Сердце дома. Часть 3.
***Ступень 3***
«– Что я делаю со своей жизнью? – спрашиваю я сам себя. Впрочем, ответ очевиден: – Живу. Как умею. Живу».
– Август Юнкель
Это все затянулось. Все должно было быть не так. Все должно было быть как обычно. Ты представляешь меня, чтобы отвлечься от мыслей о прошедшем дне. А я плавно провожаю тебя до царства грез и оставляю там.
Не более чем коротенький сеанс психологической помощи. Всего лишь подстраховать тебя, не оставлять тебя в одиночестве, пялящегося в потолок, чтобы ты не полез в петлю от отчаяния. Или опять в кухонный шкафчик.
Я полагаю, что сеанс, во время которого терапевт сам провалился в безумие пациента, должен оплачиваться по двойной ставке.
И все-таки, как же так получилось, что я провалился в сон вместе с тобой? И кто была эта девушка?
На кухне раздается глухой стук.
Снова она?
Ты встаешь с постели и идешь туда посмотреть, что упало. Ты не надеваешь тапки. Гладкие доски пола отдаются в ногах приятной прохладой. Кухню освещает только приглушенное шторкой сияние ночных фонарей. На фоне окна резко выделяется угловатый и громоздкий силуэт. Включи свет. Щелчок выключателя, тусклая вспышка, предвещающая скорую смерть лампочки, и, наконец, чахоточный свет. Посреди кухни стоит гроб, стоит твердо и самоуверенно, будто бы он всегда здесь стоял, и тут ему самое место. Снаружи гроб выглядит дешево и сердито – он сбит из обычных досок и, судя по глянцевому блеску, покрыт лаком. Крышка гроба наполовину открыта. Ты видишь, что она крепится к стенке гроба дверными петлями, а изнутри на ней висит массивный навесной замок, чтобы в гробу можно было закрыться и спокойно заснуть. Вместо обивки в гробу лежат подушка и одеяло с приветливо откинутым уголком. Ты узнаешь в них те самые подушку и одеяло, которые постелены на твоей кровати. На подушке виден след от головы, а одеяло немного взбито, будто бы ты только что лежал на них и видел сладкие сны. Они выглядят так тепло и уютно, что на тебя накатывает зевота, а веки начинают слипаться. Слабость, вялость, усталость, все это смешивается в одну томную массу, стягивающую тело зудящей паутиной. Тебе хочется только поскорее лечь под одеяло, потянуться, свернуться калачиком и...
Стой, что это?
Что-то резко тянет меня за руку и выдергивает из шага, который мне оставалось сделать до гроба. Я поворачиваюсь и вижу, что Морфей держит меня за руку.
Ты это слышишь? Разве у тебя был звонок на двери?
Спрашивает Морфей, а сам смотрит мне в глаза и медленно качает головой, будто предостерегает от чего-то.
Тебе так хочется спать, что звонок в дверь не кажется...
Звонок стряхивает с тебя дрему, как наваждение, ты словно встряхиваешься, просыпаясь от гипноза.
Перебивает Морфей.
Звонок становится все настойчивее.
По быстрой и сбивчивой речи Морфея, по нарастающему в ушах звону я понимаю, что Морфей сильно встревожен.
Звонок – это всего лишь...
Помеха.
Перебивает Морфей.
Пока он звенит, ты точно не сможешь заснуть. Да и зачем тебе засыпать в собственном сне, тем более – в гробу. Это ведь твой сон, а не ее.
Морфей делает упор на последних словах, все так же смотря мне в глаза. Он выглядит испуганным.
Это ведь твой сон.
Повторяет Морфей.
И он затягивается. Разве ты видел когда-нибудь такие длинные сны? Разве так должно быть? Разве кухня сейчас не начинает плыть перед глазами? Разве сквозь нее ты не видишь ночной потолок твоей реальной квартиры?
Ты слышишь убаюкивающую мелодию на мотив «спи, моя радость, усни», которая нитью прошивает кухню и стягивает трещину в реальности, закрывая твой «настоящий» потолок.
Почему она управляет твоим сном? Она не может им управлять. Зачем она управляет? Она такая же твоя фантазия, как и я. Ее голос глохнет и... я таю.
Вдруг говорит Морфей сломанным голосом, и начинает таять.
