Раньше и Теперь
Раньше…
…в прериях всегда протяжно воют ветра. Они погоняют
бесчисленные стада песка и пыли, пробираясь сквозь засохшие заросли кустарника
и выгоревшей на солнце травы. Здесь жизнь замирает сама по себе, просто
задумавшись, можно уйти настолько глубоко в себя, что уже не хватает дыхания,
чтобы вынырнуть на поверхность. Здесь мудрецами становятся поневоле…
Даже засохшие колючки, пробивающиеся сквозь морщины сухой
почвы, способны раскрыть тайны мироздания. Сюда приходят либо дряхлые старцы,
те самые тщеславные искатели сути всего, которым так важно созерцать даже
собственную кончину, в отличие от остальных людей, смиренно принимающих конец
своих мирских забот, корректно отвернувшихся, от, бьющегося в экстазе
облегчения, разлагающегося тела; либо же это охотники, великие храбрецы,
которые хватают за хвост пролетающие над пустыней кометы и выпивающих залпом,
не морщась, настойку пейотля.
Стук копыт – ритм сердца прерий. Неистовое, бешенное, с ним
пустыня оживает, и так же умирает, стоит заглохнуть в горах последнему отголоску эха. Всему живому
здесь силы придает страх… Страх не умереть, не высохнуть от жажды, рассыпавшись
пылью по обочине на перекрестке… Страх встретиться со змеем, тем самым, за
которым так безуспешно охотился Мельбрунский бунтарь, завсегдатай Виски-бара, он
проиграл. Змей стальным позвоночником тянется с юга на север, вгрызаясь в
сердцевину земли, перемалывая мощными челюстями все живое на своем пути. Не дай
вам Бог, оказаться с ним один на один… быть убитым – покажется вам счастливым
избавлением по сравнению с этим. Вы будете раздавлены, перемешаны и развеяны по
всем сторонам света так, что едва ли кто-то сможет отличить ваши воспоминания о
первой любви от левой лодыжки. Змей – король пустыни. У него, как и у каждого короля, есть своя свита, состоящая из омерзительного
похмелья и головной боли. Говорят, тело его - затвердевшая дымка косяка,
раскуренного вождем местных аборигенов в насмешку над белым человеком. Но
мудрецы уверены, чешуя его сплетена из шепота, тех обиженный и угнетенных ,
кому довелось слать проклятья на род человеческий.
Только здесь с твоего лица не сходит улыбка, а в глазах
отражается бесконечная дорога на запад, бесконечная дорога домой. Ты двигаешься
бесшумно, словно паря в футе над землей, но каждый твой шаг шпорами беспощадно
впивается в тело земли, оставляет хозяйские метки на преданных быках. Прерия –
твое стадо, послушное и многочисленное,
покорно следует за своим пастухом, подчиняясь беспрекословно, и с каждым ударом
кнута лишь укрепляясь в своей верности.
Ты вдыхаешь свободный воздух, ветром и пылью обдает твой
гордый стан. Выпрямившись в полный рост, окидываешь взором бескрайние просторы,
волосы, небрежно развевающиеся на ветру, рисуют узоры, тонкой вязью покрывая
страницы походного журнала, память о тебе в этих краях должна храниться вечно. Ты
– воплощение свободы, это то, чем богата эта страна, то, зачем сюда тянутся
караваны ростовщиков, жаждущих выторговать у пустыни хотя бы частицу ее, чтобы перепродать
тем, кто закован в стальные цепи городов.
Кожаный плащ плотно прилегает к стройному телу, он пахнет
дорогой и сладким ромом, прочные доспехи, защищающие от непогоды, когтей диких
зверей и вражеских пуль. Под ним трепещет нежная, незащищенная душа, которая
спустя даже столько лет по-прежнему, по-детски, со страхом и восторгом оглядывает
бесконечно тянущиеся вдаль жилы троп. Руки сжимают старый винчестер 1887 года, крепко, словно
любимого, которого не при каких обстоятельствах нельзя отпускать – сорвется в
ущелье. Он нежен с хозяйкой: не утяжеляет ее путь, не натирает плечо ремнем, не
врезается прикладом, но беспощаден с врагами! У каждого монстра есть свое
слабое место, под толстой броней, за частоколом зубов, изливающимися реками зла
и похоти – есть место, размером с горошину, лишь дотронувшись до которого,
можно повергнуть самого дьявола в ужас. Змей боялся только одного – пулей калибра
44-40.
