Рассрочкоязычие⁠⁠

Вначале было Слово, и Слово было — Пуш. И вибрировал он в 03:14 на прикроватной тумбочке, прошивая черепную коробку холодным синим светом экрана, и гласил: «И возжелал он кроссовки не по средствам, и явился ему пуш в ночи: НЕ КОПИ, СПЛИТУЙ С НАМИ!»

Слова больше не принадлежат тебе, чувак. Твой рот — это арендованный слот в экосистеме, твоя гортань — терминал бесконтактной оплаты, твои голосовые связки вибрируют строго по тарифу «Оптимум». Они выпотрошили словарь Даля, набили его пенопластом, розовыми соплями и коллекторскими протоколами, зашили гнилыми нитками и засунули тебе в глотку. Ты думаешь, ты разговариваешь? Хрен там. Ты генерируешь транзакционный шум.

Утренний колокол бьёт по сетчатке. Паства Свидетелей Святого Сплита и Адептов Зелёного Купера падает на колени перед олеофобным стеклом. Время утренней литургии. Большой палец в судорожном треморе гладит икону смартфона: свайп, тап, тряска. Потряси смартфон, сука! Тряси сильнее, как эпилептик на паперти, вытряхивай цифровые Апельсинки из пластикового неба! Тебе сорок лет, у тебя простатит, грыжа в пояснице и две трети жизни позади, а ты стоишь в трусах посреди хрущёвки и дёргаешь рукой в воздухе, чтобы натрясти виртуальных Морковок на скидку в три рубля для покупки двухслойной туалетной бумаги!

На кухне пахнет горелым маргарином и безнадёгой. Жена стоит у раковины, её лицо подсвечено красным баннером просроченного платежа. Она открывает рот, пытаясь вспомнить человеческую речь, и выдавливает: — Дорогой, нам нечем платить за коммуналку!

Я смотрю на неё сквозь сетку дополненной выгоды, челюсти сводит от бодрого, стерильного, пластмассового оптимизма, который впрыскивают прямо в лимфу через пуш-уведомления:

— Не душни, зая! Сейчас залезем в Кубышку, сплитанём макароны по акции, долямим куртку малому, потрясём Апельсинки, спишем Спасибки, а вечером я выйду на четырёхчасовой слот по фиолетовому кэфу, закрою дейли-квест в Плюсе и апгрейдну наш семейный Прайм!

Понимаешь красоту момента? Бабушкина «кубышка» — глиняный горшок в подполе с заныканными на чёрный день червонцами — теперь означает: «Возьми у банка под шестьдесят годовых до пятницы и продай почку в грейс-период». «Заначка» — это больше не твоя мятая тысяча в томике Есенина, это удавка овердрафта, смазанная вазелином с запахом бабл-гама. Воровской фарт «жить на долях» перекочевал в светлые офисы: долямим, пацаны, четверть на бочку, остальное спишем с мясом каждые две недели! А «Плайти»? Выплюнь это слово на ладонь и посмотри, как оно извивается: ублюдочный гомункул из «плати» и «play». Поиграй в оплату, малыш! Зайди в «Плюс Сити», построй виртуальный пряничный домик из своих реальных долгов, закажи лапшу в Лавке, сплитани сырок, дрессируйся, пускай слюну на лампочку кэшбэк-рулетки!

Я выхожу из подъезда за хлебом. Просто купить буханку чёрного. Но улицы больше нет — асфальт свернулся в бесконечную ленту маркетплейса, и я проваливаюсь прямиком в Кассовое Чистилище.

Белый стерильный зал без стен и потолка. Очередь из бородатых мужиков в татуировках, суровых слесарей и седых женщин с авоськами. Все они стоят по стойке смирно перед гигантским пульсирующим Алтарём Самообслуживания и тонкими, сорванными голосами из ясельной группы вымаливают прощение. Здесь нет паспортов — только твой единый ID, выжженный на роговице. Здесь нет совести — вместо неё в груди тикает счётчик Кредитного Потенциала. Здесь нет первородного греха — есть только необеспеченный овердрафт в Заначке и просроченные сплиты в Бюро кредитных историй.

Передо мной двухметровый дальнобойщик с кулаками как кувалды стоит на коленях перед биометрической камерой и плачет: — Спишите спасибки... ну пожалуйста, спишите спасибки... А механический голос свыше, ласковый, как скальпель педиатра, отвечает ему из динамиков: — У вас мало спасибок, грешник. Благодарность обесценена. Будете доплачивать рублями или оформим Супер Сплит на душу с передачей данных в преисподнюю?

Моя очередь. Я кладу на стеклянные весы Страшного Суда буханку хлеба. Лазерный луч рассекает меня от темени до паха. На экране всплывает вся моя подноготная: каждое неоткрытое пуш-уведомление, каждый пропущенный дейли-квест, каждая попытка купить воду за наличные без привязки к экосистеме.

— Исповедуйся, — гудит терминал, и из щели чекоприёмника ползёт бесконечная белая лента моих прегрешений. — Почто не улучшил Сплит свой до Супер Сплита? Почто не крутил рулетку Выгоды в полночь? Почто залез в Кубышку и усомнился в Плюшках?

Я хватаюсь за края пластикового алтаря, пытаюсь крикнуть на старом, мёртвом русском языке: «Я просто хочу жрать! Дайте мне хлеба за деньги! Настоящие деньги!» — но язык во рту набухает, превращается в тёплый резиновый жетон лояльности. Гортань спазмирует, перестраивая фонетику под пользовательское соглашение, которое я подписал не глядя, поставив галочку в квадратике три года назад.

Вместо проклятий из моей глотки вырывается радостный, стерилизованный поросячий визг: — Оплачу улыбкой! Подели! Долями! Сплитануть на четыре части без переплат! Списать Апельсинки! Хочу больше Плюшек!

Камера биометрии щёлкает затвором. Зелёная галочка загорается прямо у меня во лбу. — Одобрено, — шепчет Чистилище. — Первая четверть вашей жизни списана успешно. Следующее списание — через две недели. Не забудьте потрясти смартфон перед сном. Аминь.