Сон – это твое убежище, а теперь тобой командуют даже в нем... а я испаряюсь.
Меня прошивает судорога, я вздрагиваю и смотрю на Морфея.
От него идет пар. Кожа на его лице стекает ему на рубашку, обнажая пустоту, рубашка проваливается внутрь себя, ведь в ней ничего и не было, а...
... а из пустоты на месте лица раздается звонок, в котором тонет все – и кухня, и гроб, и сонливость, и все голоса, и ты остаешься наедине лишь с этим звонком, и ничего больше...
Я стою перед дверью, а над моей головой истерично визжит звонок. Это действует отрезвляюще. Из меня будто бы изгнали беса. В голове становится пусто и чисто. Я открываю дверь, и меня подхватывает поток образов и мест, я словно проваливаюсь в калейдоскоп событий, которые мягко проносятся сквозь меня, не оставляя после себя ничего, кроме туманных воспоминаний о чем-то, что было, и каждое из них похоже на налипший внутри черепа кусочек сахарной ваты, а больше в голове ничего и нет, и так легко и спокойно меня несет и несет, и я расслабляюсь и просто плыву по течению.
А потом ты останавливаешься и оказываешься...
... в спортивном магазине...
... в нем...
... играет ненавязчивая меблировочная музыка...
... сквозь которую...
... ты ничего не слышишь!
Иногда меня будто бы разрывает на части. Будто бы в этом мягком потоке я нарываюсь на подводные камни. Реальность ожесточается, словно снаружи дети дерутся за мяч. А я стою посреди спортивного магазина среди рядов полок с кроссовками. Я не могу понять, одинаковы они или нет, мне кажется, что все они черные, но как только я отвожу от них взгляд, я сразу же забываю, как они выглядели. Наверное, потому что они меня не волнуют. У магазина приятная, освещенная яркими белыми лампами, но навязчивая, выкрашенная в кислотно-«экстремально»-«спортивно»-зеленый цвет, атмосфера. Впрочем, так и должно быть в магазине спортивной одежды.
Раздается шипение, и незнакомый голос по громкой связи объявляет: «Я так мало сплю, что мне приходится выдумывать собственные сны. Мне приходиться осознанно жить в мире фантазий, потому что вне его мне пусто и скучно. Потому что я не приспособлен к настоящему. И потому что я никак не могу научиться запоминать даже те редкие сны, что я вижу. А они такие... приятные. Там всегда так хорошо, так спокойно, а я на своем месте. Я хочу спать и видеть сны, но так выматываюсь, что, засыпая, проваливаюсь слишком глубоко. Всем спокойной ночи. Цените спокойную ночь. Спасибо за внимание».
Я иду вдоль бесконечных полок с бесформенно дрожащими кроссовками. Они кажутся бесконечными. Иногда я вижу мелькающие между рядами тени, такие же расплывчатые, как и товар этого магазина, и такие же однообразные. В ком-то из них я различаю покупателей, в ком-то – продавцов-консультантов. Внешне они ничем не различаются, их подспудная суть ощущается инстинктивно, изредка проглядывая в жестах и позах. Покупатели иногда останавливаются перед полками и долго всматриваются в одинаковые кроссовки. Я мимолетно задаю себе вопрос о напряженности их поз в эти моменты. Разве выбор из двух одинаковых пар туманных завихрений может представлять такую сложность? Продавцы-консультанты же стоят поодаль с видом гепардов, готовящихся к прыжку на косулю. В этом они обычны, хотя, опять же, учитывая ассортимент, их работа кажется мне предельно простой.
На такие рассуждения я перебиваюсь крайне редко, хотя кажется, что иду уже часа два. По одному и тому же проходу между одними и теми же полками. Тени встречаются совсем нечасто и обычно где-то вдалеке либо на периферии зрения. Пару раз я слышал в соседнем проходе неразборчивые диалоги, состоящие, преимущественно, из неразличимого бубнежа под нос и отрывистых шизофазических фраз, брошенных в ответ на такие же короткие и бессмысленные фразы. Один раз, слушая такой разговор, я представил себе двух актеров, которые ходят по одной гримерке из угла в угол, не обращая внимания друг на друга, и пытаются выучить свои роли. Пару раз я останавливаюсь и прислушиваюсь к этим беседам. Некоторые из них я стараюсь запоминать, те, которые имеют привкус философского безумия.