Ты одним движением вскидываешь ружье, упираешься прикладом в
плечо, затаив дыхание, наводишь ствол по направлению цели.Улыбка играет на лице. Это так просто и
приятно, все это твое – целый мир! Достаточно нажать на курок… и огромная туша
буйвола, выдувающего хрусталь, за добрую тысячу шагов от тебя, безжизненно
рухнет назамелю. Ты не торопишься
спускать курок, у тебя есть целая вечность для этого, можно насладиться
моментом. Ты улыбаешься, даже посмеиваешься над этим неуклюжим созданием,
безусловно, он будет крайне раздосадован своей смертью, ведь вся работа
насмарку. Та ваза, которую он с усердием выдувал с самого утра, так и не будет
доделана, а еще, что очень вероятно, разобьется под обессилившим телом. Будь
буйволы немного порасторопнее, ни за что бы не позволили странникам, вытворять
с собой такие шутки, над которыми, кстати,смеются только они одни, ну и разве что, вечно кружащие над головой,
стервятники.
Ты опускаешь ружье, не время для забав. Лицо серьезно и
сосредоточенно. Все вокруг стихло и напряженно, словно струна, в отчаянье
выгибаемая до предела коротко-стриженным бродягой, выходцем с узких улочек
северной Каролины, перед тем моментом, как его проглотят черные псы. Пустыня -
деревянный корпус старой гитары, сколоченный из досок сигаретного ящика,пронизанная тропами струн и пропастями ущелий
по обе стороны узкого грифа. Она так же проста и узнаваема, в каждом из своих
уголков, словно квадрат блюзовой прогрессии, но так же не приемлет абсолютных
повторов – каждый шаг подобен танцу, регтайму, в своей вечной
импровизации.Лишь научившись виртуозно
балансировать между субдоминантой и тоникой, насмехаясь над дьяволом, злобно
оскалившим свою морду внизу пропасти, лишь тогда можно понять местный дух
свободы, и тебя.
Тонкие пальцы ладоней, затянутые в кожу, зажимают аккорды на
стволе ружья. Бархат волос, вырывающихся из под десятигаллонки, которые словно
руки манят к себе, обещают крепкие объятия и ночи безмятежного сна. Высокие
поножи сапогов защищают нежную кожу ног, самое прекрасное до чего можно
дотронуться вэтом мире. На лице играет
легкая улыбка, понимающая и ласкающая слегка изогнутой дугой. Глаза, в которых
отражаются мириады звезд ночного неба, столь же мудры и вечны, смотря в них,
перестаешь верить в смерть, хочется рассмеяться в ответ любому, кто скажет, что
жизнь может закончиться – она здесь и сейчас, в этом моменте, в вечности…
Невозможно смотреть на тебя, не склонив головы, как перед самым благородным и
прекрасным созданием творца. Душе твоей
тесно в этом теле, она рвется наружу, подхватывает хрупкую фигурку, кружит в
беззаботном танце, оберегает словно ребенка, не давая упасть, поранить себя
хоть как-то.
Когда кромка пустыни чернела у самых западных пределов,
жизнь в Прерии замирала. Буйволы застывали со стеклянными глазам, вазы со
звоном разбивались о безжизненные камни. Но это длилось только мгновение,
слишком хорошо знали местные обитатели, предвестники чего являются эти
знамения. В следующий момент в земле отдавалось первое гулкое эхо, словно
где-то там, в глубине разверзлись врата ада, и само зло понеслось наружу. Стадо
быков срывается с места, они несутся прочь, и в своей уверенности умчаться
отсюда как можно дальше, врят ли кто-то смог бы их остановить.
Тем временем горизонт заполняется все больше тьмой, приходит
в движение, лучи закатного солнца, вырывающиеся из-за самой кромки, едва заметны.
