаю свет и ложусь на кровать. Натягиваю одеяло до живота, а грудь оставляю открытой.
Держа нож двумя руками, я заношу его над собой. На серебристом лезвие играет синеватый ночной мрак.
Я медлю, оценивая свои ощущения.
Мне не страшно.
В кои-то веки.
Я в предвкушении.
Интересно, каково это – не просыпаться завтра?
Я думаю, что чертовски приятно!
Я вдыхаю полную грудь воздуха, делаю замах и со всей силой, которую только могу вложить в руки, опускаю нож в свое сердце.
Я уверен, что он вошел в меня на две трети лезвия. Я вижу, как по моим ребрам стекает кровь, в темноте кажущаяся абсолютно черной.
Почему мне тогда не больно?
Мне кажется, что через дыру в моей груди выходит какая-то болезнь.
Кожа на теле натягивается и будто свертывается с простыней.
По-моему, я погружаюсь в кровать.
Кровь холодит живот и бока. Разве она не должна быть горячей?
Глаза медленно заволакивает чернота.
Я не сопротивляюсь и полностью отдаюсь воле глубокого сна.