«– Я из поколения пресытившихся, но так и не ставших счастливыми, – отстраненно, будто в пустоту говорит один.
– У меня переломовывих четвертого бедра, – говорит другой невпопад.
– Я выхожу из себя в окна, – меняет тему первый.
– Счастье – это взрыв, после которого остается только выбоина, – не слушая собеседника, отвечает второй.
– Жизнь – игра с неизвестными правилами, – продолжает первый. – Футболист и шахматист заведомо в неравных условиях, а я не умею петь».
Мне это очень понравилось. Некоторые мысли показались весьма здравыми. Но по мере развития разговора собеседники стали все чаще скатываться в агрессивный глухой бубнеж, канцеляризмы и напоминания о завтрашней докладной и заданию, которое они давали вчера вечером. Мне стало страшно, и я торопливо пошел дальше, больше не останавливаясь послушать покупателей здешних кроссовок.
Иногда громкая связь снова подает голос. В первый раз она разрождается истеричной тирадой:
«Вся моя графомания в итоге – это просто цель, которую я поставил сам перед собой. Даже не цель, а срок. Мне незачем жить. Поэтому я сам нашел себе причину. Пока у меня есть идеи, которые я могу реализовать, я буду жить. И когда они кончатся, я буду жить, надеясь, что появятся новые. Я просто придумал себе, зачем жить. Не более того. Оправдание существования. И поэтому: смысла нет, и с этим я никак не могу... Не мериться, но жить? В итоге, у меня появляется одно желание: уничтожить все. Уничтожить все это бессмысленное дерьмо. Устроить теракты, убить всех людей, разрушить все города, сжечь все леса, разорвать планету, сжать до точки всю вселенную, схлопнуть ее. Убить самого себя мне уже недостаточно. Я не просто хочу умереть, я хочу не быть. Я хочу, чтобы я никогда не был. Это совсем другое. Если я просто умру, все равно станется так, что свою жизнь я провел в абсолютной бессмысленности, в пустоте, притворяющейся чем-то большим. Я хочу небытия. Вечного. С начала времен и до их конца. Возможно, так проявляется желание прийти к единственной возможной цели, к единственному, что имеет значение. К какому-то первоначалу. К пустоте. Все, в конце концов, закручено на желании заполнить пустоту или желании вернуться к пустоте. Бессмысленность – это ничто, а ничто – это уже что-то. И что я имею? Мне приходится придумывать оправдания, потому что я все-таки взращен внешним миром. Мне приходится. Если бы его не было, я бы был свободен. Мне не приходилось бы выворачиваться. Спасибо за внимание».
После этой тирады голос всхлипнул и выключился.
Во второй раз он предался рассуждениям маркетингового толка:
«Внимание-внимание всем посетителям! Я напоминаю, что наш магазин называется «Мир спортивной обуви черного цвета»! И это ужасное название. Какой идиот мог назвать магазин так? И что за придурок нанял на должность голоса громкой связи человека, который задумывается об этом и, что самое страшное с рекламной точки зрения, делится своими измышлениями с посетителями? Я бы никогда не назвал свой магазин планетой или миром. «Планета обуви», «Мир дверей», «Вселенная тапок». Все эти потенциальные параллельные измерения представляются мне в высшей степени скучными местами. С другой стороны, «Мир дверей» – довольно философское название, это нельзя не признать. Конечно, вряд ли хозяева подобных магазинов имеют это в виду, но если дверь здесь – это метафора выбора, то я могу только поаплодировать такой тонкой отсылке к Кьеркегору и вообще всему экзистенциализму. Но «Мир спортивной обуви черного цвета»? Мои познания в философии слишком скудны, чтобы оценить это название. Хотя, возможно, оценивать там нечего, а я был прав, и это название – полное дерьмо. Спасибо за внимание».