Ты неподвижна, вглядываешься вдаль, на лице играет легкая ухмылка. Ты тоже
уверенна с чем столкнулась, так долго искала его, что люди даже стали
завидовать твоему везению, избегать с ним встреч. Темная длинная тень
отделилась от сумеречной тьмы, блуждающая из края в край, она двигалась в
конкретном направлении. Змей уже почувствовал запах добычи. Огромная туша,
словно горы сложенные в горизонтальном положении, испещренная отметинами лиц и
рук всех тех, кт о не устоял (тех, кто бы устоял, не было).Тебя не страшит вид зверя, одной рукой бы ты,
Богиня, усмирила это зло. Но приклад снова у плеча. Глаз блуждает в поисках
цели, рука послушно ведет следом за ним ствол. Тебя обдает холодом,
приближающейся угрозы, он не просто рушит землю и измельчает камни, он сминает
пространство: звезды, небо, время, чувства, запахи, звуки – все это приходит в
негодность там, где проносится тело Змея. Он чужд всему этому, соприкоснувшись
с ним, ничто живое, таковым больше считаться не может.
Ружье замирает в твоих руках, взгляд задумчив и сосредоточен, в нем затаился
замысел, потягаться хитростью со зверем, перехитрить животные инстинкты –
вотглавная цель любого охотника. Змей
видит оружие, он боится, страх ему не чужд, все его желание сконцентрировано на
тебе, завладеть тобой, чистой душой, сомкнуть ее в своей темнице навеки,
наслаждаться новой забавой, переваривая кусочек за кусочком в бесконечном
лабиринте кишечника. Но ружье и пуля калибра 44-40 – то, что способно лишить
его жизни, в твоих руках. Он обречен, кидается вперед, ненависть к тому, кто
убьет его, ускоряет многократно движения. Но за мгновение до броска ты
опускаешь оружие. Смотришь в глаза змею. Смеешься. Туша обрушивается сверху …
Прерии больше нет. Он проглотил все. Пустота…Зверь неподвижен. Ему больше
некуда ползти. Все тропы внутри него, проглочены.
Но Ты жива, Змею не одолеть тебя. Но никто не видит тебя.
Прерий больше нет. Никто не знает, где сражается охотник теперь…
Теперь…
…представь себе мир, лишенный света. Представь, что больше
нет ни любви, ни добра. Представь, что больше никто не верит в Творца.
Представь себе людей лишенных смысла и желания жить. Представь, что все во
тьме…
Ты берешь в руки карандаш и тьма отступает. Начинаешь
рисовать: солнце, храм, лица люде
…в прериях всегда протяжно воют ветра. Они погоняют
бесчисленные стада песка и пыли, пробираясь сквозь засохшие заросли кустарника
и выгоревшей на солнце травы. Здесь жизнь замирает сама по себе, просто
задумавшись, можно уйти настолько глубоко в себя, что уже не хватает дыхания,
чтобы вынырнуть на поверхность. Здесь мудрецами становятся поневоле…
Даже засохшие колючки, пробивающиеся сквозь морщины сухой
почвы, способны раскрыть тайны мироздания. Сюда приходят либо дряхлые старцы,
те самые тщеславные искатели сути всего, которым так важно созерцать даже
собственную кончину, в отличие от остальных людей, смиренно принимающих конец
своих мирских забот, корректно отвернувшихся, от, бьющегося в экстазе
облегчения, разлагающегося тела; либо же это охотники, великие храбрецы,
которые хватают за хвост пролетающие над пустыней кометы и выпивающих залпом,
не морщась, настойку пейотля.
Стук копыт – ритм сердца прерий. Неистовое, бешенное, с ним
пустыня оживает, и так же умирает, стоит заглохнуть в горах последнему отголоску эха. Всему живому
здесь силы придает страх… Страх не умереть, не высохнуть от жажды, рассыпавшись
пылью по обочине на перекрестке… Страх встретиться со змеем, тем самым, за
которым так безуспешно охотился Мельбрунский бунтарь, завсегдатай Виски-бара, он
проиграл. Змей стальным позвоночником тянется с юга на север, вгрызаясь в
сердцевину земли, перемалывая мощными челюстями все живое на своем пути. Не дай
вам Бог, оказаться с ним один на один… быть убитым – покажется вам счастливым
избавлением по сравнению с этим. Вы будете раздавлены, перемешаны и развеяны по
всем сторонам света так, что едва ли кто-то сможет отличить ваши воспоминания о
первой любви от левой лодыжки. Змей – король пустыни. У него, как и у каждого короля, есть своя свита, состоящая из омерзительного
похмелья и головной боли. Говорят, тело его - затвердевшая дымка косяка,
раскуренного вождем местных аборигенов в насмешку над белым человеком. Но
мудрецы уверены, чешуя его сплетена из шепота, тех обиженный и угнетенных ,
кому довелось слать проклятья на род человеческий.