Я так и не понял, к чему он это сказал. Пока я соображал, имеет ли все это вообще какой-то смысл, громкая связь опять зашипела, и голос обратился ко мне, – а мне почему-то стало казаться, что обращается он ко мне персонально, – с дополнением:
«Кстати! Я вот что вспомнил... Как-то раз я ходил по магазинам со своей матерью. Я был в достаточно благосклонном расположении духа, потому что моя роль заключалась в «тягловой мулости», грубо говоря, я просто помогал маме таскать сумки, что, безусловно, намного спокойнее, чем быть манекеном для наглядного отображения маминого видения хорошего мальчика, красивого и модного в достаточной степени, чтобы все девочки бросали своих нерях и липли ко мне, как перья к смоле. И, праздно блуждая по отделу женской обуви, я обратил внимание на то, что она, женская обувь, чертовски интересная. С точки зрения смелости и даже агрессивной броскости дизайна. Мне запомнились две прекрасные модели. Во-первых, чудесные сандали, полностью покрытые перьями. Совсем полностью, такими маленькими перьями, похожими толи на крупную чешую, толи на мелкую черепицу. Видимо, это были укороченные вороньи перья, но я не уверен, я не орнитолог и даже не модельер. В любом случае, увидев их, я потом полчаса пытался припомнить, не было ли у греков мифа об оброненных Гермесом сандалиях. В конце концов, я пришел к выводу, что у греков такого безвкусного божества быть просто не могло, разве что в роли шута, который обречен на вечные попытки пройти фейс-контроль на Олимп. Во-вторых, также сандали, видимо, олицетворяющие собой представление своего создателя о «панковости». Они выглядели как обычные уличные тапки, на верхней части которых было несколько рядов хромированных шипов. Острые, я трогал... Мне стало завидно, ведь у мужчин вряд ли когда-то будет такая многофункциональная обувь, которой можно в случае надобности и по мордасам кому... В качестве самообороны, естественно. Очень удачная модель для молодых девушек, которые в силу своего разухабистого образа жизни и вульгарных вкусов в одежде имеют большие потенции для становления в качестве жертвы сексуальных преступлений. Когда я поделился с матерью своими мыслями, она отстраненно и с абсолютно серьезным лицом сказала, что ими еще мясо можно отбивать и спину чесать. Мне это показалось остроумным, но мамка не поняла моего восторга и все-таки приобрела такие. В прошлом году, спустя несколько лет заключения в гардеробном шкафу, эти сандали увидели свет и были забракованы для ходьбы по причине маленького размера и, следовательно, волочащейся по песку, – а песок в тех местах, откуда я родом, – это основной материал уличного покрытия, – пятке. Так они превратились в игрушку для нашей собаки – французского бульдога, любящего кататься спиной по вещам, не знаю уж, что это за фетиш у него был. Выкинуты они были только после того, как наш пес в кровь разодрал себе губу, пытаясь разгрызть эти тапки. Однако, у меня есть подозрение, что на прозаической помойке их история не закончилась, и они еще не раз участвовали в бомжовьих драках в качестве кастета или дубинки. Спасибо за внимание».
Этим монологом голос по другую сторону громкой связи вызвал во мне приступ жалости, я подумал, что он принадлежит человеку одинокому и сильно скучающему, который говорит просто для того, чтобы звуком собственной речи отпугнуть окружающую его пустую тишину.
В размышлениях об одиноком человеке и холодных стенах, которые не хотят отвечать, я незаметно для самого себя дохожу до конца полок и останавливаюсь перед стеной, полностью состоящей из картонных коробок, таких же кислотно зеленых, как и все остальное в этом магазине, и с белой минималистичной эмблемой на боку. В обоих направлениях стена бесконечна. Я стою перед ней, как Буридан перед стогами, и вяло размышляю над ослиной дилеммой.
Что-то не дает мне покоя.
Мне неуютно, но я не могу понять, почему.
По спине пробегает волна холодной дрожи. Внутри зарождается ощущение подопытности. Что-то изменилось, условия как-то поменялись, и я должен на это как-то отреагировать, но я не знаю, как, потому что не понимаю, что случилось.
Стена тянется в обе стороны и, будто бы закругляясь, заходит за бесконечно отдаленные от меня ряды полок. Подвоха в ней я не вижу.
Я замечаю, что сердце в груди бьется слишком отчетливо, гулко и глухо, напористо.
Я оборачиваюсь и вижу только проход между полками, по которому я сюда и пришел. Сейчас по нему бродит тень-покупатель. Волочится вдоль рядов одинаковых кроссовок и иногда останавливается, видимо, пытаясь подобрать что-нибудь себе по душе.
Я делаю шаг назад и вжимаюсь в стену. Спиной я чувствую слабую вибрацию, и до меня доходит.