Только здесь с твоего лица не сходит улыбка, а в глазах
отражается бесконечная дорога на запад, бесконечная дорога домой. Ты двигаешься
бесшумно, словно паря в футе над землей, но каждый твой шаг шпорами беспощадно
впивается в тело земли, оставляет хозяйские метки на преданных быках. Прерия –
твое стадо, послушное и многочисленное,
покорно следует за своим пастухом, подчиняясь беспрекословно, и с каждым ударом
кнута лишь укрепляясь в своей верности.
Ты вдыхаешь свободный воздух, ветром и пылью обдает твой
гордый стан. Выпрямившись в полный рост, окидываешь взором бескрайние просторы,
волосы, небрежно развевающиеся на ветру, рисуют узоры, тонкой вязью покрывая
страницы походного журнала, память о тебе в этих краях должна храниться вечно. Ты
– воплощение свободы, это то, чем богата эта страна, то, зачем сюда тянутся
караваны ростовщиков, жаждущих выторговать у пустыни хотя бы частицу ее, чтобы перепродать
тем, кто закован в стальные цепи городов.
Кожаный плащ плотно прилегает к стройному телу, он пахнет
дорогой и сладким ромом, прочные доспехи, защищающие от непогоды, когтей диких
зверей и вражеских пуль. Под ним трепещет нежная, незащищенная душа, которая
спустя даже столько лет по-прежнему, по-детски, со страхом и восторгом оглядывает
бесконечно тянущиеся вдаль жилы троп. Руки сжимают старый винчестер 1887 года, крепко, словно
любимого, которого не при каких обстоятельствах нельзя отпускать – сорвется в
ущелье. Он нежен с хозяйкой: не утяжеляет ее путь, не натирает плечо ремнем, не
врезается прикладом, но беспощаден с врагами! У каждого монстра есть свое
слабое место, под толстой броней, за частоколом зубов, изливающимися реками зла
и похоти – есть место, размером с горошину, лишь дотронувшись до которого,
можно повергнуть самого дьявола в ужас. Змей боялся только одного – пулей калибра
44-40.
Ты одним движением вскидываешь ружье, упираешься прикладом в
плечо, затаив дыхание, наводишь ствол по направлению цели.Улыбка играет на лице. Это так просто и
приятно, все это твое – целый мир! Достаточно нажать на курок… и огромная туша
буйвола, выдувающего хрусталь, за добрую тысячу шагов от тебя, безжизненно
рухнет назамелю. Ты не торопишься
спускать курок, у тебя есть целая вечность для этого, можно насладиться
моментом. Ты улыбаешься, даже посмеиваешься над этим неуклюжим созданием,
безусловно, он будет крайне раздосадован своей смертью, ведь вся работа
насмарку. Та ваза, которую он с усердием выдувал с самого утра, так и не будет
доделана, а еще, что очень вероятно, разобьется под обессилившим телом. Будь
буйволы немного порасторопнее, ни за что бы не позволили странникам, вытворять
с собой такие шутки, над которыми, кстати,смеются только они одни, ну и разве что, вечно кружащие над головой,
стервятники.
Ты опускаешь ружье, не время для забав. Лицо серьезно и
сосредоточенно. Все вокруг стихло и напряженно, словно струна, в отчаянье
выгибаемая до предела коротко-стриженным бродягой, выходцем с узких улочек
северной Каролины, перед тем моментом, как его проглотят черные псы. Пустыня -
деревянный корпус старой гитары, сколоченный из досок сигаретного ящика,пронизанная тропами струн и пропастями ущелий
по обе стороны узкого грифа. Она так же проста и узнаваема, в каждом из своих
уголков, словно квадрат блюзовой прогрессии, но так же не приемлет абсолютных
повторов – каждый шаг подобен танцу, регтайму, в своей вечной
импровизации.Лишь научившись виртуозно
балансировать между субдоминантой и тоникой, насмехаясь над дьяволом, злобно
оскалившим свою морду внизу пропасти, лишь тогда можно понять местный дух
свободы, и тебя.