Музыка, достаточно непритязательная, чтобы восприниматься скорее в качестве ощущения этого места, чем его сопровождения, равномерная настолько, чтобы забываться уже во время прослушивания и оставлять после себя только чувство приятной размеренной прогулки, неброская, как чистый воздух, в общем, классическая магазинная музыка, единственное предназначение которой – не отвлекать покупателя от покупки, стала меняться. Ломаться. Ритм стал более замысловатым и непоследовательным. Часть ударов стала падать на другую долю, запаздывать или вообще пропадать. Скромные до полной безликости инструменты уступают место чему-то более агрессивному и веселому. Какому-то волнообразному лязгу, похожему на визг гнущегося полотнища ручной пилы. Это не похоже ни на какой инструмент.
Мне закладывает уши. Я пытаюсь прислушаться к сердцу и понимаю, что оно резонирует с до тупости монотонной басовой партией.
Туун, туууун. Тун-тун.
Два длинных удара, пауза, затем два коротких.
Музыка становится громче. Темп нарастает. Ритм превращается в отрывисто-дерганную пародию на какой-то марш.
В этом ритме тень покупателя и тени-кроссовки тоже дергаются и рябят, как изображение на ненастроенном телевизоре.
Коробки толкают меня в спину.
Я снова поворачиваюсь к ним. Они танцуют. Выскакивают из стены и задвигаются обратно, каждая в своем темпе и ритме. Огромный темброблок. Картонный эквалайзер. Кроссовки внутри коробок стучат, дополняя всю мелодию.
Удостоверившись, что я обратил на нее внимание, музыка отбрасывает все притворство и начинает играть в полную силу.
Предынфарктный бас дополняется аритмией сухих снейров. Космически-металлическому гулу гнущейся пилы подыгрывает примитивная партия двух высоких электронных нот. На передний план выходят сэмплированные звуки офисной техники – основной мотив задает жужжание сканера, ему подыгрывает гул принтера и шелест проходящей сквозь него бумаги, по бумаге шуршит шариковая ручка, вырисовывая кардиограмму парашютиста под спидами, каждый такт, укладывающийся в цикл сканирования одного листа, оканчивается резким и мощным ударом Большой Круглой Печати по подписанному документу, чьи-то быстрые пальцы стучат по клавиатурам, чьи-то нервные ручки стучат по столам, а солирует хор телефонных звонков, гудков и пищания, оповещающего о том, что абонент разговаривает или находится вне зоны действия сети.
Меня пробивает дрожь. Колени подкашиваются. Мне хочется выть. Я в панике. Я в истерике. Но я не знаю, что делать, поэтому просто смотрю на то, как коробки сходят с ума, почти вылетая из стены, как с них слетают крышки, как из них выпрыгивают кроссовки и как кроссовки застревают между коробками.
Кроссовки падают на пол и дрожат там, бьются в припадке. Под стеной уже навалена целая куча агонизирующих кроссовок. Они рябят и искажаются, но продолжают скакать, как рыба на песке.
В глазах темнеет, кажется, что я сейчас провалюсь в обморок.
Последней соломинкой оказывается вокал. Замиксованные сэмплы голосов моего начальника и коллег, искаженные электронными эффектами. Они перебиваются скретчами и взвизгиванием вертушек.
«Сделай – умри. Сде-сделай – умри (к утру-у).
Сделай – умри. Сде-сделай – умри (чтоб завтра).
Сделай – умри. Сде-сделай – умри (у меня).
Сделай – умри. Сде-сделай – умри (на столе).
Сроки. Сроки-сроки.
Все сроки проебаны, где ты был в выходные?
Срочное. Задание.
Ночуй здесь, ебись, как хочешь, но чтобы было.
Умри, но сделай, чтоб кровь из носу.
Связывайся, проси, умаляй, усрись, но
Чтобы к вечеру все было готово.
Мой рабочий день кончился. Где ты раньше был?
Может, ты хочешь уходить ровно в шесть?
Я не вижу блеска в твоих глазах.
Я в твои годы и в ночь, и в день
Пахал-па-па-па-па-пахал.
Работай и работай, чего еще надо?
Все условия, теплое кресло и кабинет.
В твоем возрасте тебе еще рано
Сметь строить недовольный еблет.
Ходишь, как обосрался, я в твои года летал,
Туда-сюда, ботинки горели.
О чем ты думаешь? О чем тебе вообще думать?
Рабочий день – каждый день недели.
Заработай выходные.
Заработай обед.
Заработай уважение.
Заработай право думать о чем-то, кроме работы.
Докажи, что ты не мусор.
Заработай право быть человеком.
А ты как думал?
Заработай крышу и еду.
Заработай одежду и отопление.
А ты как думал?
Можно просто так жить?
Можно быть человеком с рождения?
Можно претендовать на счастье просто так?
Это наглость – иметь право на еду.
Еду надо заработать.
Это хамство – не быть мусором.
Звание человека надо заработать.
Это инфантилизм – надеяться на счастье.
Счастье – это усталость и ничего больше.
Счастье – это то, что все называют счастьем.
Ты должен заработать счастье.
То счастье, которое все называют счастьем.
Ты можешь самореализоваться, только принося пользу обществу, ты никто без него, ты мусор, грязь, отброс. Ты полезен только как инструмент. Ты имеешь право на существование только в качестве шестеренки.
Ты – товар.
Ты – потребитель.
Ты – показатель эффективности рыночной системы.
Ты – ее часть.
Ты должен хотеть, как все.
Ты должен хотеть, что все.
Ты должен заработать, как все.
Иначе – ты никто.
Радуйся, что встаешь в семь, а не в пять.
Радуйся, что работаешь до десяти, а не до трех.
Радуйся, что заработал геморрой, сидя в кресле, а не разгружая вагоны.
Разница принципиальна.
Будь благодарен, ведь ты можешь позволить себе питаться трижды в день.
Будь благодарен, ведь ты можешь позволить себе ходить не в рванье.
Будь благодарен, ведь ты можешь позволить себе теплую кровать.
Будь благодарен.
Ты должен молиться со слезами радости на глазах.
Ты должен жопу рвать и плакать в приступе благодарности.
Как ты смеешь считать за счастье что-то другое?
Расскажи шахтерам, как тебе тяжело.
Миллионы мечтают оказаться на твоем месте.
Миллионы пашут, как кони, за хуй в томате, а ты нос воротишь.
Миллионы в очереди стоят, пока ты жопу протираешь.»
В какой-то момент я понимаю, что стою на коленях. Я пытаюсь сжать пальцами пол, потому что даже так мне кажется, что я сейчас упаду. Меня мутит и воротит. Я хочу домой.
Голоса орут на меня все громче и громче. Голоса орут у меня прямо в голове, разрывая ее на части. Они повторяют одни и те же фразы. Они никогда не замолчат. Они убьют меня. Сожрут и не подавятся.
Меня вдавливает в пол. Я прижимаюсь лбом к кафелю и закрываю голову руками. Я чувствую, что кафель мокнет под моим лицом.
Я противен сам себе. Я чувствую себя сломленным и сломанным.
Я хочу, чтобы все это закончилось.
Я хочу умереть.
Я хочу домой.
Я пресмыкаюсь перед презрением к самому себе в луже собственных крокодильих слез и сквозь кирпичную какофонию взрослой истины слышу свой сопливый сип: «Пожалуйста, я хочу домой, заберите меня, заберите меня домой», – и от этого мне становится только тошнее, я становлюсь себе только противнее.
Коробки, уже потеряв всякий ритм, просто вылетают из стены, обрушиваются на меня картонным градом, кроссовки бьют меня по спине и голове.
Я поднимаю взгляд и вижу полуразрушившуюся стену, выглядящую, будто в нее вмазалась чугунная баба для сноса домов. Сквозь дыры, откуда выпали коробки, я вижу знакомое помещение – моя квартира. Меня охватывает припадочная надежда. Я вскакиваю с колен, распинываю кучи агонизирующих кроссовок, со всей силы впечатываюсь в стену. Оставшиеся в ней коробки выпрыгивают мне прямо в лицо, бьют со всей силы. Я отплевываюсь, отталкиваюсь, отлавливаю их и вырываю из стены. Откидываю в сторону и, наконец, падаю к себе домой.
Тишина. Темнота.
Ты лежишь на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
Я лежу на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
Ты зарываешься в нее все глубже.
Я зарываюсь в нее все глубже.
От жара собственного дыхания у тебя слипаются глаза.
Я хочу спать. Уснуть навечно и больше не просыпаться.
Ты вжимаешься в подушку все сильнее...