Тонкие пальцы ладоней, затянутые в кожу, зажимают аккорды на
стволе ружья. Бархат волос, вырывающихся из под десятигаллонки, которые словно
руки манят к себе, обещают крепкие объятия и ночи безмятежного сна. Высокие
поножи сапогов защищают нежную кожу ног, самое прекрасное до чего можно
дотронуться вэтом мире. На лице играет
легкая улыбка, понимающая и ласкающая слегка изогнутой дугой. Глаза, в которых
отражаются мириады звезд ночного неба, столь же мудры и вечны, смотря в них,
перестаешь верить в смерть, хочется рассмеяться в ответ любому, кто скажет, что
жизнь может закончиться – она здесь и сейчас, в этом моменте, в вечности…
Невозможно смотреть на тебя, не склонив головы, как перед самым благородным и
прекрасным созданием творца. Душе твоей
тесно в этом теле, она рвется наружу, подхватывает хрупкую фигурку, кружит в
беззаботном танце, оберегает словно ребенка, не давая упасть, поранить себя
хоть как-то.
Когда кромка пустыни чернела у самых западных пределов,
жизнь в Прерии замирала. Буйволы застывали со стеклянными глазам, вазы со
звоном разбивались о безжизненные камни. Но это длилось только мгновение,
слишком хорошо знали местные обитатели, предвестники чего являются эти
знамения. В следующий момент в земле отдавалось первое гулкое эхо, словно
где-то там, в глубине разверзлись врата ада, и само зло понеслось наружу. Стадо
быков срывается с места, они несутся прочь, и в своей уверенности умчаться
отсюда как можно дальше, врят ли кто-то смог бы их остановить.
Тем временем горизонт заполняется все больше тьмой, приходит
в движение, лучи закатного солнца, вырывающиеся из-за самой кромки, едва заметны.
Ты неподвижна, вглядываешься вдаль, на лице играет легкая ухмылка. Ты тоже
уверенна с чем столкнулась, так долго искала его, что люди даже стали
завидовать твоему везению, избегать с ним встреч. Темная длинная тень
отделилась от сумеречной тьмы, блуждающая из края в край, она двигалась в
конкретном направлении. Змей уже почувствовал запах добычи. Огромная туша,
словно горы сложенные в горизонтальном положении, испещренная отметинами лиц и
рук всех тех, кт о не устоял (тех, кто бы устоял, не было).Тебя не страшит вид зверя, одной рукой бы ты,
Богиня, усмирила это зло. Но приклад снова у плеча. Глаз блуждает в поисках
цели, рука послушно ведет следом за ним ствол. Тебя обдает холодом,
приближающейся угрозы, он не просто рушит землю и измельчает камни, он сминает
пространство: звезды, небо, время, чувства, запахи, звуки – все это приходит в
негодность там, где проносится тело Змея. Он чужд всему этому, соприкоснувшись
с ним, ничто живое, таковым больше считаться не может.
Ружье замирает в твоих руках, взгляд задумчив и сосредоточен, в нем затаился
замысел, потягаться хитростью со зверем, перехитрить животные инстинкты –
вотглавная цель любого охотника. Змей
видит оружие, он боится, страх ему не чужд, все его желание сконцентрировано на
тебе, завладеть тобой, чистой душой, сомкнуть ее в своей темнице навеки,
наслаждаться новой забавой, переваривая кусочек за кусочком в бесконечном
лабиринте кишечника. Но ружье и пуля калибра 44-40 – то, что способно лишить
его жизни, в твоих руках. Он обречен, кидается вперед, ненависть к тому, кто
убьет его, ускоряет многократно движения. Но за мгновение до броска ты
опускаешь оружие. Смотришь в глаза змею. Смеешься. Туша обрушивается сверху …
Прерии больше нет. Он проглотил все. Пустота…Зверь неподвижен. Ему больше
некуда ползти. Все тропы внутри него, проглочены.
Но Ты жива, Змею не одолеть тебя. Но никто не видит тебя.
Прерий больше нет. Никто не знает, где сражается охотник теперь…
Теперь…
…представь себе мир, лишенный света. Представь, что больше
нет ни любви, ни добра. Представь, что больше никто не верит в Творца.
Представь себе людей лишенных смысла и желания жить. Представь, что все во
тьме…
Ты берешь в руки карандаш и тьма отступает. Начинаешь
рисовать: солнце, храм, лица люде
